Отчий дом (О.Д.)

Еврейская семья в Советском Союзе

Небольшое вступление

Передо мной лист бумаги с таким заглавием – темой объявленного конкурса Центром по исследованию и документации восточноевропейского еврейства при Еврейском университете в Иерусалиме. Мне хочется участвовать в этом конкурсе, т.к. эта тема вынашивается во мне уже давно, и она волнует меня.

О.Д. в данном случае – это колорит еврейской семьи в России, которой уже нет, но которая нам близка и дорога. Она осталась только в памяти нашего уходящего поколения с перспективой остаться навечно забытой.

Много потрясений перенесла семья О.Д. в России: ее убивали всякие банды в годы Гражданской войны (1917-20гг.), ее методично искореняли в 30-е, 40-е и 50-е годы, ее жгли и расстреливали немецко-фашистские палачи и, наконец, она сама по себе угасла во мраке ассимиляции всех последующих лет. Забыть все это невозможно. Судьба моего поколения – поколения евреев России – оказалась весьма сложной, а для многих – трагичной. Мы родились и провели детские годы в «черте оседлости» царской России. Революция 1917 года взорвала невидимые, но очень прочные стены этого огромного еврейского гетто и вместе с обломками этой невидимой стены разбросала нас по всей России, а многих и за ее пределы.

Если у старших поколений О.Д. – до нас – «черта оседлости» была чуть ли не особенностью их генов, то мое поколение, на котором «черта оседлости» закончилась, обрело новую особенность – «черту бродячества». И нас носило по просторам России, как ветер, как осенний лист. Это был не просто осенний ветер. Временами он становился ураганным, и он не только носил нас, но, порой, расшибал нас насмерть. Не утихли его порывы до сих пор, они продолжают бросать нас во все стороны и дай, Бог, чтобы поколения после нас не знали наших проблем. И все же, несмотря ни на что, беспокойные годы моего поколения не изгладили в нас чувство О.Д. и, когда гляжу на заглавие листа, перед моим взором проносятся, как кадры немого кино, картины из жизни О.Д., из жизни еврейского местечка Украины, где находился мой О.Д., из жизни родных, близких, просто знакомых, которые все вместе составляют содержание и фон моего О.Д..

Мне не хочется возврата к жизни старших поколений О.Д., я совсем не собираюсь и не намерен идеализировать ТУ ЖИЗНЬ.

Я полностью согласен с мыслью Б.Л. Пастернака, выраженной в его стихотворении:

«Пройдут времена, много великих

времен. Меня тогда уже не будет.

Не произойдет возврат ко времени

отцов и дедов, что, впрочем,

не является ни необходимым,

ни желательным.»

Сказано, как по заказу, и лучше не скажешь.

Вместе с тем, мне также не хочется, чтобы память о жизни О.Д. канула в безвесть, ибо тот буйный ветер, который волок нас по ухабам жизни, как бы лишил нас наших корней, образовав некое «белое пятно» в нашей истории. Наши дети – поколения нашего будущего уже теперь высказывают интерес к судьбе поколений их предшественников из О.Д., и они не простят нам «белых пятен», которые могут быть истолкованы как «темные пятна». Мы не должны забывать, что все вместе - все О.Д. вместе - составляют историю еврейства России, грозный и кровавый отрезок его истории.

Знаменательно, характерно, что тяга к познанию своих «корней» - корней старших поколений О.Д. - замечается у детей тех, кто остался в России и - параллельно, независимо - у тех, кто стал «американцем», «аргентинцем» или еще кем-то, уже в третьем, четвертом поколениях - и это нас еще больше обязывает. Возможно, что острое ощущение О.Д. еще и потому столь велико во мне, что очень рано оторвался я от О.Д. и прошел извилистый жизненный путь, связанный с моей специальностью морского инженера.

Родившись на берегу реки Случ (районного масштаба), где не раз тонул мальчишкой, пока научился плавать, меня занесло к берегам Черного, а затем Белого морей, оттуда до Каспийского, потом Берингова и Охотского морей и даже к берегам Ледовитого океана. «И на Тихом океане мы закончили поход» - поется в одной популярной русско-советской песне - там и я закончил свой трудовой путь.

Если сын мой родился на берегу Каспийского моря, а дочь - на берегу Черного моря, то выросли они на берегу Берингова и Охотского морей, и светили им радуги Северного сияния. Когда мои близкие меня спрашивали, как далеко на Севере я живу, то обычно подходил я к географической карте большого формата, раскрывал свои объятия (у меня рост 1м.79см.) и распростертые на карте мои руки - с Юга на Северо-Восток, через весь Советский Союз - были ярко иллюстрированным ответом на заданный вопрос, но старшие поколения О.Д. его не поняли бы, он не укладывается в масштабы «черты оседлости».

Теперь, добравшись до своего последнего берега, берега Средиземного моря в Израиле, все это легко вспоминать, сидя за столом в Бат-Яме, небольшом морском городке. Бат-Ям, в переводе на русский, значит Дочь Моря и, живя в 100 метрах от берега Средиземного моря, иногда просыпаюсь ночью от шума морского прибоя, а днем с пляжа доносятся дробные звуки ударов ракеток о мячики, которые своим однообразным и тупым звуком напоминают - издали - звуки африканских там-тамов. Здесь не увидишь заходящих или выходящих морских судов или рыбачьих судов - только флот, как мы говорили. Небо и горизонт здесь не прочерчиваются ажурными стрелами портовых кранов, непрерывно находящихся в движении. Здесь все находится в состоянии морского покоя - штиля (נוח).

Здесь я и попытаюсь воспроизвести в памяти беспокойно-кровавые годы моего Отчего Дома.

х х х

Родина моего Отчего Дома - Острополь.

Мало найдется в мире идишеязычных евреев таких людей, которым не знакомо имя Эршеле Острополера - его афоризмы, развлекательные хохмес, которые стали частью еврейского народного фольклора, а сам он )Эршеле( стал этаким Насреддином из Бухары в еврейском варианте. Однако, зная об Эршеле Острополере, лишь немногие знают о том, что легендарным является только он - сам Эршеле, а Острополь, реально существующее еврейское местечко на Украине, которое упоминается еще во времена Богдана Хмельницкого, этого украинского предтечи Гитлера в ХVІІ веке, который ныне возведен в «ранг» Советско-Украинского святого.

Вот в этом то местечке Острополь жили, умирали и похоронены многие поколения моего Отчего Дома. Там же родился и я - один из представителей )последних( О.Д., там провел свои детские годы и оттуда ушел «в люди», также, как мои братья и сестры, чтобы начать совсем новую жизнь, жизнь русских, американских, аргентинских евреев, дальнейшие поколения которых ничего не знают об Острополе, о жизни там старших поколений О.Д., имена которых они носят по еврейскому обычаю. Они также даже не слышали об Эршеле Острополере и его хохмес, ибо они перестали быть идишеязычными поколениями.

Находится Острополь на Украине в Хмельницкой области )так переименована бывшая Каменец-Подольская область, а центр области – древний город Проскуров – переименован в город Хмельницкий(, в Старо-Константиновском районе. До революции 1917 года это была Волынская губерния, губернский город Житомир. Через Острополь протекает река Случ )районного масштаба(, в которую впадают речки Белка и Гусак. Острополь – это собирательное название нескольких «кутков» – кварталов – с украинским и польским населением, но собственно Острополь был заселен только евреями. Жило еще пять еврейских семей в Старом Острополе, из которых одна семья – Бени дем мешумед )выкреста( а вторая – Ханци дер мешумейдисте )выкрестки(. Сам Беня умер евреем, а звали его мешумед, так как крестился его сын, которого звали в православии Микола )по-русски Николай(. Этот Микола крестьянствовал, и украинцы его уважали. Много лет он был председателем колхоза; почему-то при оккупации немцы его не трогали. Ханца ди мешумейдисте сама в молодости крестилась, и дети ее )три сына и дочь( ничего общего с евреями не имели. Больше того, все три сына оказались участниками банды, которая грабила и убивала евреев. Это было уже при Советской власти, в начале 20-х годов, когда при перестрелке с милицией )начальник милиции Салуха( все три сына Ханци были убиты, и тела их были выставлены для обозрения. Ходил и я туда смотреть, видел там Ханцу с дочерью, а из убитых запомнил ее младшего сына, рыже-красного крепыша, очень молодого, которого я, оказывается, знал.

«Представив» коротко Острополь, я должен оговориться, что теперь он не существующее, а существовавшее еврейское местечко, т.к. там не осталось ни одного еврея, даже на «развод», как говорят на Украине. Все еврейское население Острополя было расстреляно в 1941 году немецкими фашистами, остались те, кто до войны выехал в разные города СССР. Дома евреев частично сгорели в войну, а уцелевшие – разобрали соседи-украинцы и перенесли их в украинские кварталы (дома были деревянные, штукатуренные).

В 1955 году я приехал с Чукотки в отпуск, и меня потянуло съездить посмотреть Острополь, где не был много лет. Там жила только одна еврейская семья - Шайки Векслера, знакомого мне с детства, но через год и эта семья выехала. Из домов там уцелели дом Ихила дем блинден (Гладштейна), деда моего друга детства – Ицика Гладштейна, где была какая-то контора колхоза. В этом доме квартировал в 1920 г. Г.Ив. Котовский, которого евреи местечка хорошо запомнили и о котором речь будет впереди.

Уцелел дом богача и хорошего человека Ицика Черноморского; там был магазин потребительской кооперации. Уцелело еще несколько домов, где тоже были разные служебные помещения. Не уцелела ни одна улица. Вместо центра - дем марк (торговый центр),- где стоял большой ряд лавок с дверями на все четыре стороны, теперь был... бульвар. Не уцелело даже еврейское кладбище, где были похоронены многие поколения Остропольчан, в т.ч. мои мать и отец, бабушка и дедушка. Мне пришлось долго топтаться на месте, чтобы определить место, где стояли дом нашей семьи и дом деда. Исчезло само название - Острополь - и на карте Украины его больше нет.

Нуждаясь в метрической выписке перед выездом в Израиль, я обратился в 1975 году в сельсовет, адресуя письмо в Острополь. Мне ответил Староконстантиновский райисполком, что метрические книги Острополя не сохранились. Таким образом, теперь легендарным стал не только Эршеле, но и сам Острополь тоже, ибо ему не суждено больше возродиться.

Евреи Острополя были расстреляны возле Старо-Константинова. Прилагаю фото места, где они были расстреляны в чистом поле. В настоящее время на месте расстрела остропольских кдушим (קדושים) был построен большой памятник на средства, собранные среди родственников, близких и вообще выходцев местечка, живущих в СССР. Прилагаю фото. Ежегодно 9 мая в день Победы над германским фашизмом в Старо-Константинове у памятника погибших, собираются их близкие и выходцы из Острополя, которые приезжают сюда из Киева и Одессы, Москвы и Ленинграда, из далекого Ташкента и других мест Советского Союза. Прилагаю фото за 9 мая 1979 года.

В 1977 году была помещена в израильской газете «Наша страна» моя статья «Печальный закат м. Острополя», и случилось чудо: меня разыскали бывшие остропольчане - Литинецкие, которые уехали оттуда в 1923 году. Это были наши соседи через четыре дома, теперь они старейшие члены киббуца Дгания, где мы с ними вскоре встретились. Теперь это уже не одна семья, а целый род. Одна из них – Ципора Стерлин (по мужу) - моя ровесница - уже прабабушка. Но, когда она, выйдя мне навстречу улыбнулась, я узнал ту Фейгеле, мою соседку из Острополя. Узнал и и ее сестру Мейту-Мэри, а муж третьей сестры познакомил меня с хозяйством киббуца, которое поразило меня не меньше чем встреча с моими бывшими соседями. Не встретился только я с их братом - Моше Янкелем Литенецким - каким-то деятелем из датиим (религиозных), но я вспомнил, что еще в Острополе его преследовали в советской школе, где все мы учились, за то, что он носил пейсы.

В 1979 году встретил я еще две семьи выходцев из Острополя: Альтман, живущую в Меред Год-Ашарон, возле Тель-Авива и Лисак из Ришон-Лецион (РлЦ.). Говорят еще есть семья Гольцман, но встретиться не пришлось. Воистину земля стала тесная, и еврейские дороги ведут в Израиль. Правда, некоторые еще предпочитают старую классическую дорогу в Рим (эмигранты, едущие из СССР в США, Канаду и другие места, едут через Рим, где они ждут виз в те страны).

Тут мне хочется рассказать об одном эпизоде, связанном с семьей из РлЦ. На еврейском кладбище в Острополе жила семья погребальщиков. Главу семьи звали Тельця. Что это значит я по сей день не знаю, видимо, какое-то исковерканное имя. Сына погребальщика звали Авримел Тельцис, занимался он тем же, чем и его отец. Помню мальчика - босоногого, угрюмого вида - Срулика, жителя того же кладбища, внука Тельциса. И только в РлЦ., посетив семью Лисак, я узнал, что израильтянин из Ришона - Лисак - и есть тот самый босоногий мальчишка Срулик из рода Тельцис и что Лисак и есть фамилия рода Тельцис. Чудеса твои, Господи!

Описание Острополя будет неполным, если не описать парк местного помещика, графа Ледоховского. Этот парк расположен на берегу реки Случ, а с трех сторон он был окружен стеной из красного кирпича высотой метра три. До революции 1917г. Парк был терра инкогнито для всего окрестного населения и, только идя по дороге из местечка в Старо-Острополь, можно было, не останавливаясь, заглянуть издали через большие и красивые чугунные ворота. Мы попали внутрь уже летом 1918 года, когда жилые дома - одноэтажные палацы - несколько вместе - были уже полностью разрушены, и мы могли любоваться остатками стен, облицованных блестящей кафельной плиткой, и мозаичным полом, а также собирать обломки плиток и клавиши от рояля, которые валялись во множестве на полу. Кафельная плитка и клавиши от рояля были доселе невиданным для нас чудом, которое было тогда не увидеть даже в богатом доме Ицика Черноморского. Уцелели здесь только огромные конюшни, где вскоре сделали клуб и иллюзион - так называли тогда только-только зарождающееся кино, куда мы могли попасть, разжившись гривенником, но он редко попадал в наши руки.

Сам парк был в целости, и он нас поразил своей большой площадью, тенистыми аллеями, обсаженными конскими каштанами или белой акацией. Нравилась нам небольшая березовая роща близ реки, сиявшая своей белизной, и множество кустов сирени и жасмина, о котором мы пели песенку:

Жасмин - хорошенький цветочек,

Он пахнет очень хорошо.

Понюхай, миленький дружочек,

А правда, пахнет хорошо?

В парк мы ходили не через ворота, а через небольшой пролом в стене, сразу за мостом на Белке. Это была дорога к месту купанья, где в одном месте купались любители поплавать и где было довольно глубоко, а рядом была река с порогами – большими скалами - от берега к берегу, и там обычно купались женщины.

Начиная с 1918 года, парк стал излюбленным местом отдыха и купанья еврейского населения местечка; украинцы и поляки здесь почти не бывали.

Когда я в последний раз посетил Острополь в 1955 году, от стены вокруг парка не осталось и следа. Сам парк напоминал теперь не место отдыха, а унылый пустырь. Исчезли каштановые аллеи и акации, не осталось ничего от березовой рощи, от кустов сирени и жасмина. Все было печально до жути, до слез.

Но разве мог я пожалеть его, когда рядом ничего не осталось от местечка, от его людей? Не было больше родного дома, не было веселой еврейской детворы, постоянных посетителей парка. Не было Острополя вообще.

Нет. У меня слез для оплакивания парка не было.

Слишком много было слез.

х х х

ЕВРЕЙСКАЯ ОБЩИНА ОСТРОПОЛЯ

Описав Родину О.Д. - Острополь, надо поговорить об остропольчанах – согражданах поколений О.Д. - о еврейской общине Острополя.

Население местечка составляло около 2.000 человек и делилось оно на две основные группы: 1. Ремесленники – (בעלי מלאכות) и вообще люди, жившие трудом своих рук. 2. Торговцы всех степеней и люди, неизвестно с чего жившие; всех их называли בעלי בתים. Эти две группы составляли большинство еврейского населения, но, странное дело, живя рядом, они между собой не смешивались и, я не припомню ни одного случая «смешанного» брака. Даже молились они врозь и были отдельные баал-млохише клайзлех (молельни): шнайдерше, шистерше, шилехлах и другие.

После революции 1917 года, когда стала заметна политическая активность еврейского населения местечка, в сионистские организации записывались баалей-батим и их дети, а в бундовцы шли баалей-млахот.

Но вернемся к тому, что помимо основных групп населения - баалей-млахот и баалей-батим - были еще כלי קדש (клей-койдеш духовного звания) - раввин שוחטים (шохтим, резники), служки синагог. Были интеллигенты - провизоры, адвокат, врач и т.п. И торговцы, и ремесленники обслуживали помимо населения местечка еще украинское население окрестностей, которые, пожалуй, занимали главное место в их экономике. Такие ремесленники как портные, каменщики выезжали в воскресенье утром со своими швейными машинами, инструментом в окрестные села, где работали всю неделю, возвращаясь домой только в пятницу - на субботний день, чтобы в воскресенье снова уехать на работу. И так еженедельно. Большую роль в экономике местечка играли ярмарки-базары, которые собирались по понедельникам, на которые съезжалось много народу из окрестных сел. Здесь можно было купить все – от хозяйственной мелочи до лошади, коровы и т.п. На ярмарку выносили свои изделия ремесленники местечка, и выручка здесь кормила их всю неделю также, как и торговцев и прочих. Особенно мне запомнилась продажа на ярмарках православных икон, которые выставлялись целыми рядами еврейскими ремесленниками из соседнего местечка Любарь. Иконы раскупались во множестве и без всяких проявлений эмоций, только изредка можно было услышать злую реплику о «жидах и святых иконах». Ярмарка кормила основное население местечка и, если она почему-либо не состоялась (в основном по метео-причинам или в большие праздники, как еврейские, так и украинские) - это сказывалось на жизни населения местечка, большинство которого жило очень скудно, а немало - жило впроголодь; только в субботние дни наступала разрядка.

Думаю, что не было семьи, у которой не было халы, кусочка мяса-рыбы к субботнему дню. Даже нищие получали в пятницу утром необходимое ко дню субботы, обходя те дома, где им постоянно подавали, как-бы в порядке צדקה(цдака). К полудню, в пятницу, заканчивались все приготовления, закрывался «чулент», и люди начинали готовиться к встрече субботнего вечера. Кто постарше, особенно более ортодоксальные, шли в баню, где была микве, бассейн для ритуального омовения. Шли мужчины и женщины. Остальные, люди помоложе и дети, мылись дома. Баня с микве - мрачное, каменное и неоштукатуренное здание, на берегу реки Случ, находилась в бугдас, она была единственная в местечке и окрестностях, но выполняла, скорее ритуальные функции, чем гигиенические. Наконец, наступал вечер. Женщины зажигали субботние свечи, а мужчины - взрослые и дети - направлялись в синагогу, везде воцарялся субботний покой.

Субботний вечер. Все синагоги ярко освещены множеством свечей и переполнены молящимися, оттуда доносится пение חזן (хазан, кантор) и гул молящихся. Было в местечке несколько больших и ряд маленьких молитвенных домов, которые были расположены почти все в шилгас. Была Большая синагога, построенная вся из дерева, где очень высокий молитвенный зал был весь обшит деревянным тесом, который сходился наверху сводом, снаружи - наверху и с боков - были отделения для женщин - вайбершил. В коридор синагоги (ин пулиш) выходили двери нескольких шилелах (молелен) ремесленников - шнайдерше, ди керпенерс - шапошников и др., которые были пристроены к синагоге. Синагога была окружена с двух сторон невысоким кирпичным забором, образовавшим небольшой двор, заросший травой, куда обычно выходили молящиеся в перерывах и постоянно толкалась детвора. Через дорогу, на горке находился Бет-Мидраш (בית מדרש) - высокое здание из красного кирпича, а внизу под ним, на уровне горки - находился большой клайзл )молельня(. Немного выше Бет-Мидраш был а клойз )молельня(, тоже в деревянном здании, довольно просторном. Кроме этого, была Большая шил (синагога) на другой улице (ин дер эйберштер гас - верхней улице), к которой примыкали, если память мне не изменяет, также два клайзелех (молелен) и отдельные - для женщин. Все эти молитвенные дома и в обычные дни не нуждались в миньян (מנין), минимум в десять человек, а в субботние и праздничные дни были полны молящимися. В субботний вечер – фрайтог цу нахт - люди забывали на сутки свои цорес и заботы о хлебе насущем, они громко и радостно распевали молитвы, и не было им равных, когда они весело распевали לכו נרננה (вспомоёмте...).

Рассказав о синагогах, надо сказать и о כלי קדש - духовных пастырях общины. Раввином - последним в местечке- был Элимелех Коваленко /его называли просто Мейлах/, тогда еще совсем молодой мужчина симпатичной наружности. По случайности его однофамильцем оказался наш сосед, украинец - Коваленко дер хазирник, который занимался откормом свиней, делал и продавал ветчину, свиные колбасы и т.п. Зять этого Коваленко - отец Тимофей - был моим хорошим знакомым, а в 1935 или в 1936 гг. он отказался от своего сана. Такой однофамилец раввина вызывал постоянно насмешки местечковых остряков, которые непрочь были почесать языками, но это не мешало Мейлеху быть уважаемым в общине, несмотря на его молодость. В 1920 году, во время массового выезда евреев Острополя в Америку, раввин Мейлех Коваленко с женой (ее все называли просто ди ребецн), детьми - Перл, Мариам и Бука (наверно Барух) уехали в Америку, и больше я о нем не слышал.

Только в Израиле, при встрече с моими бывшими земляками в кибуце Дгания, я узнал, что он умер в Америке, а одна его дочь, якобы, проживает в Иерусалиме.

В местечке было четыре резника, о которых будет рассказано позже, в их числе был и мой дед (по матери) был также а шамес (служка), а габе (староста), но я их не помню.

Было в общине немало и зажиточных людей, из которых выделялись особенно Ицик Черноморский, очень богатый торговец, но очень хороший и уважаемый человек. Помню хорошо его красивую, очень славную жену Йохевед, его беленькую дочурку Полю и мальчика Люсю. Жена его умерла в 1918 или 1919 от тифа, а самого Ицика застрелили во время погрома в постели. Он был болен, дети уехали в 1920 году в Америку. Прекрасный дом Ицика Черноморского и сейчас стоит на месте, о чем я упомянул в свое время.

Другой богач общины – Сендер Гринфельд занимался арендой больших мельниц у помещиков, у него мой отец проработал почти всю жизнь.

Самым почетным из богачей был Моше Котелянский или Моше Билес, как все его звали (по матери Била). Он мне особенно запомнился, благодаря библиотеке, которую он подарил общине, где было собрано большое количество книг по-русски, на идиш и на иврите. На всех книгах была крупная овальная печать: Моше Котелянский, Острополь, и в центре - библиотека. В этой библиотеке я прочитал на иврите: Марка Твена בן המלך והעני )Принц и нищий(,דון קישןט (Дон Кихот) Сервантеса, חמלניצקי בימי(в дни Хмельницкого), תל אביב (Тель-Авив) Макса Нордау, журнал на иврите עולם קטןи многие другие, которые я искал в Израиле, но и их следов не нашел (имеются ввиду последние три названия). В 1920 году эта библиотека была в ведении комсомольской ячейки, и ее всю растащили. Сам Котелянский с семьей выехали куда-то в годы начала революции. Помню только, что у них в Лондоне была родня Маршак.

Это всё были люди местного масштаба, но были у нас и знаменитости всероссийского, а может, и большего масштаба.

Это был Моисей Маркович Гольдштейн - известный деятель революции, большевик Володарский, который родился и жил в Острополе, а его семья была нашим соседом и хорошо нам была знакома. Мои старшие братья и сестры помнили, как полиция охотилась за ним после революции 1905 года, а вскоре он эмигрировал в Америку, вернувшись только в 1917 году, а в 1918 году его убили в Петрограде (теперь Ленинград). Отца Володарского звали Мордхе дер шрайбер (писарь) и еще Мордхе дер крымер (хромой). Он умер рано, и я его не помню, но хорошо помню его жену (мать Володарского) Бейлу, которая была приходящей прислугой что ли в доме остропольских богачей, где она стряпала и пекла. Помню сына Срулика - приказчика в чужой лавке, дочерей Туню, Хаву, а третью - среднюю - не помню как звали и, наконец, двух моих ровесников - Бую (Баруха) и Либера, с которыми я дружил и дрался частенько. Либер и есть Лев Маркович Володарский - начальник статистического управления СССР, в ранге министра, который до 1920 года был Гольдштейн. Раньше он числился профессором-экономистом и много лет был заместителем начальника статуправления при Совмине СССР. Когда его назначили начальником статуправления, что-то в году 1925, в газете «Известия», как водится, напечатали об этом назначении, причем указали: Лев Маркович (Мордхович) Володарский (без расшифровки Гольдштейн); кому отдавалась «дань» расшифровкой его отчества - Мордхович – непонятно. Так Либер стал советским министром. Неисповедимы пути твои, Господи!

Эта семья была самая нищая в местечке, которая даже своей хаты не имела и жила в соседях у семьи Агрус. После убийства Володарского власти начали помогать семье. Дочери-перестарки смогли выйти замуж, а в 1920 или 21 году их всех забрали в Петроград. В люди вышел только Либер, остальные остались ничем и никем. Больше о них ничего не знаю. С Моисеем Володарским я «встретился» в 1961 г., когда, находясь в Ленинграде, как-то забрел на Марсово поле, эту русскую святыню еще с царских времен. В углу Марсова поля находятся вместе три могилы со скромными надгробными памятниками - это могилы М.М. Володарского, Моисея Соломоновича Урицкого, тоже убитого в Петрограде, и Нахмансона - председателя губкома РКП(б) (теперь КПСС) города Ярославля, где он был убит во время восстания левых эсеров, кажется в 1919 году там же в Ярославле.

Был у нас еще один большевик меньшего ранга чем Володарский - Мехеле Беленький - брат богатого мясника Берке дем кацевс. До революции этот Мехеле, как все его звали в местечке, не выходил из царских тюрем и ссылок. После революции он стал крупным партийным работником. В 30-е годы он был репрессирован и много лет провел теперь уже в сталинских концлагерях, но он умудрился выжить, после смерти Сталина был реабилитирован, ему была назначена персональная пенсия союзного значения, однако он вышел из лагеря развалиной, немного «не в себе» и вскоре умер. В Киеве живет его племянница Рахель, муж которой - Вольця Рахман - был активистом подполья Гашомер-Гацаир, потом Гехалуца в Острополе. Он погиб на фронте войны 1941-45 гг. в рядах Красной армии, теперь Советской армии.

Были в Острополе и люди интеллигентных специальностей. К ним относился провизор Зейдл Айнгорн, адвокат Нехит, врач Векслер. В семье Айнгорна разговаривали только по-русски, что было у нас необычным явлением, но дружили дети только с евреями, правда, дочь Сара, моя ровесница, соученица и подруга (в детстве), вышла замуж за нашего бывшего соученика-украинца Ткачука и жила в Москве.

Дети еврейской общины обучались в большинстве в хедере и получали еврейское воспитание. Таких хедеров было два: Шама дем меламедс и Береш дем меламедс. Шама был старейшим ребе общины, и его учениками были несколько поколений евреев местечка, которые его любили и уважали.

Когда он умер – что-то в 1918 году – здесь его домик светился от множества горящих свечей, которые были принесены и зажжены у его ложа жителями местечка всех возрастов, считавших себя его учениками в хедере. Существовал такой обычай, что родственники, знакомые и даже чужие люди, в знак уважения к покойнику и для выражения соболезнования его родным, приходили в дом и зажигали у его ложа принесённые ими свечи.

Другой меламед – Береш – был типичным ребе из хедера, которые описываются в еврейской литературе. Он был худой, очень подвижный, с козлиной бородкой и торчащими пейсами, обладал резким и скрипучим голосом. Его хедер был в будгас, где он жил, и еще далеко от его дома слышался его голос и гул учеников его хедера, не брезговал он и применением длинной палки, которой угощал нерадивых, а может, просто неуспевающих учеников. Береш дер меламед дожил до времен организации еврейского колхоза и успел в нем поработать не один год. Сын его, Мотл Гринвальд, живет в Киеве.

Обучал наукам хедера и мой дед Гедалье и еще один резник – Йосел дер Шойхет, у которого, в частности, обучался и я лейгн тфилин перед своей бар-мицва. Эти все хедеры закончили свое существование в начале революции, примерно до 1920 года.

Кроме хедеров, существовала до революции одна светская школа на иврите - לשון קדש, где обучали иврит и т.п. - предметы, причем учили и разговаривали только на иврите. Учитель был из Старо-Константинова, звали его Моше, фамилию не помню, а мы его величали господин учитель – אדוני מורה. Этот Моше вернулся после революции в Старо-Константинов и в 20-ых годах уехал в Палестину. Вскоре он вернулся обратно с семьей и написал в газету статью «Ме дарф кишн зеере трит», которая носила антисионистский характер и расхваливала жизнь евреев в Советском Союзе. Его статья наделала много шума в еврейских кругах, в сионистском подполье Острополя; видимо поэтому я и запомнил ее название так точно.

После революции 1917 года были открыты в Острополе иврит-русские школы моих старших братьев Гершона и Моше (они в 1920 г. уехали в Буэнос-Айрес и Нью-Йорк) вместе с Абой Бронштейном, тоже из Острполя. Теперь, кроме иврита, здесь учили русский язык, что было веянием времени, но главным был иврит, и с нами разговаривали только на иврите. В сентябре 1978 года я случайно увидел в «ידיעות אחרונות» объявление о смерти (вернее о שלושים ) Зеева Игерета. Этот человек из рода Шама дем меламед. Я знал его очень молодым , он был членом экзаменационной комиссии при зачислении в школу моего брата, экзаменовал он и меня на иврите. Приехав в Израиль в 1976 году осенью, я узнал от Иегуды Рубинштейна из Хайфы, что Зеев Игерет (я его помнил как Велвл Аргус) живет в Тель-Авиве, но я его там не нашел, пока не увидел объявление о его смерти и в עיריה г. Холона, узнал адрес его дочери, с которой вскоре встретился и узнал, что последние годы он жил в Холоне, поэтому я его не нашел в Тель-Авиве.

Начиная с 1920 года, после окончания Гражданской войны и становления советской власти школ на иврите больше не стало. Вскоре была организована школа на идиш, но большая часть детей местечка посещали украинскую семилетку, где и я учился и закончил ее в 1927 году. До 1917 года еврейские дети местечка изучали русский язык или экстерном или частным образом. Была в Острополе двухклассная русская гимназия, но еврейские дети ее не посещали, т.к. там надо было посещать в субботу, тоже и писать в субботу и т.п. - вещи, недопустимые в условиях еврейской общины того времени. Все же было несколько еврейских парней и девушек, которые кончали гимназии в Одессе и других местах, они-то обучали еврейских ребят местечка из зажиточных семей русскому языку, готовили их в экстернате. Это был старший сын Айнгорна - Эршл, сестры Кусис (я учился у Адель) и другие.

В 1920-ых годах начался уход еврейской молодежи из Острополя в Киев, Одессу, Ленинград и другие города. Эта молодежь пошла сначала работать, а потом - учиться в советские ВУЗы - Высшие учебные заведения. Многие, очень многие из них стали инженерами, учителями, врачами и специалистами других профилей, специальность провизора их уже не привлекала.

Завершить краткое описание дореволюционной общины Острополя мне хочется описанием непременного атрибута каждой еврейской общины того времени – своего юродивого. Был и у нас такой, звали его Йоселе дер мешигенер (сумашедший). Это был довольно молодой, лет 30-35, крепыш, с круглым добродушным лицом и круглыми, как у теленка, глазами. Он был совсем бесприютным, и его подкармливали сердобольные женщины, которым он приносил то ведро воды из колодца, то охапку дров. Любил он зарабатывать также пением и танцами, и достаточно было сказать:»Йоселе, танц,» (Йоселе, танцуй), - как он тут же начинал свое «выступление». Пел он низким голосом, всегда один и тот же мотив, топчась на месте как медведь. Окончив, он тут же просил плату и, если находился такой шутник, который его обманывал и ничего не давал, Йоселе не ругался, он поворачивался и уходил прочь, урча себе под нос обиженным голосом, и лицо его было несчастным-несчастным.

 Так жила еврейская община до 1917 года, а потом началась Гражданская война на Украине с непрерывной сменой властей, с бандами, ограблениями и постоянной боязнью за жизнь своих близких. Община местечка совсем обнищала, страдала от недоедания, тифа, испанки. Наконец, заключительный погром Котовцев-Буденновцев осенью 1920 года и массовый выезд в Америку. Обо всем этом будет рассказано в дальнейших разделах.

Кончилась Гражданская война в 1920 году. Шел военный коммунизм, и жизнь была тяжелой для евреев общины. В 1922 году был введен НЭП - Новая экономическая политика СССР - но когда еврейские торговцы опять вернулись к торговле, их «задавили» финансовые органы власти непосильными налогами, и пришлось евреям самим сдавать свои патенты на право торговли.

Другая группа населения - ремесленники - тоже беднела с каждым днем, т.к. население сильно обеднело после Гражданской войны и годов военного коммунизма, и никому было не до пошива одежды и обуви или укладки печей и других хозяйственных дел. Было, как говорили, «не до жиру, быть бы живу». Короче говоря, еврейскому населению, его большей части не оказалось места в советской экономике. И так было повсюду - на Украине, в Белоруссии, в районах «черты оседлости». Тут надо еще добавить, что еврейские семьи бывших мелких торговцев не только «пропадали» от нищеты, но еще как нетрудовой элемент были лишены всяких прав, в первую очередь права голоса, а такие «лишенцы» не могли пойти учиться или поступать на службу и т.п.

Положение еврейской бедноты - бывших торговцев и ремесленников, кустарей, как их стали называть - становилось невыносимым. И тут власти протянули им «руку спасения», стали организовывать еврейские колхозы, куда принимали всех бывших лишенцев и кустарей не лишенцев, но последние могли также вступать в кооперативные артели. Изменилась ли к лучшему их жизнь в колхозах? Нет, конечно. На удивление их соседей украинских крестьян, еврейский колхоз начал разводить технические культуры, и колхоз вышел в люди. Помню, как там в еврейском колхозе разводили хмель, очень бывший в цене, разводили подсолнух, и как вчерашние торговцы их тщательно обрабатывали. Короче говоря, еврейский колхоз не пасовал, но колхозникам-евреям жилось очень плохо, точно так же было и во всех колхозах Советского Союза, но евреи первыми вкусили горький вкус колхозов, и они совсем обнищали. Помню, как, иногда появляясь дома, я поражался оборванности и плохому виду почетных членов еврейской общины. Они трудились очень много в колхозе, привыкли к крестьянскому труду, но кушать у них было нечего. Зато они теперь уже не были «лишенцами» у советской власти, и молодежь уходила в город на учебу, на заводы и т.п. Помогал и уход в Красную армию на в/службу, оттуда они уже в Остропольский еврейский колхоз не возвращались, а шли на заводы, на учебу, кто-то стал военным на всю жизнь, как мой друг детства, соратник по Гашомер-Гацаир, сын многолетнего председателя еврейского колхоза Семецкого, ныне пенсионера, старшего офицера советской армии.

Мой двоюродный брат Аба Рехтман из Красной армии попал на завод - автомобильный завод им. Сталина (ЗИС), потом ЗИЛ (им.Лихачева), где работал до самой смерти, даже ужу будучи пенсионером. В это время и начался «образовательный взрыв» среди еврейской молодежи, который привел к блестящему результату в наличии и процентном отношении еврейских специалистов и ученых всех профилей по отношению к другим народам СССР, т.е. к тому, что стало потом «другим концом палки» и привел к массовой эмиграции их из СССР.

В Острополе остались люди старших возрастов и небольшая часть молодежи, не пожелавшая, или те, кто не смог перешагнуть через местечковую отсталость. Все они погибли в 1941 году от рук немецких фашистов.

Это я описываю еврейскую общину Острополя, где жили и умерли старшие поколения О.д., но такое же творилось во всей бывшей «черте оседлости». Везде были еврейские колхозы, отовсюду молодежь уходила в города, это был период расцвета... нет, не еврейской культуры, а культуры евреев, но заплачено за это дорогой ценой.

***

СТАРШИЕ (первое и второе) ПОКОЛЕНИЯ О.Д.

Так уж получилось, что о родителях отца почти ничего не знаю, тем более, ничего не помню. Знаю одно, что деда (по отцу) звали Беньямин, и это имя я ношу. Бабушку (мать отца) звали Рейзя-Мирл, поэтому отца все звали Арон Рейзя-Мирлс, и нас, соответственно, звали внуками Рейзя-Мирлс.

Родных матери (ее мать и отца) я помню и знал неплохо, хоть недолго. Наши дома были под одной крышей, и у меня не было различия между домами матери и отца, и бабушки и дедушки. Естественно, что мне приходится начинать с них – бабушки и дедушки (по матери) как с первого поколения О.д.

Прадеда (по матери) я не помню, но знаю, что звали его Эршл дер крупник (фамилия его была Ринг), т.к. у него была собственная крупорушка на конной тяге, где перерабатывали гречку, просо и ячмень на крупу всевозможных сортов. Для работы крупорушки он держал собственных лошадей, и у него постоянно были свои работники для ухода за лошадьми и для работы на самой крупорушке. Имя этого прадеда, по традиции, носит мой младший брат, живущий в СССР. У прадеда было два сына: Гедалье Ринг - мой дед (по матери) и Шмилик Ринг, которого все мы звали фетер Шмилик. Все хозяйство прадеда перешло по наследству к фетер Шмилику: и крупорушка, и лошади, и прочее, который продолжал дело своего отца много лет, вплоть до начала 30-ых годов, когда пришлось дело закрыть - это было в советские годы. Фетер Шмилик, как и его отец, был довольно зажиточным человеком и успешно вел свое дело, о нем и его детях будет рассказано в дальнейшем. Что касается моего деда Гедалье Ринга или, как его звали Гедалье дер клейнер, то он выбрал другую линию жизни и стал שוחט (резник), а по совместительству и учителем.

Работу шойхета дед Гедалье делал дома, где резал только приносимую птицу - куры, гуси, индюки, отдельно выполнял свою работу в «таксе», где резал только крупный скот местных мясников и, кроме того, время от времени выезжал в окрестные села для резанья скота у проживавших там еврейских семей.

Кроме деда, было в Острополе еще три резника - Гедалье дер вайсер (фамилию не помню), Яков-Арон Клубок и Йосл дер шойхет по фамилии Соскин, но имели ,חזקה т.е. законные права быть резником в местечке только первые трое, они-то и дежурили в определенные дни на «таксе» и имели право выезжать в окрестные села, а Йосл дер шойхет не имел права и ждал своего часа, перебиваясь кое-как, и был большой бедняк קבצן.

«Таксой» называли специальное место для резания всякой живности только резниками שוחטים, имевшими право חזקה, помещалась она в доме наших хороших знакомых Кантор у самой реки Случ, что было удобно для спуска крови в реку, при забое скота. Тогда еще не думали об охране окружающей среды.

Немного о резниках, которые работали с дедом. Яков-Арон был очень зажиточным человеком, благодаря большому магазину мануфактуры (тканей), который содержала его жена Гитл, родом из соседнего Хмельника (Хмельник и Хмельницкий, бывший Проскуров, - совсем разные вещи). Было у него три дочери и два сына, и наши дети дружили с ними всеми. Сам Яков-Арон был довольно не искусен в науках, лицо у него было сизое от любви к рюмке, и о нем остропольчане острили, что с שוחט небезопасно ездить ночью, т.к. он способен зарезать и человека, ибо он привык к виду крови. Все дети Якова-Арона погибли у немцев-фашистов, кроме дочери Нехамы, живущей в Москве, сын ее - учитель истории с университетским образованием, женат на русской.

Дочь Гедалье дем вайсн, по мужу Двосис, вместе с детьми и внуком погибли у фашистов, кроме дочери - учительницы русского языка и литературы. Сейчас живет в СССР. Вся родня Двосис живет в Израиле.

Иосл дер Шойхет также погиб со своей семьей (четверо детей) у фашистов, остался в живых младший сын Пиня. Дед Гедалье был еще учителем, но у него не было хедера и обучал он детей постарше, уже грамотных, учил он их хумаш, пасук, гемура, мишнаис. Учение у деда не напоминало хедера. Мне не помнится, чтобы он кричал на учеников или, тем более, бил их, не бил никогда он и меня. В Израиле в Хайфе живет 80-летний Иегуда Рубинштейн, ученик моего деда. Примерно в 1916г. и я помню, когда он ходил к деду учиться, но тогда его звали Лейба. Мне запомнилась даже его одна привычка: мать давала ему с собой кушать - халву и хлеб, но он халву съедал уже по дороге, а потом целый день ел пустой хлеб, без ничего. Он вообще был смешным, и мы, малыши, часто над ним смеялись, таким же - в возрастном варианте - он и остался.

Дед Гедалье, судя по отзывам знавших его людей, был очень знающим человеком, но только в еврейско-религиозных науках. Все свободное время от работы , от учеников, он проводил за столом, читая свои книги в кожаных переплетах, которых у него было много, целый большой шкаф. Иногда он делал выписки, для чего у него было в запасе много очиненных гусиных перьев, бутылочки чернил. Светских еврейских книг я никогда у него не видел, тем более нееврейских и, насколько помню, он, кроме עברית и идиш не знал ничего, даже объяснялся он по-русски, вернее по-украински с грехом пополам, и знакомые у него были только среди евреев. Вспоминая деда, я вижу его сидящим за столом за книгами или что-то пишущим. Еще я любил, когда дед вытаскивал свои חלפים — ножи для ритуального резанья, начинал их чистить и точить. Ножи были разной величины по длине и ширине, в зависимости от назначения — для птицы или крупного скота — они блестели, как стекло и, глядя на них, я вспоминал слова местечковых остряков, что שוחט может зарезать человека, но как это не ассоциировалось с дедом, таким скромным и хорошим человеком. И до сих пор мне непонятно, как он мог выполнять свои обязанности как שוחט, видимо, это у него было от веры.

Но вот дед закутывал свои халафим - חלפים в чистые тряпки, прятал их в длинные узкие ящики, напоминавшие школьные пеналы, и все становилось на свои места. Дед опять садился за книги, а это ему больше шло. Дед пользовался всеобщим уважением за свою человеческую скромность. Будучи очень знающим и глубоко-верующим человеком, он не лез, как в СССР говорят, «в начальники», и его было не слышно как других, менее знающих и менее почетных хасидим- חסידים. Одевался он тоже не броско, без шляпы или штраймл (меховой хасидский головной убор), а носил фуражку, как все в местечке, одевал «капоту», нечто вроде сюртука с разрезом от пояса до низу. В субботу и праздники он одевал такую же одежду, только новую, а поверх одежды одевал «а китл» - белый просторный балахон, который набожные евреи одевали поверх всего, на манер медицинского халата. Бороду он носил аккуратную и пейсы у него не торчали дико, как у некоторых. Был дед и скромных достатков, и не было границы между его и нашим домом в смысле материальных благ. Выезжая по работе в окрестные деревни, он привозил оттуда много всяких мясопродуктов, как то: целые неразделанные говяжьи головы, селезенки, кишки и желудки, говяжьи ноги - все это полагалось ему по חזקה. Дома он разделывал головы, и в пищу шли мозги, языки, фаршированные кишки и желудки, а с остатков головы и ног делали преотличные холодцы. Особенно были вкусны жареные мозги и фаршированные кишки - желудки из «чулента» и, когда их подавали в субботу к обеду, запахи носились в доме и на улице. Это всё была простая еда, но с ней не сравнить никакую ресторанную пищу, ни по вкусу, ни, тем более, по питательности, а для нашей многодетной семьи это было большим подспорьем.

Жена деда Гедалье - моя бабушка Перл - была ему подстать: невысокого роста, аккуратная женщина, но она была אשת- חייל (бой-баба, что ли) и экономикой семьи заправляла она. К ней приходили все крестьянки прилегающих кварталов, и она была авторитетом в части реализации их продуктов. Они никогда на нее не обижались и, если Перл, как они ее называли, скажет בנאמנות, никто из них не спорил. В те времена все неевреи считали слово בנאמנות законом, в котором нельзя сомневаться, и редко кто позволял себе обманывать, прикрываясь этим словом. Бабушка Перл была большой мастерицей делать игристый хлебный квас из хлебных корок, и в этом с ней никто не мог сравниться. Этим квасом она угощала своих клиенток, ну и нас, конечно.

Недалеко от нас находился богатый дом с большим фруктовым садом пана Михаила Чернявского, который был провизором - в те времена видная фигура - образованным и вместе с тем хорошим человеком, и с евреями вел себя корректно, за что они его уважали. В его богатый дом была вхожа бабушка, где она вела дела с пани Михалькой, и ее принимали там с уважением. Нам она оттуда приносила большие букеты сирени, вишни, а на пасху – (католическую) целые куличи. Сама она их не ела, а нам – малышам давала, т.к. выбрасывать было жалко, да и не брать нельзя было, чтобы не обидеть пани Михальку. Еще она приносила нам в подарок «крашанки» - крашеные яички, как это у христиан в обычае в пасхальные дни. Зато бабушка всегда учитывала эту пани при выпечке мацы на нашу пасху и относила ей большой ворох мацы сразу после выпечки, и так было ежегодно. Кстати, у пани Михальки я впервые в жизни попробовал есть помидоры, которых никто тогда почти не разводил, и есть их считалось своего рода геройством.

Из написанного о бабушке понятно, что она говорила и объяснялась по-украински неплохо. Жизнь дедушки и бабушки протекала, как и жизнь остальных евреев остропольской общины, Весь мир был в семье, дальше местечка нигде никогда не были, и даже соседнее местечко было для них «Америкой», неизвестностью. Дедушка умер весной 1917 года от рака желудка, и только в этом он оказался «в ногу со временем». Незадолго перед смертью был его день рождения и, когда пришли родственники его проведать и поздравить с днем рождения - он заплакал, видимо, почувствовал приближение своего конца. Бабушка пережила его лет на десять, но перед смертью тяжко болела, похороны ее не запомнил я, возможно меня уже не было дома. Имя деда Гедалье носят его правнуки: 1/ Гуильермо из Б-Айреса (сын моего брата Гершона), где он и родился и имеет уже своих взрослых детей. 2/ Другой правнук Дима, родившийся в Острополе, но живший там меньше года, сейчас проживает в Нью-Йорке (он сын брата Мехеля).

Имя бабушки Перл носят: правнучка Паула из Лос-Анджелеса - американка во втором поколении (дочь брата Моше) и правнучка Полина, преподаватель русского языка и литературы с университетским образованием - живет в СССР. Она дочь моей сестры Нехумы. Бабушка пожила еще немного после революции 1917 года, но фактически она и дедушка закончили свою жизнь как истые евреи черты оседлости. Здесь остается добавить, что жизнь семьи бабушки и дедушки была так тесно связана с жизнью семьи моей матери и отца, что и в описании семьи второго поколения О.Д. они найдут свое отображение, в частности при описании суббот и праздников в О.Д. и других моментов.

Теперь перейдем к описанию следующего поколения О.Д., которое будем условно называть вторым поколением О.Д.

Это моя мать - Хая Ринг-Шапиро, единственная дочь бабушки Перл и деда Гедалье, и мой отец Арон Шапиро.

Отец был довольно грамотным человеком для того времени и разбирался «ин ди клейне ойселах», как говорили о тех, кто знал «гемура, мишнаис и т.п.». Он умел красиво писать и читать по-русски. Кончал ли он какое-нибудь учебное заведение? Не знаю. В те годы учеба, как правило, начиналась в хедере, а дальше наука постигалась самостоятельно, упорным трудом. Светские науки, в частности, по-русски, изучали у частных учителей, поэтому мало было образованных и просто хорошо грамотных людей в местечке. Отец, бывая дома, исполнял все ритуальные требования, ходил в синагогу молиться, но дома сидел без фуражки, бороды и пейсов не носил и одевался не ортодоксально. В доме у нас соблюдалась кошерная кухня, безукоризненно соблюдалась суббота и другие ритуалы, но дети не росли такими религиозными, как, скажем, у שוחט Яков-Арона, о котором я писал раньше, или у других наших знакомых.

Отец, собственно говоря, бывал дома только в субботние и праздничные дни, так как он работал на мельницах богача Сендера Гринфельда, а тот арендовал их в селах вне Острополя. Отсюда ясно, что отец всегда находился среди нееврейской публики и, видимо, поэтому, он отвыкал от норм жизни общины Острополя. Он уезжал на работу в воскресенье утром на фаэтоне хозяина, который специально за ним приезжал, а возвращался домой в пятницу в полдень. И так постоянно, из недели в неделю. Был он доверенным лицом хозяина, работал много, но платил хозяин немного, жалованье было маленькое, зато требования хозяин предъявлял большие. Мне запомнилось, что, когда умер брат отца Фетер Мотл и отец остался дома, чтобы сидеть шива - שבעה семь дней траура - хозяин прислал фаэтон и категорический приказ отцу ехать на работу, что он, чуть не плача, должен был сделать.

Должен признаться, что больше всех я радовался фаэтону хозяина, т.к. каждый раз возчик Ярослав катал меня, пока отец готовился в дорогу. Это было предметом зависти моих друзей и других мальчишек местечка, которые не имели возможности кататься на таком шикарном фаэтоне, запряженном такими красивыми лошадьми в такой красивой сбруе.

Работа отца вне дома продолжалась до революции, вернее до начала Гражданской войны 1918 года, когда в селах появились банды, и еврею там нельзя было находиться. Да и хозяину пришлось уходить в «кусты», так как он тоже был евреем, к тому же богачом, а советская власть становилась реальностью. Некоторое время отец был безработным, и нам очень трудно жилось, а потом он устроился на маленькой мельнице на реке Белке, которую арендовал богатый еврей Нута Трахтенберг из соседнего местечка Грицев. Это уже было, когда советская власть стала входить в силу, отец даже стал членом профсоюза, что тогда было очень почетно. Вскоре мельничка была национализирована, и ее передали в инвалидную артель, а отца перевели на пенсию по инвалидности, и он уже не работал до конца своих дней 1932 года. Умер он довольно молодым, в возрасте 50 лет с небольшим, от профессиональной болезни, образовавшейся от постоянного нахождения в мучной пыли.

Помню знакомых отца по мельничному делу. Это были Андрей Иванович Толстолыткин, мельник-специалист по жерновам, который жил в большом и богатом доме. Еще к нам приходил мельник Ярош Ясько, которого отец угощал водкой, но сам он не пил. Вообще, благодаря работе отца на мельнице, нас все окрестные крестьяне знали, чему я был немало удивлен, когда приехал в 1955 г. в Острополь, уже более чем взрослым человеком, все меня узнавали и даже угощали, звали к себе: «Сын Арона приехал».

Мать моя была красивая женщина, но, сколько я ее помню, у нее почти не было зубов. Как она нам рассказывала, ее просватали за отца в девятилетнем возрасте, а в 14 лет она уже вышла замуж. Она родила 11 детей, четверо из них умерли маленькими, и с рождением каждого ребенка у нее выпадали зубы, а, так как я был восьмым ребенком, то запомнил ее только беззубой. Мать была довольно грамотная, читала хорошо לשון קדש, и женщины в «вайбершер шил» (отделение синагоги для женщин) завидовали ей, что она сама, да еще хорошо, читает сидур סידור - молитвенник и מחזור махазор - молитвенник к праздникам. Она хорошо писала письма на идиш, в т.ч. и мне, когда я ушел из дома.

Мать, сколько ее вспоминаю, бывала в положении или кормила ребенка, да и всё в доме ложилось на ее плечи, т.к. отец дома бывал «гостем», как выше описано, и, хотя ее родители много помогали - и трудом, и материально - ей приходилось много трудиться, чтобы накормить, обстирать и обхаживать всю ораву детворы. К тому же, для поддержки семьи у нас в доме всегда была корова, которая тоже требовала ухода, и нужно было также дать толк молоку, т.е. делать сметану, творог, сбивать масло и т.п., что было тоже дополнительной нагрузкой для матери.

Когда дети подросли, забот не убавилось, а наоборот, прибавилось, т.к. пришла революция, Гражданская война, и каждой еврейской семье приходилось бороться, чтобы, кроме всего, выжить физически. Что стоило матери, когда старшие два брата брали свои винтовки, которые у нас были всегда дома, и уходили с отрядом еврейской самообороны драться с бандами? Не легче ей было, когда они уходили, в порядке общественной помощи, дежурить к тифознобольным еврейским семьям. Когда жизнь стала входить в колею, началась массовая еврейская эмиграция, и два старших брата тоже уехали: один — в Штаты, а другой — в Аргентину, и больше она их в жизни не видела. Постепенно ушли из дома и другие дети, кто женился, кто — замуж, а кто — как я — ушел просто «в люди». При матери осталась только младшая сестра, которая закрыла ей глаза. Она же мне написала о смерти матери в августе 1933 года тоже еще довольно молодой — 52-х лет.

Выше я писал, что у нас был свой небольшой дом, было в нем всего две комнаты, а этого было мало для семьи из девяти душ, и малыши постоянно спали по двое вместе, поэтому мы любили уходить спать к бабушке. Это было удобно еще и потому, что оба дома — отца и деда — были под одной крышей и примыкали один к другому через общие сени, так что можно было переходить из дома в другой, не выходя на улицу. В сенях обе семьи хранили дрова на зиму, здесь было удобное место для стоянки коровы и находился большой погреб для хранения молока, молочных продуктов и мясных продуктов, которые дедушка постоянно привозил из своих поездок. Весной этот погреб набивался льдом и служил, как мы говорили, ледовней на всё летнее время.

Здесь необходимо попутно остановиться на быте в обеих семьях О.Д. Обе квартиры, исходя из своего небольшого достатка, были обставлены скромно, но были столы, стулья, кровати, шкаф для книг у деда и книжная этажерка у нас. Был у нас и низкий шкаф для хранения постельного и нательного белья, который мы называли буфетом, видимо потому, что сверху стояла посуда. В семьях была столовая и чайная посуда и отдельно такая же пасхальная посуда, которая хранилась в ящиках на чердаке. Были одеяла для всей семьи, которые хранились в диванчике — канапа, как мы говорили. Квартиры освещались керосиновыми лампами, а по праздникам яркой и большой лампой № 11, в будни же - № 8 и № 5. В домах позажиточнее были большие висячие лампы с матовыми абажурами, которые висели на бронзовых цепях, прикрепленных к потолку. Топили печки в наших домах зимой кожурой (луской) от гречихи, которую давал нам Фетер Шмилик из своей крупорушки, а варили и пекли в большой русской печи дровами и соломой. Хлеб пекли на всю неделю и, так как у нас не было своей печи, мать пекла хлеб, халу и всякое печенье на субботу и праздники у бабушки. Вода привозилась водовозами (васерфирер) в деревянных бочках, запряженных клячей, и хранилась в деревянных кадках в тамбуре - суке. Развозили воду Алтер дер васерфирер и Борух дер васерфирер со своими сыновьями - крепышами, которые были не дураки выпить и любили похулиганить. После революции эти парни стали активными бундовцами и не раз затевали драки со стрельбой, когда сионисты проводили свои собрания, как обычно в бейт-медраше.

 Современным поколениям о.д. может показаться смешным это описание бытовых деталей и, чтобы им стало понятно, зачем я привел всё это, мне придется коротко описать этот быт у соседей-украинцев.

Всё, что написано о мебели, постельном белье, посуде, лампах и т.п. в о.д. можно отнести ко всем домам еврейского населения местечка и все это, новее или старее, богаче или беднее - в зависимости от состоятельности той или иной семьи.

У нееврейского населения все это было совсем не так. Квартира у них обычно состояла из одной общей комнаты, и только у зажиточных - была еще и вторая комната для гостей, которая не отапливалась. В комнате обычно стоял большой стол с длинными лавками-скамейками, за которыми обедала семья из одной общей глиняной миски. Ели деревянными ложками, вилок не употребляли. Кроватей, как правило, не было, и спали на полатях (по-украински «пич») все вповалку. Постельного белья не было, и укрывались не одеялами, а верхней одеждой. Пожилые люди - мужчины и женщины - спали на печи, которую для этого натапливали соломой.

Вместо ламп употребляли малюсенькие лампочки керосиновые без стекол, так называемый каганец, который неимоверно коптил, отчего в носу делалось черно, как в трубе.

Забегая вперед, скажу, что этот, непонятный теперь никому каганец, запомнился мне особенно хорошо, т.к. в годы революции и «гражданки» (Гражданской войны) не стало керосина, и мне приходилось готовить уроки дома, особенно в длинные зимние вечера, тоже при свете каганца, отчего у меня нос постоянно бывал в копоти, внутри естественно, что вызывало неприятное ощущение жжения.

Воду носили сами, в ведрах на коромысле - этаком длинном и упругом тонком бруском, который укладывался на одно плечо, а ведра - обязательно пару – цепляли одно впереди и одно сзади. После революции, когда не стало водовозов, пришлось и мне испытать это «удовольствие» - носить воду на коромысле, на «горбу», и смею признаться, что приятных воспоминаний у меня от такой ежедневной зарядки не осталось.

Попробуйте пройтись с двумя ведрами воды - весом около 20-25 кг - на «горбу», на расстояние примерно полкилометра, да еще вверх по склону, в гору, да еще несколько раз, как для нашей семьи, и вы «возопите» и вспомните нас, ровесников (почти с плюсом) революции в России. Видимо, до современных представителей О.Д. уже «дошел» смысл описания быта старших поколений О.Д., хотя он себе не всё представляет в действительности.

Перейдем к описанию праздников и традиций у тех поколений О.Д.

Хочу только отметить, что я не описывал одежду, кушанья (блюда) и нееврейского населения, ибо они отражали не степень общественного развития, а национальный колорит украинцев и поляков, среди которых мы жили.

Заранее оговариваю, что традиции и праздники у поколений О.Д. в принципе не отличались от таковых у их сограждан из еврейской общины Острополя и, видимо, также других общин «черты оседлости», хотя бы в главном. Так было, по крайней мере, внешне, т.к. местечко «черты оседлости» было непримиримо к вольностям и забвению еврейских обычаев מנהגים. Это знали все и придерживались правил «приличия».

Суббота была частым праздником, который давал разрядку от повседневных забот דאגות жизни, от недоедания, от пристава и всяких других напастей. В этот день всё и вся забывалось и расслаблялись нервы. Готовиться к субботе начинали уже вечером в четверг: резали птицу, замачивали мясо, как того требовал ритуал, ставили тесто на халу חלות и разное печенье. В пятницу с рассветом «дым вился коромыслом», т.е. работа кипела вовсю. Пекли халу всех фасонов и видов - плетеные, обычные, но с разными кандибоберами (штучками). Пекли пирожки с творогом, перемешанным с яичками и жареным луком, кашникес - пирожки с пшенной сладкой кашей, сваренной на молоке и перемешанной яичками, а иногда добавляли еще и изюм; пирожки с яблоками и всякой другой начинкой, круглые мацот,מצות к бульону, а «лыкех» - медовый пряник был обязательным атрибутом, который шел на закуску после קדוש.

Тут же варили мясо, делали жаркое, отваривали картошку, варили фасоль, рыбу, а в общем, много чего готовили, жарили, пекли старшие поколения О.д. Они, как все люди того времени, понимали толк в еде и свято чтили субботний день. Всю неделю многие недоедали, а иные жили впроголодь, но в субботу все были во «всеоружии».

Так было в О.д., так было у всех, а у нас в субботу и отец бывал дома, что еще больше обязывало.

Готовясь к субботе, не забывали неимущих, были свои «прикрепленные» к дому бедняки, которые до полудня приходили и получали всё, необходимое к субботнему дню.

К полудню все заканчивалось, ставили «чулент», и семья начинала приборку, а затем наводить «туалет» и «красоту».

Полы в доме были глиняные, и надо было их помазать разведенной желтоватой глиной, которую копали в яме недалеко от дома, чтобы они к вечеру высохли. Надо было поменять постельное белье, застелить столы, помыть ребятишек и самим помыться, поменять белье и всем одеться в субботние, более новые одежды, затем мужчины шли в синагогу, а женщины зажигали субботние свечи /беншн лехт/.

Прошло более полвека с тех пор, как я оторвался от всего этого, но до сих пор греет душу свет мерцания свечей в ярко-начищенных медных подсвечниках, которые зажигались матерью и бабушкой, от них исходил покой и забвение всех бед צרות.

Этот вечер (фрайтуг цу нахт) мы особенно любили. Это был вечер לכו נרננה в синагоге, куда мы уходили со старшими, а по возвращении был кидуш קדוש, когда тебе наливают «вино», сделанное из «рожинкес»-изюма, сваренного матерью или бабушкой, и наливают не в обычный стаканчик, а в бехер - серебряную рюмку, внутри позолоченную . Захватывал дух от запаха и вида блюд, которые бывали только в субботу. А что стоило пение זמירות, которое распевали (не пели, а именно распевали) дедушки, отец и старшие братья. Мне и сейчас помнятся слова, особенно весело распеваемой песенки ישמחו וישמחו בימי שבת, на мотив которой мы пели потом на улице песенку на идиш: гис мих он, гис мих он мит калте васер (обливайте меня, обливайте меня холодной водой).

Надо сказать, что кроме «вина» из «рожинкес», за столом бывали и другие напитки, которые были очень вкусные и даже в нос шибали. Это - знаменитый вишняк (вишневка), который делали из крупной черной вишни (шпанки), насыпая в бутыли (четверть, на три литра), засыпая ее сахарным песком и ставя на солнце. Через некоторое время получался густой, ароматный очень вкусный напиток, который нравился и взрослым, и детям, но держали его больше всего для гостей. Выпив вишневку, оставшуюся сморщенную вишню заливали водкой и кипяченой водой – это уже был напиток покрепче (мужской) и нам его не давали. Замечательным напитком и, конечно, крепким по сравнению с вишневкой, был эпельвайн-яблочное вино. Его делали в сентябре из отборных яблок, которые натирались на терке, отжимались через марлю и полученную мутную жидкость наливали в бутылки, которые ставили на солнце для брожения, добавив немного сахара, чтобы «играло». Перебродившую жидкость процеживали через несколько слоев ваты, и полученный прозрачный напиток коричневато-зеленого оттенка был уже эпельвайн - яблочным вином, имевшим «градусы», хоть и небольшие.

Все приятные воспоминания о субботе были связаны с «фрятог цу нахт» – субботним вечером, а субботний день бывал скучноватым. Утром уходили в синагогу до обеда, потом обедали долго – «с чувством, толком и расстановкой». На обед подавали семь сортов холодных закусок с луком: редька тертая с луком и гусиным жиром, мятые яички с луком и жиром, мятая фасоль (калте фасолес) с луком и жиром и другие. Потом поче-холодец, гефилте фиш или койлен (рыбьи котлеты). Дальше шел «чулент» - горячие блюда из накануне натопленной и тщательно заделанной печки, всякие кигел и кигелеах - бабки всевозможных изготовлений. Это был не обед, а ратный подвиг предков о.д., и приходится только удивляться, как они все это одолевали, пусть и в малых дозах, не употребляя вина-водки. После обеда спали. Опять синагога, молитва минха מנחה и, наконец, наступало מוציי שבת - зажигание вечернего света. Гавдала הבדלה завершала субботу, и лица взрослых сразу как-бы тускнели, блекли. Будни с их заботами вступали в свои права.

Только молодежь на «бирже» беззаботно и весело гуляла допоздна - за всю неделю и до следующей субботы. «Биржа» - была зеленой лужайкой возле нашего дома, где в вечер исхода субботы гуляла молодежь. Гуляли парни с парнями, девушки с девушками, но умудрялись знакомиться, даже заводить любовь - больше на расстоянии - но не одна счастливая пара была обязана своим счастьем «бирже». Это была также своеобразная ярмарка невест, не в обиду будь сказано. Такое празднование субботы было не только в семьях о.д.; примерно также было и в других семьях общины, разница была только в достатке и, в какой-то мере, культурном уровне, как теперь это называют. Но празднование субботы повторялось каждую неделю, и ритуал как-бы терял в своем значении, становился однообразным.

Тем радостней было празднование годовых праздников, каждый из которых имел свои нюансы, свои мотивы, свои «фирменные» блюда, и за которыми успевали соскучиться.

Таким был праздник Песах פסח - пасха: праздник весны, который наступал после шести месяцев холодных дождей, невылазной грязи, наконец, снега с морозами. Зима, в условиях нашей большой семьи, с довольно тесным жильем, даже считая вместе и дом дедушки и наш, требовала после себя тщательной приборки, то же и в других семьях, недаром острили украинцы: убирает как жид на пасху. И это было правильно.

Производилась коренная чистка, да и пасха требовала этого. Сам ритуал пасхи состоял в этом, чтобы все было иным, некаждодневным.

Конечно, в обеих семьях была специальная пасхальная посуда: ложки, вилки и кубки , стаканчики, а вино готовилось загодя, но это была капля в море пасхальных дел. Надо было заготовить на 8 дней мацы מצה, и это на такую большую семью. Кроме того, и картошка, и яйца, и растительное масло, и мясо. Ежегодно у нас откармливали зимой, специально на пасху, несколько индеек. Это было кроме говяжьего мяса и мясных деликатесов - мозги, печенки, селезенки, которые привозил дед.

Выпекать мацу община начинала сразу после пурим פורים и в нескольких точках, для чего имелось несколько «машин», которые состояли из двух вальцев и приспособления для делания дырочек. Все это приводилось в действие большим маховым колесом. Вальцы прокатывали куски теста, подаваемые в машину, превращая их в длинные полосы, которые, проходя через приспособление для деления дырочек, ложились на длинные столы, разрезались и подавались в печь. Технология выпечки мацы была простая, и самым тяжелым было крутить колесо. Один человек с этим не справлялся. Но тут положение спасали мальчишки, которые целые дни дежурили, ожидая очереди крутить колесо; они не знали устали и приходилось даже гнать их, ибо охотников было больше, чем нужно.

У нас не спешили с выпечкой мацы, т.к. хранить большое количество мацы было не просто. Для этого на чердаке из года в год держали специальные деревянные ящики, которые, тщательно укрытые внутри и сверху, спасали положение с хранением мацы.

День ערב פסח - канун пасхи - был самым хлопотным. С утра надо было всех накормить חמץ - не пасхальным, после чего дед «сжигал» חמץ. Надо было вскипятить воду и накалить булыжники для мытья бочек из-под воды, обеспечить наполнение их уже «пасхальной» водой, вынести на чердак обычную посуду и принести в дом пасхальную. Сделать массу и других дел. Обед мы уже ели пасхальный. Это были кнейделех - небольшие шарики из мацэ-мел (муки из мацы), замешанной на воде и сваренные в кипятке, которые поливались гусиным жиром с жареным луком. Я не знаю, являются ли кнейделех общепринятым пасхальным блюдом у евреев, но уже взрослым читал, что у чехов кнедлики - национальное блюдо и, должен сказать, что у них губа не дура, ибо кнейделех, которые готовили мать и бабушка, довольно стоящая вещь и, если израильтяне их не взяли на «вооружение», им стоит, не раздумывая, возродить традицию кнейделех, они об этом не пожалеют. Другие пасхальные блюда это: латкес (оладьи), кигелах и мацебрай, т.е. маца, политая кипятком, чтобы она стала мягкая, затем залитая яичками и поджаренная на сковороде. Поедали мы много картошки, яиц, легко ли накормить было нашу семейку?

Пасха была славна не только своими блюдами, но и обрядностью. Недаром я и теперь еще - через 60 с лишним лет - помню ארבע כשות - арба кашот - вижу, как наяву, устроенное ложе во главе стола, на котором восседал отец, כוס אליהו הנביא - стакан пророка Ильи - на почетном месте и казалось, вот-вот откроется дверь и войдет אליהו הנביא.

В этом году исполняется 50 лет одному памятному для меня эпизоду из пасхальной были, который расстрогал меня до слез. Это было в 1930 году. Я, живя в Одессе, работал в пригородном районе и не знал о приближении песах. В это время я получил от матери маленькую посылочку и, когда вскрыл ее, там оказались пейсехике латкес )пасхальные оладьи(. Они были покрыты плесенью и уже не годны в пищу, но они меня расстрогали до глубины души. Это могла сделать только мать. Так О.Д. иногда давал о себе знать, и это всегда трогало. Это было каким-то импульсом в чужом житейском море.

Праздник шавуот /иврит/ запомнился мне обилием всякой зелени и цветов в наших квартирах. Это были букеты пахучей сирени, которые бабушка приносила, среди которой выделялась персидская сирень своей окраской и ароматом, превосходящая обычную сирень. Особенно много было в квартире любистока, который охапками был всюду разбросан и опьянял своим запахом. Любисток — травянистое украинское растение с твердым, прозрачным стеблем, с глубоко вырезанными листьями и сильным, приятным запахом. Такого запаха я больше нигде и никогда не встречал.

Шавуот שבועות был праздником цветов и зелени, а также праздником молочных блюд, из которых «штатными», свойственными только шавуот, были млинцес, традиционные, по крайней мере, в остропольской общине. Млинцес — это творог сдобренный сахаром, яичками, завернутый в тончайшие листы из теста, поджаренные на сливочном масле и политые сметаной. Имея свою корову, наша семья имела отличные молочные продукты, и праздник шавуот всегда проводился на «уровне», зато — потом — долго избегали в доме молочных блюд.

Рош Ашана и Йом Кипур יומים נוראיםзапомнились мне, главным образом, своей обрядностью. Это было раннее вставание к סליחות — до праздника — дедушки и бабушки. Это были проникающие в душу и пугающие звуки шофара השוםר -, хождение с дедом к реке Белке на תשליח, фарфастн — заговенье — в канун Йом Кипур, почти суточное пребывание взрослых в синагоге и торжественная молитва נעילה. Все это было торжественным, пугающим и, вместе с тем, надолго запоминающимся.

Впечатление создавалось, как будто люди, после долгих просьб и мытарств, наконец, получили на-руки письменные гарантии счастья за «подписью и печатью».

Праздник Суккот סוכות- — скромный по обрядности, но сука - סוכה, обеды в ней запоминаются и впечатляют. Вход в дом отца был через тамбур (деревянный) величиной в небольшую комнату, крыша которого состояла из двух створок, которые открывались вверх и закреплялись длинными крючками. Это и была наша сука - סוכה, которая в обычное время была местом стоянки бочек с водой и хранения всяких продуктов.

К празднику все это выносилось, ставили стол и стулья и здесь все семь дней была столовая, где ели наши обе семьи. Сукот не запомнился никакими обрядами или блюдами, только проживанием в суке. Разнообразие начиналось на седьмой день в הושענה רבה Гошана Раба, когда дедушка, отец и мы - ребята, набрав пучки веток вербы, связанных, как маленькие метелочки, шли в синагогу, где во время молитвы били этими метелочками - הושענות время от времени, так что ко времени окончания молитв в синагоге, в «пулиш» (коридоре) синагоги и даже на улице было полно таких истрепанных метелочек .

Однако главное в завершении праздника сукот и сезона осенних праздников вообще было впереди - это был праздник Симхат-тора – שמחת תורה. Торжественный и величественный обряд הקפות гакофот - хождение самых почетных людей общины со свитками торы в руках вокруг белемера (возвышенности в центре синагоги), затем - передача свитков другим для продолжения הקפות , и так много раз. А что стоит, когда ты ходишь вместе с дедом, придерживая Тору, и ждешь, пока дед даст ее тебе на руки, продолжая держать ее, не доверяя еще твоим детским рукам?

Кончились חגים, и евреи, именно самые ортодоксальные, не сыновья Барух дем васерфирера, начинают терять «тормоза». Они, тут же в синагоге, вытаскивают не вишняк, а бутылки самой настоящей водки из монополки, наливают в стаканы, пьют, закусывая лекех. Потом пускаются в пляс, все пляшут, поют, и веселятся. Наши мужчины - дедушка и отец, не пили и не плясали, они уходили домой и в обширном кругу нашей семьи тихо-чинно праздновали.

С הקפות я встретился через много-много лет в Одессе, где смотрел их в синагоге на Пересыпи, единственной синагоге Одессы, где собралось много молодежи - девушек и парней. Это были отъезжающие в Израиль, которые приобщались к еврейским обрядам, но признаться, в Израиле праздник Симхат Тора не потрясает, и в этом я убедился лично, а может быть, ошибаюсь?

Отдельно я выделил все «второстепенные» праздники: Ханука - חנוכה Пурим פורים,Лаг-баомер ל"ג בעומר, хамишусер )как мы говорили( - חמשה-עשר,,טו בשבט , их любили и взрослые и дети, но шумели, главным образом, дети. Как хорошо было сидеть в холодные зимние вечера, когда на улице грязь и холод, в теплой хате деда, ждать его возвращения из синагоги с минха-маарив, и тогда он зажжет очередную свечечку ханукальную «сточку», как мы говорили. Отца дома не было, он был в отъезде, на работе, и мы проводили ханукальные вечера у деда, наслаждаясь мерцанием «сточкес», ожидая, когда нам дадут ханука-гелт, а бабушка еще и угостит нас «мит речене латкес» – гречневыми оладьями. У нас же был фетер Шмилык, который имел свою крупорушку и дарил нам часто бело-синеватую гречневую муку, из которой делали чудесные «речене латкес» и еще «лемишку» - блюдо, наподобие молдавской мамалыги, только серо-синеватого цвета, и ели «лемишку» с гусиным жиром или просто с молоком как обычную кашу. Мы мало знали об истории Хануки, но мы знали, что был храбрый Иегуда Амакаби, был Храм Иерусалимский, и в их память были «сточкес», ханука-гелт и «речене латкес», последнее было самым главным.

Праздник пурим был веселым и шумным, а главное массовым, как никакой другой праздник. Все было в движении. Во все направления сновали разносчики шалах-манот משלוח מנות, традиционных пуримских подарков, которыми обменивались с родственниками и просто знакомыми, соседями. Бабушка еле успевала принимать посланцев с משלוח מנות , и большой стол, где дед занимался обычно со своими учениками, был уставлен משלוח מנות . Тут же, одаривая посланцев, им вручали свои подарки, которые мать готовила тут же на кухне, комплектуя для каждого отдельно: конфеты, печенье и какую-нибудь вещицу. Главным видом печенья, которое получали, а также посылали другим, были «ументашн», т.е. всевозможные пирожки с толченым сладким маком.

Мы знали, что был такой צורר היהודים - цорер аеудим - враг еврейский, и звали его המן הרשע. И мы с великим удовольствием колотили палками, ремнями, чем попало и оглушали Грайгерами-трещотками, когда слышали его имя, причем не где-нибудь на улице, а в синагоге. Наше дело было слушать чтение мегилы, а когда чтец произносил слово המן - колотить, трещать во всю, и проходило это безнаказанно, мы ведь делали это с המן הרשע? Вообще мы тогда мало, что знали о нем и по малолетству еще не чувствовали его дыхания, все было в будущем, ближайшем, надвигалась революция, Гражданская война с ее погромами.

Лаг-баомер ל"ג בעומר проходил спокойно, на детском уровне: нам устраивали в школе прогулки в поле, в ближайшую рощу. Дома было все обычным и даже традиционных блюд не было.

«Хамишусер» был тоже незаметным детским праздником, но дома нас угощали мит файген ин боксер - фиги и рожки, но они у нас, как-то ни с чем не ассоциировались.

Тиша Б ав תשעה באב - был для нас необычным днем. Дома можно было все делать, и все же многие не работали. Все постились и толпами в шлепанцах, вместо обуви, шли из синагоги на кладбище, где посещали могилы близких, некоторые плакали, и все вели себя как в дни шива - שבעה.

В связи с תשעה באב мне запомнилась одна агада. Когда горел בית המקדש - Храм в Иерусалиме, то пауки носили горящие угли и их бросали на него, в то же время ласточки носили в своих клювах воду из реки, старались тушить пожар. Поэтому мы считали священным долгом беспощадно уничтожать пауков везде, где они нам попадались, а белочерных быстрых ласточек мы так любили и никогда не трогали их гнездовья под нашей крышей, почти у самых окон, а они нас не боялись и тут же высиживали своих птенцов.

Все эти праздники и תשעה באב были традиционными в нашем 0.Д., у всех в Острополе, и о них ожно писать и писать, а память будет источать все новые события и факты.

Так проводились эти праздники до революции 1917 года, а в годы Гражданской войны праздники было не всегда возможно проводить, часто нечем было их встретить и проводить. После 1920 года праздники еще праздновали, но они потеряли свой блеск, а постепенно их перестали и вовсе встречать. Традиции праздников из области действительности становились областью памяти.

***

ВЗАИМООТНОШЕНИЯ О.Д. С ОКРУЖЕНИЕМ

Говоря о двух старших поколениях О.Д. и общине Острополя, я очень мало касался их окружения, т.е. их сограждан из украинского и польского населения, тоже и властей царского режима, и это не случайно.

Еврейская община жила своей отдельной от окружения жизнью: суббота была субботой, праздник - праздником, свои обычаи, все - свое, отдельное. В дни субботы и праздников никто не работал - ни лавки, ни ремесленники - все было закрыто, и никто претензии не предъявлял. То же было и со школами, с баней, с магазинами, все было автономно-еврейским и никаких гвоздей.

А как царские власти на это смотрели?

Этим еврейская община не интересовалась, а еще меньше - отдельные члены общины, в т.ч. старшие поколения О.Д. А сами власти (царские) в еврейские тарелки, образно говоря, не заглядывали, хотя непрочь были заглянуть в их карманы. Как живут и с чего живут евреи, почему умирают от чахотки, почему большая смертность среди детей? Это властей не интересовало. Больше того, власти, как и нееврейское население считали их (евреев) благополучными.

Они не замечали, как многие жили впроголодь, не замечали еврейской нищеты, но зато видели, что все они - все - едят в субботу халу, рыбу, даже мясо. Видели, что в субботу еврей одевает в синагогу новую капоту (сюртук), а на Симхат-Тора даже пьют водку!

Так был создан миф, что все жиды богатые, и их не грех потрясти, слегка или до смерти.

Главное, что никто сдачи не даст, а за погром не спросят и не осудят.

Так жили евреи «черты оседлости» в России, так жила еврейская община Острополя и так жили старшие поколения. О.Д. до 1917 года, до революции, которая потрясла их мир. Это потрясение стало уделом третьего поколения О.Д. - моим уделом, моих братьев и сестер, а также наших близких и тех же поколений евреев Острополя вообще.

***

ТРЕТЬЕ ПОКОЛЕНИЕ ОТЧЕГО ДОМА

Это уже мы. Мои братья, сестры и я. Мы, вышедшие из недр О.Д., прошедшие семь кругов ада, разбросанные по всей России, долетевшие до берегов Северной и Южной Америки.

Если быть объективным, то надо сказать, что на нас О.Д. завершился. Наше поколение еще продолжало в какой-то мере традиции О.Д., но до наших детей мы их не довели, и они, как говорят, зависли. Так сложились обстоятельства у нас, оставшихся в Советском Союзе, такими же стали они и у выехавших в Америку, разница только в деталях, не столь существенных.

Много раз писалось, что в 1920 году была массовая эмиграция евреев Острополя в Америку, и тогда уехали также мои два старших брата. Гершон уехал в Аргентину, где у него живут два поколения аргентинцев, испаноязычных, и по небольшой переписке, имеющейся у нас, можно судить, что они такие же, как дети тех, кто остался и прожил всю жизнь в Советском Союзе, т.е. они не знают об О.Д. и, главное, не являются продолжителями традиций.

Второй брат - Моше прожил свою жизнь в Нью-Йорке, его сын – профессор университета, дети его тоже завершают высшее образование, все англо-язычные. Дочь брата - жена врача, она одна со мной изъяснялась на идиш, когда мы встретились в Израиле, а все остальные - муж и три сына - остались для меня «морально незнакомыми», они англо-язычные и только.

А как же дети тех, кто остался в Советском Союзе?

Только я добился высшего образования, остальные работали в торговле, бухгалтерами, были домохозяйками, но почти все их дети имеют высшее образование, все - русскоязычные, а дочь моего брата (третьего) Мехеля живет в Израиле. Мой сын - ученый-математик в Советском Союзе, дочь - экономист с высшим образованием, в нашей семье не имеют высшего образования только внучки - по возрасту. Такое же положение в семьях братьев и сестер в СССР, только двое со средним образованием.

Они все евреи по пятому пункту в паспорте, как говорил известный польский поэт - еврей по национальности - Юлиан Тувим: мы евреи не по крови, которая течет в наших жилах, а по крови, которая течет из наших жил, и с ним можно полностью согласиться.

О нашем еврействе знает больше недружелюбное окружение, чем мы сами, таковы факты. Каковы выводы? Жизнь их делает за нас. И в этом трагедия. Известный советский журналист Лев Гинзбург в своей книжке «Бездна», описывая уничтожение евреев в оккупированных советских районах, приводит случай: «В поезд, увозящий евреев на уничтожение, садится один кандидат наук (ученый), которого провожает русская жена». В этом эпизоде мораль трагедии еврейского народа, что уходя все дальше от самих себя, мы все больше приближаемся к себе.

Мною описаны О.Д. и ряд его поколений, но это в большей или меньшей мере характерно для всех О.Д., составляющих еврейский народ, независимо от того, где они живут: в Советском Союзе или в Соединенных Штатах Америки.

А о каком Отчем Доме будут писать наши поколения, условно - четвертое, пятое?

Не назовут ли их опять, как во времена Сталина, «безродными космополитами»?

***

СЕМЬ КРУГОВ АДА, КОТОРЫЕ ПРОШЕЛ ОТЧИЙ ДОМ

Описывая жизнь старших поколений О.Д., жизнь еврейской общины, в которой они жили, я оговаривал, что их внутренняя жизнь была автономная и не испытывала внешнего влияния. Однако будет ошибочным сделать заключение, что вся их связь с окружением сводилась к шабес-гоям, говорящим на идиш, к клиентуре торговцев и ремесленников общины или к идиллической форме обмена мацой и куличами в пасхальные дни.

Нет. Все было много сложнее и правильно оглавление этого раздела. Старшие поколения О.Д., а особенно его третье поколение - мое поколение - прошли семь кругов ада, и об этом тернистом пути будет рассказано дальше.

Мои воспоминания начинаются очень рано. Отчетливо помню летний день, когда солнце вдруг исчезло и наступили сумерки, хотя время шло только к полудню.

Мы - детвора (мне еще не было пяти) бегали взапуски по зеленой лужайке напротив нашего дома (место «биржи», описанной выше), заинтригованные необычным явлением, и бурно выражали свой восторг. Это наступило полное солнечное затмение лета 1914 года, в самом начале Первой мировой войны. Об этом я узнал много лет спустя, а тогда воспринял просто, как интересное событие в нашей обыденной жизни.

И еще интереснее стало, когда в необычные сумерки - среди белого дня – ворвался неожиданный шум и непонятное для нас слово: война. Это бешеным аллюром влетел в местечко верховой из волости с вестью о начале войны и объявления мобилизации резервистов. Перед моими глазами еще теперь мелькают, как фантастические кадры кино, события того дня: верховой на быстро скачущей лошади, испуганные евреи, высыпавшие из домов на улицу и ломающие руки. Мы - мальчишки – воспринимали все явления этого дня как необычно радостные события и никак не могли в толк взять тревогу и аханье наших родных и других жителей местечка. Мы тогда, естественно, не могли знать, каким станет этот первый день войны в нашей жизни, в жизни еврейской общины Острополя, всех евреев России... Что это станет прелюдией ломки всего уклада жизни в «черте оседлости». Много позже, проживая еще дома, в Острополе, взрослые относились с недоверием к моим рассказам о первом дне войны: мол, не мог маленький шкет все это запомнить! Но ведь и вычитать эти подробности я не мог нигде! А приведенные факты и детали были убедительны даже для скептиков, тем более, что тогда еще были живы многие свидетели того дня в местечке.

А дальше жизнь у нас завертелась в быстром темпе. Каждый день шли проводы мобилизованных резервистов (запасных, тогда говорили). Самогонка лилась рекой и закрытие монополки в соседнем с нами доме Игната Матяша пьяных не убавило. До сих пор звучат для меня слова песни на проводах, которую теперь нигде не найти:

Последний нынешний денечек

Гуляю с вами я, друзья,

А завтра, раньше чем светочек,

Заплачет вся моя семья.

Заплачут братья мои, сестры,

Заплачут мать и мой отец.

Еще заплачет дорогая,

С которой три года гулял.

Эта песня сохранилась только в памяти моего поколения.

Здесь не место для описания издевательств в царской армии и особенно над евреями, но они были общеизвестны, и еврейская молодежь реагировала на мобилизацию по- своему. У нас появилось новое слово: «а чижик», это были наши парни, уклонявшиеся от мобилизации. Мне запомнились частые облавы на «чижиков» в местечке, когда пристав со стражниками (полицейскими) врывались ночью или на рассвете в наш дом и обнаженными шашками шарили под кроватями и в темных закоулках. «Чижиков» было немного, зато много было еврейских допризывников, которые тоже не горели желанием призываться в царскую армию и готовились к призыву своеобразно. Главная и почти единственная возможность освободиться от службы в армии, была – по состоянию здоровья. И вот, здоровая еврейская молодежь избавлялась от своего здоровья, и избавлялась самым настоящим образом. Они (допризывники) целыми днями ничего почти не ели, курили крепчайший самосад /табак/, пили густой чай, как чифир, а ночи напролет проводили без сна, просиживая в синагоге или разгуливая по улицам. Чтобы подавить жестокие спазмы голода, мучившие их молодые организмы, дома для них выпекали гречневые лепешки-корпей, которые сразу после выпечки становились, как стекло и ломались на зубах, но, жуя их, они не так мучительно чувствовали голод. Этакая допризывная «подготовка» заканчивалась для некоторых «белым» билетом, т.е. освобождением от службы или хотя бы отсрочкой для поправки здоровья, а для некоторых - «белым саваном» от чахотки. Кто не выдерживал муки голода, примыкал потом к «чижикам» и становился данником пристава, чтобы тот его не замечал.

Вскоре в местечке появились еврейские беженцы из прифронтовой полосы, которые надолго у нас осели. Потом пошли бесконечные колонны австрийских военнопленных под конвоем казаков, которые кокетливо так замахивались нагайками, когда женщины бросали хлеб и прочую еду пленникам. Вместе с тем чаще стали облавы на «чижиков» и пристав со стражниками стали частыми посетителями еврейских домов в местечке.

Весть о Февральской революции в Петрограде (теперь Ленинград) была связана с радостным событием в нашей семье. Старший брат Гершон был близорукий и носил пенсне, но для «страховки» тоже проходил курс допризывной «подготовки». Призываться его послали в губернию – в Житомир, где он получил «белый» билет. Это произошло в день свержения царя 12 марта 1917 года /по новому стилю/. Об этом дважды радостном событии он нас известил открыткой с видом города Житомира, которая хранилась у меня несколько десятков лет.

Запомнились мне февральские события 1917 года еще огромной манифестацией населения всех трех национальностей вместе. Все улицы местечка были запружены колоннами манифестантов. Шла вся еврейская знать Острополя во главе с раввином Мейлехом со свитками Торы на руках. Тут же рядом шли украинцы во главе со священниками обеих церквей, всем церковным причтом в полном облачении и с хоругвями. А дальше шли поляки тоже с хором и ксендзом в облачении и с хоругвями. Все шли, весело улыбаясь и распевали новую песню революции:

Вот так штука новый строй,

Вот так штука новый строй,

А кто против, изго-ня-ет-ся!

Забегая вперед, мне хочется рассказать об одном эпизоде 1919 года, связанном с польским ксендзом. В том году армия Польши, получившей независимость после революции 1917 года, оккупировала Украину, также и Острополь. Жестокое поведение польской армии вызвало восстание населения, которое было скоро подавлено. Завладев вторично местечком, польские власти собрали, якобы на сход, все население:и евреев, и украинцев, построили всех в ряды, окружили воинскими частями и каждого десятого вызывали из строя и били шомполами. Был разгар зимы 1919 года, лежал глубокий снег. Был сильный мороз, а польские каратели заставляли людей раздеваться догола, ложили животами в снег и избивали лежачих - евреев и украинцев - шомполами. В заключение они построили солдат шпалерами (в два ряда лицом к лицу) и всех прогоняли через строй, избивая прикладами и резиновыми шлангами. С рубцом на щеке от удара шлангом вернулся и мой брат Мехел - юноша, который из любопытства пошел на сход. После этой экзекуции на снегу некоторые из местечковых спустя некоторое время умирали вследствие их избиения голыми на снегу.

В это время, когда происходила экзекуция, местный польский ксендз вместе с польской знатью организовали кортеж и вместе с женами и детьми с возгласами и чуть ли не с пением проезжали на рысях мимо места избиения своих еврейских и украинских сограждан.

Это было в 1919 году. А пока, празднуя свержение царя, колонны шли рядом, вместе пели, веселились, поздравляли друг друга и, казалось, наступила эра всеобщего братства народов. Следует отметить, что в дальнейшем, когда шла Гражданская война, и еврейская кровь лилась как вода, я не припомню случая насилия украинцев над польским населением у нас. Правда, ксендз и польские паны (ляхи, как украинцы их называли) сбежали в Польшу, но это было скорее от страха перед большевиками, чем боязнь реванша, а «реванш» украинцы брали с евреев, которые были беззащитны перед ними.

После февральской революции началась политическая активность среди еврейского населения. Появились сионистские организации - Цирей-Цион, Поалей-Цион, организовался Бунд. Между ними часто возникали споры, доходившие до драки со стрельбой, когда сыновья Баруха дем васерфирер напивались, о чем уже писалось. Запомнились мне разноцветные листки с номерами разных партий, где писалось крупными буквами «штимт фарн цетл №...», это уже были выборы в учредительное собрание, и старшие братья - Гершон и Моше, активисты сионистских организаций, только этим и занимались: раздавали и расклеивали листовки сионистских организаций, а брат Гершон еще часто выступал с докладами на собраниях сионистов в бет-медраше (синагоге). Среди еврейского населения местечка распространяли множество брошюрок на идиш и иврит לשון קדש, где высмеивали царя, бывших министров, Распутина, имя которого с тех пор я и запомнил, хотя не понимал, конечно, что к чему. Мне даже запомнилась одна пародия на Николая ІІ, которую исполняли на мотив «мулы» אב מלא רחמים и называлась эта пародия כלי מלא ורוקם, слов я уже не помню, но помню содержание, полное издевательств и ругани в адрес царя, царицы и Распутина. Исполнял эту пародию просто на улице Хаим дер зингер, молодой остропольский парень с соловьиным голосом, который при советской власти стал бы большим певцом, но он уехал в 1920 году в Америку, и его судьба мне неизвестна. Молодежь часто заставляла Хаима исполнять Атикву - это был его коронный номер, слова התקוה я с тех пор и запомнил на всю жизнь.

Послефевральский период был очень активным в еврейской общине Острополя, молодежь сразу ринулась «в свободу», но в остальном жизнь не изменилась, все (плохое) было впереди.

«Залпы Авроры» до Острополя не скоро донеслись, и о большевиках, октябрьской революции, советской власти мало кто знал и слышал, жизнь продолжала идти по инерции почти без перемен.

Впервые в нашу жизнь советская власть вошла первомайской демонстрацией (тогда еще, кажется, говорили манифестация) 1918 года. Помню шилгас на площади, недалеко от нас, построили трибуну, играл оркестр и проходила жиденькая колонна людей: рабочие с мельницы, актив и т.д. Командовал всем этим комиссар Беркута, малограмотный украинец, который и говорить по-русски грамотно не умел. Одет он был в черкеску с газырями, в папахе и с большим красным бантом на груди.

Вторым событием, которым отмечено было установление у нас советской власти, было появление в местечке милиционера. Им был отец моего друга детства - Ицика (он стал инженером-кораблестроителем) - Рефул дер шнайдер (Бурд по фамилии), хороший дамский портной, но паршивый человек, который избивал свою жену до смерти и таскался по чужим. Теперь, этот недавний Бундовец, ходил при шашке с револьвером и с красным бантом на фуражке, а мы – мальчишки - не могли на него насмотреться. Еврей - милиционер, почти как стражник, шутка-ли!?

Вскоре у нас появились красноармейцы в буденовках (головной убор наподобие шлема, со «шпилем» и большой красной звездой). Так постепенно в нашу жизнь входило новое, и самым примечательным было, что среди красноармейцев были еврейские парни , говорившие между собой и с нами на идиш. Ведь только подумать, такие же ребята, как наши остропольчане, но они не в «чижиках», а с винтовками и в красноармейцах. Чудно!

Вскоре появился и свой красноармеец - Меир (фамилию не помню). Он жил «ин Будгас» (Банная улица), был женат и имел ребенка. Особенно Острополь был потрясен, когда в местечке появились три брата Мардер: Мошка, Пиня и Бенця. Они были жителями селя Махаринцы, в 5-7 верстах от Острополя, и все трое воевали в красной армии за советскую власть: Пиня потерял одну руку (кажется, правую), Бенця остался без обеих ног, только Мошка был внешне цел и, он вскоре женился на Иве Шустер. Дальнейшую судьбу братьев Мардер я не знаю, только старшего Бенцю, крупного мужчину с мохнатой, как одуванчик шевелюрой, на очень скрипучих протезах, я часто встречал в Одессе перед войной (1941-1945гг.), где он был директором какого-то техникума.

Между тем, Гражданская война разгоралась все сильнее, и жизнь евреев местечка превратилась в сплошной ад. Власти начали меняться, как кадры в иллюзионе (так называли только появившееся у нас кино).

Первыми появились гайдамаки в своих бутафорских одеждах а-ля Тарас Бульба с папахами, с длинными шлыками на манер запорожских казаков. Потом пришли немцы, петлюровцы, деникинцы, в промежутках власть брали несколько раз большевики -גדולים (гдолим-большие), как евреи их называли для «шифрования».

Дважды оккупировали Украину поляки. Все эти власти, за исключением немцев и большевиков, грабили и убивали евреев, которые сильно обеднели, так как нельзя было привозить и продавать товары из-за постоянных грабежей, а ремесленники из-за банд не могли выезжать в окрестные села на работу. Вынужден был бросить работу и мой отец, как уже писал. Больше всего, однако, допекали евреям мелкие банды. Был такой «свой» местный бандит, Иванчик, довольно молодой, невысокий крепыш с веселым и живым лицом; когда он появлялся, местечко пустело, всё запиралось, и все исчезали, а Иванчик творил, что хотел. Орудовала здесь и банда Шепеля – поповского сынка из какого-то окрестного села, которая досаждала Острополю, Хмельнику и другим соседним местечкам, и пролила много еврейской крови. Почти ежедневно на еврейское кладбище Острополя привозили убитых шепелевцами евреев в окрестных селах. Привозили одиночек и целые вырезанные семьи. Среди убитых был и двоюродный брат (братьев Мардер) - Йоська Мардер из Махаринец, молодой и веселый парень, который ни за что не хотел оставить село, пока его не привезли на кладбище.

Против этих – «своих» - банд в Острополе была создана еврейская самооборона из молодежи, вооруженная винтовками, бомбами и даже имелись два или три пулемета. В дружине состояли и мои старшие братья, Гершон и Моше, их винтовки постоянно находились у нас дома, и я брал винтовку, которая была чересчур длинная для моих рук, ложил ствол на подоконник и учился стрелять с упора. Командовал еврейской самообороной украинец Иван Бомбель. Евреи его называли Бомбеле. Он говорил на идиш не хуже своих дружинников-евреев. В дальнейшем дружина была разоружена не то петлюровцами, не то поляками. Ее командир Иван Бомбель дожил чуть ли не до 100 лет, и он был еще жив, когда я посетил Острополь в 1955 году.

Так жил О.Д. и его сограждане, от власти до власти, от банды до банды, считая за чудо каждый прожитый день и «отдыхая», когда на короткое время устанавливали свою власть большевики - тогда евреи общины переводили дух.

Финалом Гражданской войны на Украине была советско-польская война 1920 года и поход армии Пилсудского на Киев, вначале удачного для нее. Острополь был на их пути, и поляки устроили повальный грабеж. Пришли они и в наш дом, где забирали всё подряд, даже детские вещи. Моя мать набралась смелости и, показывая на нас, стоявших тут же малышей, попросила солдат-грабителей оставить хоть что-нибудь из детских вещей, но они только посмеялись, продолжая грабить. Этот всеобщий грабеж продолжался несколько дней, но убитым был только один старик, которого поляки «слегка» стукнули. Пребывая в местечке, польская армия заняла под казармы для постоя солдат все синагоги, что никто себе не позволял из проходящих войск, кроме них. После ухода польских солдат синагоги были очищены, и польский штаб затеял фарс: он приказал раввину провести молебен в синагоге в честь дня рождения генерала Галлера, одного из помощников Пилсудского.

Люди моего поколения помнят, что во всех מחזורים молитвенниках дореволюционного издания был напечатан в тексте תפילה молитва за здравие его императорского величества Николая ІІ, которая читалась по субботам и праздникам с амвона всех синагог. На этот раз в молитве заменили соответствующие данные, и ее исполнили в честь генерала Галлера, чьи солдаты недавно устроили казарму в этой самой синагоге. Исполнение молитвы производилось в присутствии польских офицеров штаба, которые стоя, в фуражках, слушали чтение ее хазаном с амвона.

Вскоре военное счастье изменило полякам и они бежали от Киева: население пело со злорадством песенку - от Киева до Кракова. Красная конница Буденного и Котовского гнала их до Варшавы, потом сама побежала и остановилась только в Острополе, а поляки были в 30 верстах - в Старо-Константинове.

И тут, в Острополе разыгрался один из кругов ада - последний и самый страшный за весь период Гражданской войны. Изо-дня в день котовцы и буденновцы грабили, насиловали и убивали евреев остропольской общины. Был убит, застрелен в постели (он был болен), Ицик Черномрский, убили двух несовершеннолетних братьев (Мотл и Нафтула) - детей Аншела Кучера, изнасиловали и тут же застрелили молоденькую дочь Шлойме Забарка, а потом убили его самого, всего убили около 20 человек. Крики насилуемых и убиваемых носились со всех сторон, а тем временем окрестные крестьяне таскали еврейское добро из магазинов и домов. Бабушка Перл схватила меня за руку и побежала к своим знакомым украинцам из квартала Варшава, но никто нам не открыл двери. Только одна Явдоха Нигнибеда вышла и сказала, что боится нас пускать. Тогда мы побежали обратно домой; где прятались все остальные - я не помню.

Положение было до того отчаянное, что все еврейское население побросало свои дома, имущество и пешком по осенней грязи ушло в Старо-Константинов. А там польские легионеры встречали нас насмешками и издевками: «То ж ваши!»

Ведь в дни Гражданской войны родилась формула: жиды-коммунисты! Мы были рады, что они нас хоть впустили в город. Еврейская община Старо-Константинова разместила нас по домам и содержала нас все время. Это длилось около месяца, в дни осенних праздников. Наша семья помещалась у семьи Сандлер - родни Гедалье дем Вайен и у Иосифа Рубинштейна, дети которого живут теперь в Хайфе. В моей памяти остался один эпизод, связанный с пребыванием в Старо-Константинове. Там, на главной улице в витрине была помещена фотография местного богача, владельца большой мельницы, Вайнштейна вместе с... Симоном Петлюрой. Да, того самого Петлюры, который совсем недавно устроил известный проскуровский погром. Остропольчане не верили, что это возможно, и все ходили смотреть витрину, чтобы лично убедиться.

Наконец, бандиты ушли из Острополя, и мы, также пешком, вернулись домой, где нас встретила бабушка Перл. Она отказалась уходить с нами и все время оставалась дома одна. Чтобы сохранить наше имущество, она решила сама устроить дома вид погрома, так что приходящие грабители были обмануты и уходили ни с чем, а наше добро почти все сохранилось.

Эта акция оказалась самой последней, но и самой жестокой за все время с 1917 года, какую испытали евреи Острополя.

Через несколько лет моя сестра Нехама вышла замуж в соседнее местечко Любарь, и оказалось, что мать и отец ее мужа С. Дзюба тоже были убиты этими же котовцами-буденновцами в 1920 году, когда они в Любаре творили то же, что и в Острополе.

Все это творилось в 1920 году, а в 1925 — Котовского застрелил его адъютант, который застал его у своей жены. Евреи Острополя видели в этом перст Божий, так как Котовский лично был в Острополе, он жил на квартире у деда моего товарища Ицика Гладштейна — Ихила дем блинден. Дом этот — один из считанных еврейских домов Острополя, сохранившийся до сих пор.

Знал ли Котовский о готовящейся акции — неизвестно. И этот вопрос не раз обсуждался еврейскими комсомольцами Острополя, у которых погром был еще свеж в памяти, а многие, как и я, видели Котовского накануне погрома.

После этого погрома в Острополь приехали несколько делегатов от еврейских комитетов Америки, и почти половина населения выехала в Америку. Тогда же уехал и мой брат Моше с женой, а вскоре уехал и старший брат Гершон, сначала в Польшу, а потом в Аргентину.

События конца 1920 года не были последними кругами ада О.Д. и еврейской общины. Круги ада продолжались, хотя и приняли совсем другой характер.

Гражданская война закончилась, но в Советской России продолжал действовать военный коммунизм. Теперь евреев не убивали, но и жить им не давали, ибо власти преследовали частную торговлю и предпринимательство, а евреи вчерашней «черты оседлости» принадлежали в большинстве к этой категории, и они не только не могли существовать, но они были лишены всяких прав. Слово «лишенец» (лишенный права голоса) висело проклятым клеймом над ними и их детьми.

Но вот, в 1922 году был введен всем известный НЭП - Новая экономическая политика, и евреи вздохнули свободно. Власти теперь давали патенты на право торговли, но радость оказалась преждевременной. Власти буквально задавили торговцев непомерными и непосильными налогами, и евреям пришлось сдавать свои патенты и добровольно отказываться от торговли.

И опять перед евреями стал вопрос, как жить, как быть?

Пара миллионов евреев не находили себе места в жизни нового советского общества. Выход все же был найден. Такой панацеей от всех еврейских бед оказалась организация еврейских колхозов, предвосхитив идею коллективизации, осуществленной во всесоюзном масштабе в 1929-30гг.

В Острополе был организован еврейский колхоз, в который вошли все бывшие «нетрудовые» элементы, все бывшие «лишенцы». Казалось, вопрос был решен.

В действительности все обстояло намного сложнее, ибо все советские колхозы страдали «одним» экономическим изъяном: жить с работы в колхозе было невозможно.

Русские, украинские, узбекские и все другие национальные колхозы объединяли спокон-вечных крестьян, которые имели свои т.н. приусадебные участки, имели курочку, свинку и другую живность, что им помогало жить по формуле «не до жиру, быть бы живу». Но даже при всем при том, в колхозах поумирали миллионы крестьян от «экономических неурядиц». Скажем так, мы этот вопрос не будем разбирать.

А что же остропольские, Божьей милостью, новоявленные еврейские колхозники? Как жили вчерашние нетрудовые элементы, спокон-вечные люди торговли и воздушных профессий?

У них не было ни приусадебных участков, ни курочек, ни свинок; даже бурьян на борщ негде было сорвать. На удивление многих и, наверно, самих еврейских колхозников, еврейский колхоз был неплохим хозяйством. Кроме обычных культур, там разводили технические культуры - подсолнух и особенно хмель - они даже получили трактор фордзон (американский, советских тогда еще не было). Все это было в колхозе для государства, а для колхозников ничего практически не оставалось, и они страшно обеднели, вернее обнищали, а главное это было безвыходным, бесперспективным бедствием. Была некоторая помощь от родственников в Америке, но она мало что решала, хотя временами спасала от голода, а может, от голодной смерти.

Так и мои братья помогали деньгами (долларами) доживающим родным, а дети почти все разлетелись, кто куда. Это более чем тяжелое положение еврейской общины Острополя, имело и свою оборотную сторону. Еврейская молодежь, дети вчерашних «лишенцев», перед которыми все двери были закрыты, теперь окончательно вырвались на свободу. Теперь они шли работать на заводы, не избегая и торговли, но как служащие в торговой системе, а главное, пошли учиться в техникумы и институты.

Их теперь не прельщала карьера провизора, теперь они становились инженерами, врачами, учителями, рабочими самых высоких разрядов. Вместе с тем, они все дальше уходили от своих О.Д. и языком, и всем укладом жизни, их ничего не объединяло с О.Д., они забыли дорогу к нему.

Тропа к О.Д. заросла терниями и травой забвения, фашистские палачи завершили уничтожение О.Д. И он больше не возродится.

Что придет на смену Отчему Дому?

Трудно ответить на этот вопрос.