Из воспоминаний

Дом на набережной Фонтанки

Наша комната в «коммуналке» была поделена на две неравные части фанерной перегородкой, не доходившей до потолка. Было в ней пять окон. Три выходили на Фонтанку, два – на улицу Дзержинского, ныне Гороховую. Сколько себя помню, родители всегда говорили: «Гороховая». Моя кровать стояла у печки. Печка была круглая, рифленая; дверца у нее была чугунная, двойная, на лицевой стороне изображен двуглавый орел, внизу – надпись: «Сан-Галли». Вокруг печки были натянуты веревки; зимой на них сушили варежки, чулки, подбитые кожей валенки.

«Коммуналка» наша была частью разгороженного на множество клетушек бывшего ресторанного зала. Сам ресторан, судя по декору, существовал в доме с конца XIX века и, явно, был рассчитан на людей среднего и малого достатка, но с претензиями. Квартира была большая – шесть комнат, два коридора и большущая кухня. Прямо в кухне находился сколоченный из досок туалет. Вот я сейчас думаю, какой невообразимой, по нынешним понятиям, была наша прошлая жизнь. Шесть хозяек готовят на кухне еду, а кому-то было срочно надо в это «картонное» сооружение. И ничего, привыкли. По тем временам у нас еще было вполне комфортное жилье.

Парадная лестница, которая вела в нашу квартиру, была украшена лепными панелями с узорами в виде огромных тюльпанов и еще каких-то извивающихся болотных растений; к сожалению, все это великолепие было выкрашено какой-то мерзкой синей краской. Возле входной двери пол был выложен кафельной плиткой, там же на лестнице стояла скамейка. По ночам в нашем «парадном» подъезде дежурил либо дворник-татарин Степан, либо сторожиха Болотова. На ночь кованые чугунные ворота дома запирались. Степан вешал увесистый амбарный замок и, как паук, поджидал свою очередную жертву – подвыпившего, загулявшего жильца. Навар с этого рэкета был невелик, тариф невысок, но для дворника, получавшего копейки, это были деньги.

Степан был «фигурой классической», как с дореволюционной открытки, – передник, бляха, метла. К маме он относился с большим почтением. До войны наша семья жила на четвертом этаже в этом же доме, в квартире, в которой было комнат тридцать, а может, и сорок. Тянулась вся эта анфилада на полкилометра. До революции это были дешевые гостиничные номера. Степан жил в той же квартире. Каких только персонажей не было в этой «Вороньей слободке»! Скандалы и драки случались постоянно. В большинстве случаев конфликты приходилось разрешать моей маме. Была она квартуполномоченной (избираемая жильцами квартирная должность). Я до сих пор не представляю, каким мужеством надо было обладать, чтобы влезать во все эти бандитские разборки. У Степана была большая семья: детей без счета, все голодные и грязно одетые. Помню, как мама ругала Степана, а он в ответ ухмылялся и говорил, что пока еще не решил: «То ли этих вымыть, то ли новых сделать». Меня он почему-то называл Анфисой или куколкой. Я злилась и жаловалась маме. Боялась, что мои дворовые приятели будут дразнить меня Анфиской, но как-то не прижилось это прозвище. Двор был культурным, спортивным и просветительским центром моего детского мирка. Игры были простые и незатейливые: лапта, казаки-разбойники и, конечно, скакалка.

Важным событием, происходившим ежедневно в нашем дворе, был приезд машины с продуктами для гастронома, который находился ровно под нашей квартирой. Старухи-разведчицы, которые вечно торчали в окнах, тут же разносили по всему дому информацию о завезенных дефицитах (им сверху видно все...). Иногда приезжал грузовик, из кузова которого прямо во дворе продавали яйца. Тут же раздавался сигнал: «Свистать всех наверх!» Народ сбегался со всего дома. Каждому покупателю полагался только один десяток яиц «в руки». И тут начиналась настоящая «охота на детей». Им тоже полагался десяток яиц. Помню, как знакомые «одалживали» меня у мамы. При этом мне то натягивали на голову шапку, то повязывали платок, то снимали. Периодически продавщица из кузова начинала кричать: «Я этого ребенка уже три раза видела!» Из очереди отвечали, что это близнецы из многодетной семьи, а это их бабушка, тетя и так далее. Когда товара оставалось мало, в той же очереди возникало волнение. Неотоваренные покупатели начинали роптать, что яиц на всех не хватит, и тогда «детей лейтенанта Шмидта» изгоняли.

Всякий раз, когда я сейчас слышу ностальгические, с придыханием, воспоминания старичков и старушек о счастливых былых временах, о дружных, веселых коммунальных квартирах, у меня ни на секунду не возникает сомнения в том, что старые идиоты либо врут, либо все забыли!

Какие странные, разные люди населяли нашу коммуналку! Все они, по преимуществу, приехали из деревень, были «лимитчиками», заменившими собой целый пласт вымерших в блокаду ленинградцев.

Каждый из жильцов достоин отдельного рассказа.

Дунька

Пожалуй, самым редким экземпляром в этой коллекции является незабываемая соседка Дунька. Глядя на нее, любому представителю рода человеческого, даже не биологу, было понятно, что относится она, несомненно, к «боевому отряду членистоногих, паукообразных».

Я, разумеется, не собираюсь вступать в полемику с сэром Чарльзом Дарвином – он был большой ученый и о происхождении «гомо сапиенсов» от обезьян знал все, – но я даже представить себе не могу такой обезьяны, от которой могла произойти Дунька!

Жила она с внуком Вовкой в узкой, в одно окно, комнате рядом с нами. Сын ее, как звать, не помню, служил в армии где-то под Ленинградом. Вовка называл его Тятя, и эта кличка так к нему и прилипла.

Дунька представляла собой редкий пример полного единения внешнего облика и внутреннего содержания. Была она высокого роста, костлявой, с редким пучком волос на затылке и напоминала обгоревшую суковатую палку. Платье у нее было одно и один передник. Я думаю, что она и спала, не раздеваясь.

«Дама» эта все время пребывала в состоянии жгучей, испепеляющей злости и обиды на весь свет и, в первую очередь, на евреев, которые вместе с американцами украли у нее, у ее отпрыска и у всего русского народа прекрасную, богатую, а главное – сытую жизнь. Всеми доступными ей способами боролась она за торжество справедливости, т. е. мстила, устраивала скандалы, писала доносы, но любимым ее занятием было подслушивание под дверью. Уж какие тайны она хотела выведать, один Бог ведает.

Мамина сестра жила в Америке, что по тем временам было очень подозрительно. Всю свою жизнь мама с ней переписывалась. Письма, естественно, после тщательной проверки в КГБ, приходили на наш адрес. Дунька, когда ей это удавалось, письма перехватывала и относила в милицию. Она, видимо, всем там надоела до смерти, и ее выгнали, о чем она с горечью рассказывала соседке, тетке Насте, а та, в свою очередь, во время одного из кухонных сражений местного значения поведала об этом моей маме. Помню, как-то вечером, когда родители о чем-то тихо между собой говорили, под дверью раздалось подозрительное шуршание. Мама тихо встала, взяла кочергу и, подойдя к двери, ногой ее распахнула. Дунька отлетела от двери и, стукнувшись о стенку, растянулась во весь рост. Мама тихо сказала:

– Дуня, если я еще раз тебя поймаю под дверью – убью вот этой кочергой. Ты мне веришь?

Дунька согласно закивала головой и забормотала:

– Верю, верю.

В эпистолярном искусстве Дунька была не сильна, писарем был ее сынок. О их совместном творчестве периодически сообщала маме паспортистка Валька. Она работала в милиции, и ей по роду деятельности надлежало собирать сведения о неблагонадежных жильцах дома. Сведения она, может быть, и собирала, но к маме относилась с уважением, всегда помнила об их совместной работе в санитарной дружине в блокадном Ленинграде. Советовала Валька маме держаться от Дуньки подальше, не связываться с ней, т. к. «писатели» вроде Дуньки, хотя нынче уже не в таком почете, как прежде, но все-таки к ним прислушиваются.

Я вот думаю: «времена, конечно, не выбирают» – эта фраза, к сожалению, стала уже довольно избитой, но все-таки как повезло моему послевоенному поколению в том, что время, которое «выбирало» нас, оказалось уже не таким людоедским, как предыдущее, что вовремя сдох безумный маньяк, не успев довершить тщательно спланированное решение еврейского вопроса – практически геноцид.

Ужасный век! Ужасная страна, в которой доносительство стало нормой, а иуды и палачи почитались как национальные герои.

Иногда враждующие стороны (я имею в виду квартиросъемщиков) объединялись для борьбы с общим врагом – крысами. Мы жили на втором этаже, а под нами, на первом, находился гастроном. Крысы были наглые, толстые и подчас агрессивные. Когда какая-нибудь зарвавшаяся тварь начинала бесцеремонно шастать по квартире, жильцы выходили «на тропу войны». Однажды моя мама с той же Дунькой сражалась с огромной крысой, которая металась по коридору с мерзким писком. Убила крысу кочергой мама. Дунька тоже билась отважно.

Во время кратких перемирий соседи угощали друг друга кто чем мог, ну и на праздники, конечно. На Пасху жильцы красили яйца луковой шелухой, пекли куличи.

Кроме меня и Вовки в квартире был еще один мальчишка – Витька. Была у нас такая игра: каждый брал несколько вареных крашеных яиц, и затем одним яйцом надо было сильно стукнуть по яйцу противника. Выигрывал тот, кто разбивал яичную скорлупу партнера по игре. Иногда удавалось «наколотить» по 3-4 яйца.

Возвращаясь к Дуньке, надо сказать, что к достижениям науки и техники относилась она со страхом и почтением. Радио (черную тарелку) не выключала никогда, так как, видимо, подозревала, что, если она его один раз выключит, то в следующий раз чудо может не произойти и оно не заговорит человеческим голосом. Однажды, действительно, чуда не произошло – радио заглохло! Дунька попросила папу починить «волшебную тарелку». Отец согласился, но, когда вернулся от соседки, имел вид несколько потрясенный. Клопов он, естественно, видел, но в данном случае количество превосходило все мыслимые размеры!

Многие поколения кровопийц жили, любили, страдали и умирали в Дунькиной радиоточке. Условия проживания у них были довольно комфортные, если не считать постоянного высокого уровня децибел, т. е. шума. Зато каждый из «жильцов» имел возможность дважды в сутки прослушать гимн Советского Союза, новости с колхозных полей и строек пятилетки. Когда количество живых и дохлых насекомых достигло критической массы, тарелка заткнулась. Происходило все это в середине XX века! Отчаянные призывы моей мамы бороться с «вампирами» всей квартирой остались неуслышанными. Наши деревенские соседи относились к этой проблеме философски, считая клопов, людей и прочих паразитов неотъемлемой частью бытия, а борьбу с клопами – жидовско-буржуйскими фокусами.

Два раза в год, на 1 Мая и на 7 ноября, квартиру сотрясало «татаро-монгольское нашествие». Из Дунькиных Нижних Выселок приезжали родственники, привозили, конечно, самогон и всякое квашеное и соленое. Со своей стороны, Дунька загодя варила зельц и пекла пироги с повидлом.

Мне строго-настрого запрещалось заходить в Дунькину комнату, а уж тем более чем-то угощаться.

Сценарий «праздника жизни» был всегда один и тот же и соблюдался строго.

Поначалу «пейзане и пейзанки» вели себя чинно, Дуньку величали по имени-отчеству. Гости и хозяева тихо пили и закусывали, затем начиналось хоровое пение патриотических песен, которое заканчивалось довольно быстро. Следующим номером программы было пение частушек матерного содержания. Заканчивалась вокальная часть вечера, как правило, каким-то замогильным воем из фольклорного репертуара. Вот тут-то и начиналась самая интересная часть спектакля. Главными действующими лицами были Вовкин Тятя и один из родственников, которого моя мама называла «Шурин-деверь». В трезвом состоянии Тятя вел себя тихо, ни с кем в квартире не здоровался и не разговаривал. Росту он был малого, сложения хлипкого, носил военное обмундирование. В пьяном виде он становился буйным и крикливым. «Шурин-деверь» был мужиком крепким, Дунька с гордостью говорила о том, что он работает механизатором. Конфликт, как правило, возникал на профессиональной почве. В промежутках между потоком мата проскакивало обвинение в том, что «Шурин-деверь» вовсе не механизатор, а ассенизатор, попросту говоря – «говновоз». Тут же в дискуссию вступала «Сноха-золовка» – жена «Шурина-деверя», которая вопила о том, что Тятя не сверхсрочник, а «сверхсрачник», а его сбежавшая с каким-то «дембелем» супруга была женщиной «легкого поведения». Спор разгорался и из узкой Дунькиной комнаты перемещался в общественный коридор. В какой-то момент Тятя понимал – сейчас будут бить, а посему мчался на кухню, пытаясь спрятаться в сортире. Если «Шурин-деверь» успевал его настигнуть, то представление кончалось быстро. Дрались до первой крови, т. е., по словам «Шурина-деверя», «Тятя получал по рогам». Если же Тяте удавалось заскочить в сортир и закрыться на крючок, тут события принимали другой оборот. «Шурин-деверь» впадал в лютую ярость, вышибал дверь сортира и пытался утопить Тятю в унитазе.

Пока драка носила локальный характер и ограничивалась мордобитием, соседи не вмешивались, но как только становилось понятно, что в очередной раз будет выломана дверь сортира, кто-нибудь из соседей начинал грозить, что сейчас вызовет милицию. Один раз милицию-таки вызвали, но желаемого результата соседи не добились, так как, учуяв запах самогона, блюстители порядка предложили решить спор полюбовно, и празднование очередной даты Великого Октября в ноябре продолжалось в расширенном составе.

После одного из престольных советских праздников все Дунькино семейство и гости отравились, и их в полном составе отправили в Боткинские бараки с подозрением на дизентерию. Всю квартиру облили вонючей карболкой – на некоторое время пропали крысы. А мы с соседом Витькой неделю не ходили в школу по причине карантина – вот это была радость! Суждения жильцов по поводу этого инцидента разделились. Одни считали, что «Сноха-золовка» переборщила с мухоморами при засолке грибов, а другие полагали, что Дунькин зельц был столь низкого качества, что даже их луженые желудки не выдержали такого испытания на прочность.

Великой радостью и облегчением для всех жильцов квартиры стало известие о том, что Дунька со всеми своими бесчисленными «шуринами-деверями», Вовкой и его тятей уезжают куда-то в неведомую даль. Она поменяла свой «клоповник» на жилье, расположенное по новому месту службы ее отпрыска.

Агафья

Это история скорее грустная, а не веселая, не смешная рассказка о быте и нравах обитателей «Вороньей слободки», а попытка воссоздать один из эпизодов жизни моих родителей в тяжелейший момент их послевоенной жизни. Мне трудно представить себе, как после всех ужасов, пережитых ими во время войны, они вдруг осознали, что для любимой Родины они вовсе не полноправные граждане, а враги, презираемые и ненавистные. Какое надо было иметь мужество, чтобы в любых обстоятельствах, любыми способами – будь то вульгарный мордобой или «актерское мастерство», но всегда сохранять чувство собственного достоинства и твердо помнить о том, что ты – человек, а не «тварь дрожащая». Итак, эта история началась с вселения в нашу квартиру семейной пары, жену звали Агафья, как звали мужа не помню, он не принимал участие в боевых действиях, хотя и работал мясником в каком-то гастрономе.

Первым делом, осмотрев кухню, Агафья решила, что ее кухонный стол будет стоять в самом выгодном, как она считала, месте, то есть на месте нашего стола, а посему задвинула наш в угол, а свой, с керосинкой, борщом и прочими богатствами, поставила на его место. Все это происходило в отсутствие мамы. Как после говорила соседка Настя, не понаслышке знавшая о мамином характере, она пыталась отговорить Агафью от столь рискованного шага, но та была твердо убеждена в своей правоте, так как евреи вообще не имеют права ни на что! Когда мама вернулась и вошла в кухню, реакция ее была молниеносной. Все, что стояло на Агафьеном столе, оказалось на полу, а сам стол без одной ноги был оттаранен к Агафьиным дверям. Когда я прибежала на кухню, то увидела картину, достойную пера. Кроваво-бурая лужа расползлась по всей кухне, в центре высилась поверженная кастрюля, из нее, как мачта тонущего фрегата, торчала здоровенная берцовая кость, ветерок, струившийся из распахнутого окна, создавал легкую рябь на поверхности водоема и нежно колыхал листики капусты. Картину побоища дополняла разбитая в хлам керосинка и отломанная ножка кухонного стола.

Я вернулась в комнату абсолютно потрясенная. Мама была мрачнее тучи.

Через какое-то время в дверь тихо постучали. Тетка Настя, просунув голову в полуоткрытую дверь, сладким голосом сказала:

– Маруся, только ты не сердись, Агафья спрашивает, где крышка от кастрюли и жбан с солью?

– Выгляни в окошко, – буркнула мама.

– Ага, – сказала Настя и испарилась.

Крышка от кастрюли и треснувший жбан с солью были обнаружены во дворе под окнами нашей кухни.

На этом инцидент закончился. Маму Агафья обходила стороной, а вот тетю Женю

мучила и изводила постоянно. Бедная Евгения Исааковна пыталась как могла умаслить свирепую Агафью, но только еще больше ее раззадоривала.

Кульминация этой истории произошла после очередного скандала, когда Агафья пригрозила тете Жене большими неприятностями. Неприятности не заставили себя долго ждать. Как рассказывала мама, в одно прекрасное утро, а может и не совсем прекрасное, она вошла в кухню в тот момент, когда Агафья трясла бедную тетю Женю и обещала выкинуть ее из квартиры вместе со всеми остальными жидами. На дворе был 1952 год. Оценив ситуацию, мама велела тете Жене выйти, отправиться в комнату и запереть дверь на ключ, что тетя Женя молниеносно и сделала. Больше никого в квартире в это время не было. Час расплаты настал. Отлупила мама Агафью, видимо прилично, так как она получила медицинскую справку о полученных телесных повреждениях. С этой справкой отправилась Агафья в суд, но нужны были свидетели. И свидетели нашлись, подписи очевидцев поставлены. За день до суда антисемитская часть квартиросъемщиков гуляла, заранее предвкушая победу. Назавтра с помятыми и опухшими рожами лжесвидетели и сама пострадавшая с подбитым глазом отправились в суд. А мама надела серое габардиновое американское пальто, шляпку с вуалью, взяла небольшую дамскую сумочку и тоже отправилась в суд. Разбирательство проходило при большом стечении народа.

Всем присутствующим, включая судью, было понятно, что скромную, интеллигентную женщину пытаются обвинить в абсолютно невозможном поступке. Лжесвидетели путались в показаниях, говорили коряво и невразумительно, несли всякую чушь, так как толком ни о чем не договорились.

И случилось невозможное. Мало того, что маму оправдали, ей предложили подать встречный иск на эту самую Агафью за клевету.

Выходя из зала заседаний, мама подошла к Агафье и тихо сказала:

– В следующий раз убью и меня оправдают.

История эта имела широкий резонанс и долго будоражила общественность в доме № 92 по набережной реки Фонтанки.

Вот такая невыдуманная история.

Всякий раз, когда речь заходит о загадочной русской душе, перед моим мысленным взором возникает незабвенный образ соседки Агафьи. Когда через пару лет Агафья выезжала из нашей квартиры, то ни с кем из соседей, кроме как с моей мамой, не попрощалась. Маму попросила не держать на нее зла и в знак уважения подарила два цветка – фикус и столетник, а также трехлитровую банку с «чайным грибом». Фикус жил у нас очень долго, достиг каких-то нечеловеческих размеров и разве что не плодоносил. Чудеса!!!

А Настя, узнав о том, что фикус, столетник, а самое главное «чайный гриб», подарены маме, чуть не задохнулась от злости и зависти. Она перед этим долго и безрезультатно пыталась выклянчить у Агафьи отросток этого самого гриба. Настя всегда считала себя несправедливо униженной, оскорбленной и обворованной. Ее пламенную речь после отъезда Агафьи мама часто цитировала:

– Подумать только, какой паскудой оказалось Агафья! Форменная жидовка! Правильно, Маруся, ты ей тогда морду набила!

Шкура не убитого Шнейдера

О многих событиях, происходивших в нашей квартире в послевоенные годы, знаю из рассказов соседки Лизы. Была она человеком добрым и порядочным – «луч света в темном царстве», всегда помогала чем могла (ее цинковое корыто целый год служило мне первой детской кроватью). Даже переехав в другую квартиру, тетя Лиза часто приходила к нам в гости. Сидя за чашкой чая, любила она вспоминать прошедшие годы и всякого рода истории. Мама вспоминать тяжелые, а подчас и страшные эпизоды из жизни не любила. Всегда говорила:

– С горем нельзя жить, его надо пережить и забыть, иначе оно переживет тебя.

Это событие случилось в самый разгар борьбы с космополитизмом. К соседке Дуньке неожиданно нагрянул ее бравый сынок – «отставной козы барабанщик» сверхсрочник, по кличке Тятя.

Через какое-то время Лизу позвали в Дунькину комнату, где происходил «совет в Филях» и где уже сидели Настя и Агафья. Речь держал Тятя. Суть ее была в том, что ему достоверно известно от замполита, что в самом скором времени всех евреев как отравителей, шпионов и скрытых врагов русских людей отправят в «глубь страны», дабы спасти от праведного гнева настоящих патриотов Советской Родины! И сейчас на повестке дня встал вопрос о том, как справедливо поделить жилплощадь, которая останется от уехавших евреев. Лично он как военнослужащий берет комнату Шнейдеров, так как она граничит с комнатой его мамаши и к тому же в ней топка от печки: печка была поделена между двумя комнатами. И хотя к Шнейдерам претензий не было, так как они исправно топили и, естественно, обогревали и Дунькину комнату, уверенности в том, что посторонние въехавшие будут топить – нет. И даже если и будут, то могут потребовать от Дуньки плату за дрова. Шнейдеры, разумеется, не просили. И тут «тронная речь» Тяти была прервана гневным монологом Насти. Пылая от возмущения и при этом искусно используя ненормативную лексику, напомнила она присутствующим о том, что хотя она и не граничит со Шнейдерами, у нее самые говенные жилищные условия, что было чистейшей правдой. И потом, продолжала Настя, у Шнейдеров мебель, и что Дунька по жадности на все это уже губу раскатала, а у нее, у Насти, не мебель, а одна рухлядь, что тоже было правдой. И что это нечестно, не по-людски, то, что Дунька все хочет захапать себе! Агафья, которая граничила с комнатой Лизы, стала интересоваться, на что она претендует. Лиза, единственный человек в этой стае гиен, была в полном ужасе и сказала, что ни ей, ни ее детям чужого не надо, и потом, куда же это отправят безногую старуху и семью с двумя детьми. Тятя тут же сказал, что люди поумнее, чем беспартийная дура Лизавета, все уже рассчитали, а если ей что-то не нравится, то и с ней можно разобраться, так как места в глубине страны много. Сообразив, что дело может плохо кончиться, Лиза тут же и ушла. Дунька с Настей еще долго препирались, заочно делили шкуру еще не убитого Шнейдера. Лиза, несмотря на то, что была напугана, все же пришла к маме и все ей пересказала. Реакция, как всегда, была непредсказуемая. Мама ушла и вскоре вернулась с большим колуном, который хранился в сарае, и которым она сама замечательно колола дрова. Топор был положен на тумбочку в коридоре рядом с нашей дверью. Лизе было велено передать Дуньке, что топор приготовлен для первого, кто сунется к нам без приглашения. Дунька и так все правильно поняла, и всякий раз, проходя мимо нашей комнаты, жмурилась, крестилась и шмыгала в свой клоповник с завидной скоростью. Внуку Вовке Дунька категорически запретила со мной играть, о чем он потом в коридоре потихоньку мне и сказал. Маму звала она не иначе как «бандиткой хулиганской», вкладывая в это прозвище весь свой страх и злобу. И хотя всем, включая и мою маму, и моего отца, героя «Дороги жизни», и рядового Шнайдера, дошедшего до Праги, кавалера многих орденов и медалей, всем было понятно, что они вовсе не герои, а изгои, враги и отравители. И что Родина-мать ждет не дождется их прибытия в глубины своего пищеварительного тракта. Все знали, кто победит в этой неравной битве, и что произойдет это в самое ближайшее время. И тем не менее, сдаваться без боя мама не собиралась. Но случилось чудо и, надо сказать, очень своевременно – сдох Сталин!

«Сгинул в бездну обожравшийся человеческой кровью упырь» (Бунин).

То ли Бог сжалился над своими несчастными детьми, то ли, что более вероятно, ближайшее окружение людоеда сообразило, что следующими в череде приготовленных к съедению будут они, и своевременно помогло ему провалиться в тартарары! На сей вопрос у меня нет ответа, да он и не важен.

В скором времени стало понятно, что ни Дуньке, ни Насте не достанутся Шнейдеровы квадратные метры, ковры, мебель и предметы первой необходимости.

Крушение «мечт» и надежд на лучшую жизнь за счет евреев породило в рядах соседей взаимную злобу и неприязнь. Самым удивительным во всей этой истории было то, что даже по прошествии длительного отрезка времени Настя все никак не могла успокоиться и при каждом удобном случае упрекала Дуньку в жадности и подлости, проявленной этой самой Дунькой во время предполагаемой дележки Шнейдеровых сокровищ. Причем частенько все это происходило в присутствии Евгении Исааковны, но Настю это ни сколь не смущало. Каждый раз Евгения Исааковна пугалась до обморока и надолго пряталась в своей комнате.

Постепенно квартирная жизнь возвращалась в привычное русло. Вечно жить в состоянии вражды и ненависти тяжело. Настя стала угощать соседей спеченными на праздник пирогами с капустой. Топор отец унес в сарай.

Шнейдеры

Самым загадочным персонажем моей квартирно-коммунальной саги оказался сосед, которого я в те далекие времена практически не замечала, – это Исаак Львович Шнейдер. Пыталась вспомнить, как же он внешне выглядел, – ничего не получилось, один силуэт!

А являлся Исаак Львович главой небольшого семейства. Состояло оно из самого Исаака Львовича, его супруги Евгении Исааковны, женщины средних лет, представлявшей собой классический образец идеальной еврейской жены и матери. Их сын, Алик, был рыхлый, молчаливый, рано облысевший очкарик. Его главным увлечением были шахматы. Еще одним членом семьи Шнейдеров был кот Пудик – любимец Евгении Исааковны.

Все Шнайдеры производили впечатление людей, насмерть испуганных (за исключением Пудика). Я ничего не знаю о их довоенной жизни, о тех тяжелых испытаниях, которые, возможно, выпали на их долю. Меня в то время это абсолютно не интересовало.

Знаю, однако, что войну Исаак Львович «протрубил от звонка до звонка», дошел до Праги, имел воинские награды. Каждый год, 9 мая, облачался он в специально сшитый парадно-выходной пиджак, увешанный орденами и медалями.

И вот я думаю, почему этот, судя по всему, не трусливый человек, никогда даже не пытался защитить свою «униженную и оскорбленную» жену от нападок двух ничтожных злобных баб? Почему не смел и слова сказать в ее защиту, а как тень проскальзывал в свою комнату, запирал дверь и сидел, не высовывая носа? До какой же степени этот человек был уверен в собственном бесправии и полной безнаказанности любого антисемита и подлеца? Страшно подумать!

Я никаким образом не хочу никого осуждать. Тот, кто не жил тогда, в памятные годы борьбы с космополитизмом, не имеет на это права, поскольку не знает, что такое настоящий страх.

В нашей семье таких панических настроений не было. Я знаю, что родителям тоже было невесело, но мама была человеком не робкого десятка и, в отличие от Евгении Исааковны, могла за себя постоять.

Разумеется, все люди разные! Надеюсь, что это оригинальная, очень свежая мысль, которая никому никогда не приходила мне в голову, украсит мое повествование.

Шнейдеры были единственными жильцами нашей квартиры, которые в ней жили еще до войны. Все остальные ее обитатели умерли во время блокады. По чистой случайности все Шнейдеровское «добро» сохранилось, несмотря на то, что Евгения Исааковна с сыном была в эвакуации.

В их комнату была вхожа только моя мама. Иногда мне удавалось прошмыгнуть вместе с ней. Каждый раз это было великое событие, так как по моим тогда представлениям комната являла собой «волшебную пещеру Али-Бабы». Все пространство было заставлено и увешано «предметами роскоши». Особенно меня восхищали мягкие, пурпурно-алые, плюшевые портьеры. Буфет был уставлен всевозможными фарфоровыми фигурками, которые соседка Настя называла «бзделушками». На стене висел ковер, на полу лежал еще один, у окна стояло пианино (в жизни не слышала, чтобы на нем кто-нибудь играл). В общем, великолепие, богатство, красота!

Была у Шнейдеров еще одна малюсенькая комнатка над соседней лестницей, в ней стояла швейная машинка. Исаак Львович был по профессии (это даже не смешно) портным, работал в каком-то театре. Думается мне, что плюшевые портьеры перекочевали в их хоромы именно оттуда.

Самым ярким представителем семейства Шнейдеров был кот Пудик. Когда ему удавалось вырваться из «золотой клетки», то есть Шнейдеровской комнаты, он непременно гадил под чьей-нибудь дверью. Это, как правило, провоцировало новый виток конфронтации и злобных нападок на Евгению Исааковну.

Пудик породе своей был интеллектуалом, крыс презирал и ни в какие контакты с ними не вступал. К сожалению, его «партизанские рейды по вражеским тылам» (соседей он тоже ненавидел) кончились для него трагически. Однажды, после того как Пудик удачно заложил очередную «мину» под дверью ненавистной Дуньки, наш герой бесследно пропал, не осталось от него «ни рожек, ни ножек, ни шкурки» – испарился.

Судя по тому, что после таинственного исчезновения незабвенного Пудика Дунька какое-то время пребывала в блаженно-умиротворенном состоянии и с наслаждением слушала стенания безутешной Евгении Исааковны, всем жильцам было понятно, что жизнь Пудика закончилась в лапах кровожадного Полиграфа Полиграфовича, то есть Тяти, а, может быть, и сама Дунька пошла на «мокрое дело». Сие – тайна! Однако всякий раз, когда Дунька начинала варить свой знаменитый «Зельц», соседи мрачно шутили:

– Ну вот, опять Дуньке повезло, опять очередного Пудика отловила.

Это, конечно, было преувеличение, но с другой стороны... не знаю, не знаю. Периодически наша коммуналка превращалась в «театр боевых действий». Каждый участник спектакля под названием «Скандал» исполнял свою роль: Дунька и Агафья – злодейки, мама – борец за справедливость, Евгения Исааковна – жертва. Бедной Евгении Исааковне доставалось как от «злодеек», так и от «борца за справедливость». Мама всеми силами пыталась убедить Евгению Исааковну сменить амплуа, стыдила, грозно кричала:

– Женя! Прекрати ныть, иначе я сама тебя придушу!

Но все ее усилия были напрасны. Всякий раз, получив от Дуньки и Агафьи

очередную порцию «дерьма», наша «Чучундра» лила горючие слезы, пила валерьянку и надолго пряталась в своей комнате. Даже в сортир ходила крайне редко, по ночам, тайком, выносила ночной горшок. На кухне появлялась только в то время, когда там находилась мама. Вся эта свистопляска продолжалась довольно долго. К концу пятидесятых годов коммунальные страсти поутихли. Сначала убралась из квартиры Агафья, а через какое-то время съехала и Дунька. Новые жильцы тоже не были интеллектуалами, но все-таки не такими отвратительными личностями. Евгения Исааковна воспряла духом, похорошела. Исаак Львович в своей каморке по вечерам строчил на швейной машинке, жизнь более или менее начала налаживаться. Полной неожиданностью для всей квартиры стало известие о том, что Алик Шнейдер женился. Это была его лучшая, самая блестящая шахматная партия. Его избранница была дочерью директора овощебазы! По тем временам, почитай, олигарха. Невеста была не первой свежести, но какое это имело значение. Шнейдеры старшие после капитального ремонта дома окопались в Купчино и прожили там довольно долго, пока не умерли.

Бабушка Цыпа 

Первое «великое событие», запечатленное в моей памяти, – это приезд из Могилева моей бабушки Цыпы Залмановны. Мне было четыре года. Папа, мама, я и куча знакомых пришли на Витебский вокзал. В специальной кассе папа купил перронные билеты. До сих пор помню, как они выглядели, – твердые картонные прямоугольники с указанием срока их действия.

Поезд прибыл, открылись двери вагона, и я увидела, как мамин брат Миша и наш знакомый Юзик Душкин на руках выносят старую полную женщину без одной ноги! Сколько событий стерлось из памяти, а приезд бабушки помню в мельчайших подробностях. Свойство старческой памяти, никого этим не удивишь.

Семья моей мамы была, как тогда было принято, большая. У бабушки с дедом было девять детей: две дочери и семь сыновей. Из рассказов мамы знаю, что семья бабушки была довольно зажиточной, владели они то ли свечным, то ли мыловаренным заводиком, а дед был из бедной, но очень религиозной семьи. В те времена было принято выдавать богатых невест за бедных, но достойных верующих молодых или не очень молодых людей. Все заботы о доме и детях были в ведении бабушки, дед не очень утруждал себя житейскими проблемами. Почти все время он проводил в синагоге, читал Священное Писание и общался с такими же умниками, как он сам.

Могилев – это Белоруссия, черта оседлости, но все-таки город, а не село. Старшая мамина сестра Роза сумела поступить в гимназию и окончить ее. И это при том, что евреев принимали только 3% от числа всех абитуриентов. Мама была на семь лет младше Розы, и ее образование и жизнь были совсем иными. Главными мамиными друзьями и соратниками во всех делах были братья, и она старалась ни в чем им не уступать.

Была она, как тогда было модно, девушкой спортивной, занималась гимнастикой, прекрасно плавала, а живя в Ленинграде, сдала нормы по стрельбе, получила значок «Ворошиловский стрелок» и звание снайпера. Хорошо знала немецкий и польский языки и была военнообязанной. От мобилизации в 1941 году ее спасло только то, что она была беременной.

Отношения с бабушкой у мамы были непростые. Обе были сильными личностями, и если бы не ампутация ноги, то, думаю, бабушка ни за что бы не согласилась жить с дочерью. До болезни и операции она жила в семье сына Саула и его тихой и послушной жены Баси. Цыпа командовала всем домом, растила детей – была главной. Я представляю, какой трагедией стала для нее та ситуация, в которой она оказалась.

В это же время случилось еще одно несчастье. Саула посадили в тюрьму – была очередная волна репрессий. Бедный мой дядя, прошедший всю войну артиллеристом, получивший страшное ранение, весь увешанный орденами и медалями, единственный кормилец семьи, был обвинен в каких-то немыслимых злодеяниях и попал за решетку. Бася оказалась в ужасном положении с тремя детьми на руках и безногой старухой. Как известно, беда не приходит одна: младший сын Вовка заболел полиомиелитом и остался калекой на всю жизнь.

На семейном совете было решено перевезти бабушку к нам в Ленинград. Трудно представить себе, каким тяжелым испытанием была эта совместная жизнь в одной, разделенной фанерной перегородкой комнате. Через какое-то время достали ширму. Вот за этой ширмой и были «бабушкины апартаменты» – кровать, тумбочка, стул и ведро! Ни ванны, ни горячей воды не было, но Цыпа была человеком железным: никогда не жаловалась, никого ни в чем не упрекала, а через какое-то время потребовала, чтобы ей нашли работу!

Ее оформили в качестве рабочей-надомницы в инвалидную артель, которая занималась изготовлением дамских шляпных сеток – «вуалеток». Артель предоставляла работникам деревянные рамки и гвозди, их надо было набивать по краю рамки. К этим гвоздям привязывались нитки, а затем плелись какие-то причудливые сети и паутины. Далее начиналась самая вредная часть работы. Разводился ужасно вонючий лак на основе ацетона. При помощи специальной стеклянной трубочки и собственных легких нужно было набрать в нее эту гадость (главное было вовремя остановиться и не наглотаться этого яду), а затем капать лак в нужное переплетение нитей. Целыми днями просиживала Цыпа над этими рамками, как бы оправдывая этим свое существование. Конечно, львиную долю положенной нормы делала мама.

Платили за это вредное производство сущие копейки. Мама еще умудрялась делать «левые» вуалетки и продавала их знакомым барышням и дамам. Иногда мне разрешалось сделать одну-две сетки, но долго это занятие меня не увлекало, так что большого дохода в семейный бюджет я не вносила.

Надо сказать, что бюджет был довольно скудный, но мы не голодали и, как мне казалось, жили не хуже, чем другие. Почти все, кого я тогда знала, жили так же, как и мы, – или чуть лучше, или гораздо хуже. К примеру, в семье моей подруги Оли Бабушкиной нищета была полная. Приходила Оля к нам часто, и мама подкармливала ее как могла. До сих пор, вспоминая свое голодное детство, Ольга всегда говорит, что вряд ли бы выжила, кабы не моя мама.

Как-то раз прибежала моя подруга, когда мамы не было дома, а бабушка то ли спала, то ли дремала, закрыв глаза. Была подруга, как всегда, голодная, а я, не зная, чем ее угостить, полезла в шкаф и наткнулась на холщовый мешок, в котором хранилась купленная в синагоге бабушкина маца. Оле было абсолютно все равно что есть, лишь бы есть! Когда от мешка с мацой осталась половина, пришла мама. Она страшно разгневалась, схватила веник, и началась погоня. Подруга, получив метлой по жопе, шмыгнула за дверь и была такова, а я со страху кинулась к бабушке, которая уже восседала на своей кровати и с интересом наблюдала за гонками вокруг стола. Обняв меня в первый и последний раз в моей жизни, Цыпа громко сказала маме:

– Хая!!! Гинуг! (Хватит!) Никто не умер, я не похудею, а Лейкина (меня она называла Лея) «гойка» не растолстеет. Гинуг!

На этом инцидент был исчерпан. Вскоре Ольга была прощена и допущена к обеденному столу.

С бабушкой Цыпой у меня связано еще одно яркое воспоминание. В нашем доме этажом выше жила мамина подруга Оля. Комната, в которой проживало семейство Зайцевых, была роскошной, с высоченными потолками, огромными окнами и мраморным камином. Вид из окна был замечательный. Сама Оля была хороша собой – высокая, статная. Сашка, ее муж, был под стать ей – вальяжный красавец, похожий на Шаляпина. Сашка был «лабух» – играл на трубе в каком-то оркестре и подхалтуривал в ресторане. Разумеется, был он бабником и пьяницей. В трезвом виде он был веселым балагуром, гостеприимным хозяином, а в пьяном безобразии превращался в злобную скотину: бил дочь и жену, пропивал все деньги.

Тетя Оля работала на игрушечной фабрике. Благодаря ей у меня появились первые настоящие игрушки. О том, как они ей доставались, можно только догадываться. Моим самым главным сокровищем была заводная лошадка, запряженная в коляску, которой правил нарядный клоун. Как завидовали мне соседские мальчишки!

Как-то раз после очередного скандала прибежала к нам тетя Оля. Лицо опухло, платье порвано – грустная картина. Следом заявился Сашка, желавший вытрясти из жены остатки зарплаты. Скандал продолжался в расширенном составе, подключилась моя мама. И в это время со скрипом отодвинулась ширма, и бабушка, которая грузно восседала на своей кровати, властно подозвала к себе дебошира и указала ему на стул рядом с собой. Сашка, который решил, что сейчас старушка пожурит его и прочтет нотацию, со смиренно-покорным видом, ухмыляясь, уселся рядом.

В следующий момент случилось невообразимое. Цыпа с такой силой влепила Сашке оплеуху, что у красавца из носа закапала кровь, а из глаз потекли слезы. Затем жестом императрицы указала на дверь и сказала:

– Пошел вон, и чтобы твоей ноги в этом доме больше не было!

От неожиданности все действующие лица замерли – немая сцена! А далее «герой» заплакал, кинулся на колени, обхватил единственную Цыпину ногу и стал просить у нее прощения. Бабушка его оттолкнула, ширма закрылась, занавес опустился.

Да, не знал Сашка, с кем имеет дело. Не знал, что Цыпа Залмановна вырастила семерых сыновей и двух дочерей, что долгие годы была главой большой семьи и казначеем еврейской общины, что она выдавала замуж бесприданниц, собирала деньги на лечение больных и похороны бедняков и что не было в Могилеве более или менее состоятельного еврея, который посмел бы отказать ей в денежном пожертвовании. Да, строга была Цыпа Залмановна, но справедлива! Одним словом – «Железная леди».

Бабушка умерла, когда мне было девять лет. В этом возрасте такое понятие, как «смерть», довольно расплывчато. В основном у большинства детей представление о собственной смерти сводится к злорадному чувству мести родителям за несправедливую обиду. При этом, конечно, можно было тайком представить то, как все они рыдают, мучаются и жалеют о содеянном. Как правило, эти мысли быстро испарялись, а обиды забывались, поэтому смерть бабушки не явилась для меня каким-то страшным ударом. Во-первых, Цыпа Залмановна была дамой суровой и никаких «телячьих нежностей» по отношению к детям и внукам не проявляла, а во-вторых, бабушкина смерть мне тогда представлялась как отъезд в другой город, непонятно только, как надолго. Возможно, это и есть самое правильное понимание «смерти».

А вот сами похороны произвели на меня просто ошеломляющее впечатление. Впервые в жизни я оказалась на кладбище. Мы с братом и знакомыми приехали позже, так как родители не хотели брать меня с собой в больничный морг. В похоронном автобусе рядом со мной сидели тетя Оля и ее муж. Сашка был трезв, что с ним случалось редко, но он, конечно, рассчитывал на достойные поминки. С собой он взял саквояж, в котором лежала его чудесная медная труба. На все просьбы тети Оли не брать с собой трубу Сашка отвечал, что все его «кореша», естественно, евреи, и не ему ли не знать, как хоронят евреи уважаемых людей. Спорить с ним было бесполезно.

Когда мы оказались у кладбищенских ворот, первое, что я увидела, было огромное, серое, довольно обшарпанное сооружение, похожее на собор. Я спросила брата Марика, что это за церковь? Он объяснил, что это не церковь, а Синагога. Я,

естественно, спросила: «А что такое Синагога?» Мой умный брат авторитетно ответил:

– Это дом, в котором живет бабушкин Бог.

То, что у бабушки есть Бог, я, конечно, знала, так как она каждый день молилась, странным образом скрещивая руки и растопырив пальцы, к тому же у нее была толстая, в черной коленкоровой обложке книга с непонятными письменами, которую она постоянно читала. Но я и представить себе не могла, что у таинственного бабушкиного Бога есть свой собственный дом, а если есть дом, то, значит, есть и хозяин. Все эти мысли привели к полной сумятице в моей бедной голове.

Главный вход в синагогу был закрыт по приказу высокого начальства (слуги народа, привыкшие пользоваться черными лестницами, абсолютно не выносили главные подъезды и парадные входы). Войдя в боковой придел, мы оказались в помещении, которое произвело на меня странное впечатление. Вдоль стен стояли огромные пустые шкафы, громоздились поставленные друг на друга стулья с непомерно высокими спинками. Эти фантастические башни из стульев терялись где-то в заоблачной высоте. Много лет спустя я увидела фильм «Кабинет доктора Калигари». В какой-то момент я поняла, что где-то уже видела подобные декорации, и вспомнила 1955 год, похороны бабушки, синагогу.

Затем мы оказались в огромном главном зале. Где-то сбоку у стены стоял стол или большая скамейка, толком не помню, на этом возвышении лежало что-то, завернутое в белую простыню. Соотнести мою властную бабушку с этим маленьким свертком (Цыпе к тому времени ампутировали и вторую ногу) было просто невозможно. И в этот момент раздался глас с небес, я чудом не упала со страха. Звук был такой силы и красоты, что представить себе, что исходит он не от таинственного бабушкиного Бога, а от человека, стоящего на небольшом возвышении за нашей спиной, было просто невозможно. Пел кантор, специально приглашенный из большой синагоги. Но это еще не было окончанием траурной церемонии. Тело положили в гроб.

Далее два маминых брата, мой отец и Сашка Зайцев поставили гроб на специальную тележку и повезли его по улицам и переулкам «города мертвых» к могиле. Мне казалось – очень далеко. Яма была последней в ряду, далее простиралось унылое голое пространство, которое тянулось до железной дороги. Оттуда несся надрывный вой паровозных гудков и громыхание бессчетного количества товарных вагонов.

Гроб поставили рядом с могилой, кантор еще раз прочел молитву, и гроб опустили в яму. С первыми ударами комьев земли о крышку гроба к небу понеслись

чистейшей красоты звуки – это пела медная труба Сашки Зайцева, провожая в последний путь, в Небесный Град, мою бабушку Цыпу!

Жизненный путь Сашки, в отличие от моей бабушки, оказался не очень длинным. Жил он грешно и умер хотя и не смешно, но, в общем, не банально. После очередной попойки, лютой зимой, заснул Сашка в скверике на скамейке и не проснулся. Думаю, что был он не совсем пропащим человеком, так как умер не от цирроза печени, который был у него в последней стадии, не на койке в вонючем коридоре больницы для бедных, а встретил свою смерть под звездным небосводом в состоянии сильного алкогольного опьянения. Смерть, достойная артиста. Трубу у покойника, как ни странно, не украли, и тетя Оля потом продала ее за хорошие деньги.

Роза Сиона 

– Роза Сиона, – так ее звал мой брат.

– Стон еврейского народа, – так, вздыхая, называла мама свою приятельницу Розу Лазерсон.

Роза была удивительным явлением природы. Как громоотвод притягивает разряды электрического тока – молнии, так Роза самым непостижимым образом притягивала всевозможные беды, напасти и несчастья. Знавшие ее люди всегда удивлялись, как это ей, несмотря ни на что, удалось прожить довольно долгую жизнь!

В том, что у Розы был ангел-хранитель, не сомневался никто. Вот кому никак нельзя было позавидовать, так это Розиному ангелу-хранителю. Стоило ему ненадолго отлучиться, например, пойти побеседовать с приятелем о возвышенном, как Роза тут же попадала в какую-нибудь историю, которая, как правило, заканчивалась либо потерей скудной зарплаты, либо телесными повреждениями разной степени тяжести.

Из семейных хроник Лазерсонов было известно, что в младенчестве Розу чуть было не придушила ее собственная мамаша. Дама, судя по всему, была немалых габаритов. Как-то в ночи она кормила свое ненаглядное чадо и задремала, заткнув своей необъятной грудью рот и нос несчастному ребенку. Ангел-хранитель, видимо, тоже ненадолго вздремнул, но в последний момент, когда юная Роза была между жизнью и смертью, он умудрился разжать руки нерадивой мамаши. Роза упала на пол и тем спаслась от неминуемой гибели. Бедное дитя с трудом вернули к жизни. И это было только начало ее тернистого пути.

В самые страшные блокадные дни случилась с Розой ужасная трагедия: она или потеряла, или у нее украли продовольственные карточки. Это был смертный приговор! Роза была в состоянии, близком к помешательству, но опять же каким-то чудом смогла выжить. После смерти родителей ее вывезли из Ленинграда по Дороге жизни. Когда она в сорок пятом году вернулась из эвакуации, в двух комнатах, в которых ее семья жила до войны, уже кто-то поселился, но ей все же удалось одну комнату вернуть.

Роза была лет на десять младше моей мамы, жила в нашем доме этажом выше в «многокилометровой» коммуналке. Она, конечно, была не красавица, но имела довольно яркую внешность: с крупными чертами лица и копной ярко-рыжих волос, закрученных в тугие спирали. Обладая сильной близорукостью, очки Роза принципиально не носила – считала, что они ей не идут и портят ее несравненную красоту.

Разные люди встречались на моем жизненном пути, но только моя подруга Таня могла соперничать с Розой в умении регулярно, не реже одного раза в год, терять ключи от квартиры. Я даже не берусь сосчитать, сколько раз мой отец, вооружившись топором, как Раскольников, тащился на третий этаж и рубил Розину многострадальную дверь.

Рассказы о Розиных невероятных злоключениях довольно часто звучали в нашем семействе. Постараюсь воспроизвести несколько историй, застрявших в моей памяти.

Например, попытка Розы заменить перегоревшую электрическую лампочку под потолком закончилась падением с табуретки и, как следствие, переломом ребра и левой ключицы. Или вот еще: большой палец на правой ноге был сломан Розой в тот момент, когда она пыталась ударом ноги открыть дверь в свою комнату, а в руках у нее была кастрюля с супом. Дверь, как выяснилось позже, Роза собственноручно закрыла на ключ (в квартире приворовывали) и тут же об этом забыла.

Помню, как однажды (дело было зимой) в наш звонок кто-то стал звонить, не отрывая пальца от кнопки. Я побежала открывать входную дверь. В коридор ворвался дворник – татарин Степан. Буквально отшвырнув меня, он понесся в нашу комнату. По дороге он выкрикивал нечто вроде:

– Аллах! Роза! Шайтан!

Мама с трудом добилась от него членораздельного рассказа. Из его слов следовало, что он честно нес свою дворницкую службу, колол лед возле подъезда на Гороховой. На его беду, домой с работы возвращалась Роза. Она остановилась рядом с ним и о чем-то его спросила. В этот роковой момент здоровый кусок льда отскочил и угодил Розе чуть-чуть ниже правого глаза (спасибо ангелу-хранителю). В полном ужасе Степан всплеснул руками, а лом, повинуясь закону всемирного тяготения и описав изящную дугу, шарахнул несчастную Розу по коленной чашечке!

Роза как подкошенная рухнула к ногам Степана. Бедный, испуганный до смерти дворник взвалил рыдающую Розу на спину и доволок до ее комнаты. Ни скорой помощи, ни врача он не вызывал, а побежал к нам. Мама, конечно, тут же понеслась на третий этаж к злосчастной приятельнице. Через какое-то время она вернулась, взяла бабушкины костыли и опять ушла.

Пару дней Роза у нас не появлялась, а когда приковыляла, то выглядела как чудом выжившая жертва кровопролитной битвы. Синяк на пол-лица уже начал менять цвета побежалости, глаз заплыл, передвигалась она с помощью бабкиных костылей, колено было обмотано шерстяным платком.

– Роза, – сказала мама, – глядя на тебя, я не знаю, что делать: то ли плакать, то ли смеяться.

Роза, надо отдать ей должное, была вовсе не лишена чувства юмора, а посему, усевшись на диван и закурив «Беломор», сказала:

– Муся, не расстраивайся! Именно так и выглядит «еврейское счастье». Посуди сама: глаз-то остался цел!

Да, тут не поспоришь.

Розин ангел-хранитель по мере сил пытался уберечь ее от преждевременной гибели, тяжелых травм и увечий, но в делах житейских был не силен и не уберег свою подопечную. Неожиданно для всех, а главное – и для самой Розы, выяснилось, что она необратимо беременна! Случилось это событие, по-моему, году в пятьдесят четвертом. Вопрос о том, кто был отцом ребенка, меня, естественно, не интересовал, но, судя по всему, был он человеком женатым и бросать семью ради Розы не собирался.

Оказалась Роза в совсем скверном положении. Работала она в каком-то учреждении машинисткой и зарабатывала такие ничтожные копейки, что никак не могла свести концы с концами – вечно одалживала у мамы деньги от аванса до получки. В те суровые времена ни о каких декретных отпусках речи не было. На все про все полагалось счастливой матери то ли месяц, то ли два после роддома, и все. И что прикажете делать матери-одиночке? Единственный выход – отдать малютку в круглосуточные ясли. Вот именно туда-то и определили новорожденного Сашеньку Лазерсона.

Продержали Сашку в этих яслях очень недолго: вскоре выяснилось, что то ли от плохого ухода, то ли от скверного питания у ребенка начался чудовищный нейродермит. Розе было велено забрать свое чадо, так как обеспокоенные мамаши здоровых младенцев потребовали, чтобы этого шелудивого ребенка из яслей убрали. К тому же многоопытная заведующая поняла, что мальчик вполне может и помереть, а ей это было совсем ни к чему. Катастрофа!

И тут на помощь Розе пришли ее соседки по коммуналке (многие из них жили в этой квартире еще до войны). У многих были свои малые дети и, в отличие от Розы, мужья, которые худо-бедно, но что-то зарабатывали. На кухонном «Вече» решили эти добрые самаритянки брать по очереди несчастного ребенка к себе на постой на то время, пока Роза стучала на своем «Ундервуде». Так Сашка стал «сыном полка». Помню, как и я гуляла с ним в круглом садике напротив нашего дома. Коляску тоже давали напрокат. Сашка был на редкость спокойным ребенком, а может быть, у него просто не было сил на крики и стоны – бедный еврейский мальчик!

Дальше начинается сказочная история. Если бы я не была тому живым свидетелем, то в жизни бы не поверила. Думаю, что Розин ангел-хранитель призвал на помощь еще неопытного Сашкиного ангела-хранителя, и они вместе сотворили это чудо.

Однажды сидела несчастная Роза со своим замотанным в тряпки ребенком в садике напротив нашего дома. Рядом присела старушка – она возвращалась с Сенного рынка, где продала какие-то овощи. Жила она где-то в пригороде и шла на Витебский вокзал. Сашка захныкал (это его, видимо, ангел-хранитель ущипнул), Роза стала менять пеленки. Увидев несчастного золотушного ребенка, бабка охнула, перекрестилась и сказала:

– Милая, давай я попробую его вылечить. Денег я с тебя не возьму!

Терять Розе было абсолютно нечего, и она согласилась. Что делала бабка-знахарка, какими пользовалась заговорами и снадобьями – сие тайна. Сказала она Розе, что поначалу станет ребенку хуже, но ты, милая, не бойся: если поверишь, все пройдет. И действительно, все так и случилось, и стал Сашка замечательным, хорошеньким мальчиком – вот какие чудеса случаются порой в этом мире.

Роза воспрянула духом, Сашку снова устроили в ясли, к тому же на помощь ей пришел ее брат Самуил (в миру Сережа). Жил он то ли в Воронеже, то ли в Саратове – не помню, но точно знаю, что не в Париже и не в Лондоне. Нерегулярно, но все-таки довольно часто присылал он Розе какие-то деньги. Когда Сашка подрос, выяснилось, что у него замечательный музыкальный слух, но ни денег, ни возможности нормально обучать его музыке у Розы не было.

В январе 1964 года произошло событие, которое кардинальным образом поменяло жизнь семейства Лазерсонов. Роза, у которой была астма, а она еще и курила, серьезно простудилась и в результате с двухсторонним воспалением легких оказалась в нашей придворной Куйбышевской (Мариинской) больнице для бедных. Ангелу-хранителю, видимо, стоило больших усилий вырвать ее из цепких лап старухи с косой. Из больницы Роза вернулась чуть живой. Придя к нам, рассказывала страшновато-смешные байки о своих больничных приключениях. Одна из них врезалась в память.

В первые дни своего пребывания в больнице была Роза в состоянии, близком к сомнамбулическому. Температура была под 40 °C, но таких, как она, было много, и особого внимания ей, естественно, не уделяли. Надеяться на то, что санитарка принесет судно, не приходилось, а Роза была дама интеллигентная и мочиться под себя не привыкла. В ночи, осознав, что это малоприятное событие может случиться, собрав остатки сил и угасающего разума, побрела Роза по длинному больничному коридору в поисках туалета. В какой-то момент сознание ее покинуло.

Очнулась она уже в палате. Рядом стоял врач и испуганный санитар. Как выяснилось, события после Розиной «отключки» развивались следующим образом. Ведомое ангелом-хранителем бесчувственное тело Розы отворило ближайшую дверь и рухнуло на спящего на койке санитара. Розин мочевой пузырь такого сотрясения не вынес. Санитар не очень распространялся по поводу пережитых им малоприятных минут общения с бесчувственным телом Розы.

– Моя репутация окончательно и бесповоротно подмочена, – констатировала Роза, – санитару тоже досталось.

Во время Розиной болезни из Саратова или Воронежа приехал ее брат Самуил. На семейном совете было решено отправить Сашку к дяде. За несколько дней до своего отъезда он забежал к нам попрощаться. Мама поинтересовалась, почему он один, без Розы.

– Вчера, – сообщил Сашка, – мама ходила в баню, поскользнулась, упала и повредила копчик!

Его ответ привел все наше семейство в состояние временного оцепенения. В наступившей тишине «было слышно, как растут волосы и ногти» – любимый афоризм брата.

– Да, – изрек мой брат после продолжительной паузы. – Греческая трагедия! Только великий Эсхил и смог бы описать нечеловеческие страдания, выпавшие на долю несчастной Розы Сиона! Ушиб копчика – это не каждому дано. Это удел избранных.

Марик любил изъясняться красиво. Мамин брат, дядя Миша, человек очень неглупый, но не самых честных правил, неоднократно его за это упрекал, говорил о том, что неумеренное чтение книг, особенно западноевропейской литературы, до добра не доведет.

Мама после Сашиного сообщения расстроилась, а брату сказала, чтобы он немедленно прекратил выпендриваться, что он трепло бесчувственное и ради красного словца... Ну и так далее. После обвинительной речи она быстро собралась и вместе с Сашей поспешила в квартиру номер 50 к падшей Розе.

А брат после маминого ухода еще долго разглагольствовал по поводу того, что с обычными, добропорядочными людьми такие катаклизмы в районе копчика не случаются. Что Роза, явно, в прошлой жизни кого-то укокошила! Что это месть несчастной Розиной жертвы. Фатум! Брат остался доволен произнесенной речью и, закончив ее, ушел с приятелем Юркой, сообщив, что они идут «навестить Юркину больную бабушку». Визит к «бабушке» заканчивался, как правило, под утро. Юркина бабушка «хворала» довольно часто, и мама всякий раз по этому поводу переживала – боялась, что Марик подцепит у «бабушки» какую-нибудь инфекцию. Отец, человек с солидным опытом, постоянно напоминал брату о том, чтобы тот не забыл зайти в аптеку и купить лекарство для «больной бабушки».

Вернувшись, мама сообщила, что синяк впечатляет и размерами, и цветом, но все могло быть гораздо хуже. Спасибо ангелу-хранителю.

После отъезда сына, оставшись одна, Роза очень тосковала и вскоре решила обменять свою комнату на жилье в Саратове или в Воронеже. Брат ей в этом помог, и Роза отбыла из Ленинграда в один из вышеназванных городов. Поначалу она довольно часто писала письма, присылала фотографии. Мы узнали, что Сашка поступил в военно-музыкальное училище и стал замечательным трубачом или барабанщиком, а может быть, и тем, и другим. Постепенно письма стали приходить все реже. Последнее письмо, вернее, открытка с печальной вестью пришла уже от Сашки году в семьдесят четвертом.

Абитуриент

Эту историю я слышала бесчисленное количество раз. Моя тетушка Маня, папина сестра, маленькая, толстая, пучеглазая, похожая на большую лягушку, вспоминала ее всякий раз, когда я приезжала к ней в гости в Чернигов. В юные годы мне все это казалось необычайно смешным. Я не очень понимала, почему каждый раз эта рассказка вызывает в слушателях живой интерес, а тетка Маня переживает все перипетии тех давних событий с неподдельным ужасом.

Итак, случилась эта история в 1951 году. Тетя Маня с сыном Леней приехала в Ленинград и остановилась у нас, в наших коммунальных хоромах. Ленька окончил десятилетку и собирался поступать в Ленинграде в институт. Событие вроде бы рядовое, но дело в том, что незадолго до этого тетя Маня вышла из тюрьмы, в которую она попала, будучи женой «врага народа» (дяди Юры). Ее муж до того, как стать «врагом народа», был каким-то секретарем черниговского обкома партии. В молодости он и его два брата с восторгом приняли революцию, были лихими еврейскими кавалеристами, сражались с белыми, зелеными и тому подобными врагами советской власти. Служили под началом прославленного бандита, то есть героя, Котовского. После окончания Гражданской войны дослужился Юрий Борисович (Иуда Беницианович) до высокой должности, но в 1937 году выяснилось, что все члены обкома и горкома партии города Чернигова были засланы в город в качестве шпионов из иностранного государства – возможно, Японии. Точно никто этого не знал: ни «враги народа», ни следователи, да это было и неважно. В результате, естественно, отправился Юрий Борисович как японский шпион в места не столь отдаленные, а следом и его супруга, домохозяйка Маня, осужденная «за недоносительство!».

Ленька остался в Чернигове и жил у другой моей тети, Фани. Я не помню всех подробностей этой истории, знаю только, что после войны дядю Юру выпустили из тюрьмы, но дорогой была цена, заплаченная бывшим лихим кавалеристом за отказ сознаться в том, что был он шпионом и пособником. У него был поврежден позвоночник, передвигался он с большим трудом, но, несмотря на это, был человеком светлым, добрым, замечательно играл в подкидного дурака, лото, шашки и прочие интеллектуальные азартные игры.

И вот тетка Маня с Ленькой приехали в нашу Северную Пальмиру. Мой кузен, хотя и был сыном репрессированных родителей, все же никогда не жил в таких спартанских условиях, как мы. Для него посещение нашего общественного туалета, расположенного непосредственно на кухне, рядом с кухонными столами, было мучительно еще и потому, что был он юношей мечтательно-задумчивым и подчас надолго погружался в мысли, далекие от прозы жизни. Это, естественно, вызывало недовольство как официальных жильцов квартиры, так и неофициальных. Законные квартиросъемщики бесцеремонно стучали в сортирную дверь и отпускали в адрес Леньки нелицеприятные замечания, но все эти угрозы не были сопряжены с риском для жизни. А вот незаконные жильцы были куда опаснее и представляли явную угрозу.

Дело в том, что через наш сортир проходил старинный тракт, путь «из варяг в греки», и по этому пути перемещались как отдельные представители крысиного рода-племени, так и целые семейства. Борьба с захватчиками велась ожесточенная, но с переменным успехом. Наличие непосредственно под нашей квартирой гастронома сводило на нет все усилия. Сливной бачок в туалете был любимым местом отдыха и водопоя для усталых путников. Жильцы, зная о возможных нежелательных встречах, подходя к сортиру, громко стучали, заблаговременно предупреждая о своем приближении и вежливо предлагая на время освободить помещение.

Ленька по забывчивости или незнанию пренебрег этой мерой предосторожности и жестоко за это поплатился. В очередной раз сидя в туалете, он глубоко задумался о чем-то высоком и потерял счет времени, в результате чего терпение у солидной крысиной матроны, сидевшей на сливном бачке, лопнуло. У нее было много срочных дел: в гастроном завезли ливерную колбасу и макароны, надо было спешить, а тут этот расселся! И прыгнула эта тварь исключительно на голову несчастного мечтателя.

Бедный Ленька вышиб дверь сортира, вырвав «с мясом» крючок, и без чувств упал к ногам тетки Насти, которая в это время в непосредственной близости готовила очередное изысканное блюдо. Крыса в панике стала метаться по кухне. Евгения Исааковна, которая в этот момент стояла у плиты, с дикими криками выскочила из кухни, крыса – за ней. Евгения Исааковна вломилась к нам в комнату, слава Богу, крыса свернула где-то по дороге. Начисто забыв от испуга русский язык и перейдя на идиш, Евгения Исааковна пыталась связно объяснить случившееся.

Мама с теткой Маней бросились на кухню. Картинка, открывшаяся им, впечатляла. Без чувств и без штанов, с закрытыми глазами лежал на полу бледный как смерть Ленька. Настя, набрав в рот воды, брызгала на него, как на пересушенное белье. Общими усилиями привели кузена в чувство. После пережитого ужаса всякий раз, отправляясь в сортир, Ленька брал с собой швабру, и вся квартира слышала громкий стук, с которым он шествовал по направлению к кухне. И все же, несмотря на бандитское нападение квартирной крысы Шушары, которое чуть было не стоило ему жизни, остался он непоколебим в страстном желании стать студентом и учиться в Ленинграде. Но последовавшие затем события перечеркнули все планы Леньки и тетки Мани и привели к тому, что родственники с молниеносной скоростью покинули «город трех революций» и унеслись от греха подальше в солнечную Одессу, а тетка Маня не показывалась в Ленинграде на протяжении очень длительного времени.

Причиной этому была исключительно я! Собственной персоной.

Все началось с того, что тетка Маня решила сходить в сапожную мастерскую на предмет починки прохудившихся башмаков и на свою беду взяла меня с собой.

Мастерская находилась в подвале старинного доходного дома, расположенного на углу Гороховой и реки Фонтанки. Как и во всех подобных заведениях, смрад в нем (другого слова не подобрать) стоял невообразимый. Убойная смесь вонючего резинового клея и не менее вонючей драной обуви валила наповал. Как в этом аду работали люди – загадка.

В центре подвала возвышался фанерный пьедестал, выкрашенный под мрамор, а на нем стоял внушительных размеров гипсовый позолоченный бюст «Отца народов». Тетя Маня замерила очередь – народу, видимо, было немало, – а я бегала вокруг бюста вождя. Все это мне в какой-то момент осточертело, и случилось событие, по тем временам невообразимое. Я подошла к бюсту «Отца всех народов» (чучелу полового гиганта) и плюнула на него, добавив при этом: «Тьфу на Сталина!».

Теперь-то я понимаю, что в тот момент испытала моя несчастная тетка. Каждый раз в этом месте своего повествования она опускала глаза долу и зловещим шепотом говорила: «Я окаменела и поняла, что погибла».

Народ заволновался, мужик с портфелем стал кричать: «Чей ребенок?!», но в этот трагический момент подошла его очередь сдавать рваные штиблеты. Патриот замешкался: в нем боролись два могучих чувства – любовь к Родине и Сталину и желание починить рваные ботинки. На наше счастье, ботинки перетянули чашу весов на свою сторону. А тетка Маня, судя по всему, каменела недолго, так как пулей выскочила из мастерской, бросив меня на произвол судьбы, и помчалась домой. Я побежала следом, но не догнала, а самостоятельно перешла две дороги и пошла в садик перед домом к подружкам. Здесь меня мама и обнаружила.

Тетка Маня с Ленькой моментально уехали. Эта «смешная» история могла обернуться страшной трагедией для всей семьи, если бы граждане, стоявшие в очереди в сапожной мастерской, оказались истинными патриотами.

Банный день

Лето. Воскресенье. Мне шесть лет. У бабушки Цыпы «банный день». В баню бабушка не ходит, она вообще никуда не ходит – у нее нет одной ноги. В комнате рядом с бабушкиной кроватью на две табуретки поставлено корыто, на полу два ведра: одно с холодной водой, второе пустое. На столе стоит принесенная отцом огромная кастрюля с горячей водой, тут же лежит зеленый ковш с длинной ручкой. Все готово к помывке бабушки.

Меня мама отправляет гулять с папой. Ему велено сводить меня в Юсуповский сад. Папа согласно кивает головой. Выйдя из дома и дойдя до угла, мы сворачиваем на набережную Фонтанки и идем по направлению к Юсуповскому саду, но, миновав переулок Ильича, папа останавливается возле знакомого мне дома и говорит:

– Лиля, давай на минутку «заскочим» к Любе.

«Заскакивать» к Любе нам с папой строго-настрого запрещено, но я, подумав, согласно киваю головой. Люба мне нравится. Во-первых, она красивая: у нее светло-желтые волосы все в мелких-мелких кудряшках, голубые глаза и ярко накрашенные губы, и она всегда веселая (мама говорит: «навеселе» – разницу я в то время не очень улавливала). А еще Люба любит петь. Мне больше всего нравилась ее песня про теленка, которого она называла ненаглядным (позже выяснилось, что пела она не про теленка, а про миленка).

Во-вторых, Люба очень добрая, она всегда угощает меня шоколадными конфетами, завернутыми в невиданной красоты фантики. Люба работает на кондитерской фабрике. Благодаря ей я владею лучшей во всем дворе коллекцией фантиков. В моей коробке из-под монпансье хранятся самые главные сокровища – фантики от конфет «Лебедь», «Жар-птица» и «Пиковая дама», есть и попроще – «Мишка косолапый» и «Мишка на Севере». Так что мое согласие «заскочить» к Любе на минутку объясняется вполне конкретными корыстными целями.

У папы совсем другие планы, и «заскакивает» он совсем не к Любе, а к дяде Васе, который живет вместе с ней (мама называет дядю Васю Любкиным сожителем, пьяницей и уголовником). Папа злится и говорит, что Вася его однополчанин и что он, Васька, спас ему жизнь. На что мама сердито замечает:

– Ну вот, а теперь вы эту спасенную жизнь пропиваете, причем вместе с зарплатой!

В общем, было понятно, что о нашем с папой походе в Юсуповский сад маме лучше не говорить. Жила Люба на первом, но очень высоком этаже, даже папа не мог дотянуться до окна. Комната была в одно окно, с высоченным потолком. В этом узком «ущелье» плавали клубы дыма – все взрослые курили. Дядю Васю помню плохо, мрачный дядька – вот и все. Если Люба всегда ласково меня встречала и о чем-то спрашивала, то дядя Вася на меня никакого внимания не обращал, разговаривал с папой, и то очень мало.

Как только мы пришли, Люба поставила на стол угощение и выпивку, у отца тоже была припасена «маленькая». Сидеть за столом со взрослыми было скучно, поэтому, получив от Любы штук пять конфет, я забралась на подоконник (окно было открыто) и, свесив ноги на улицу, стала обозревать окрестности. В воскресенье людей на набережной было больше, чем в обычные дни, в основном это были тетки с сумками и авоськами – они шли или на Сенной рынок, или возвращались с него (со стороны Фонтанки на рынок был проход). Я с интересом разглядывала не только прохожих, но и находившиеся на другой стороне Фонтанки дома. Все они были богато украшены колоннами и лепными физиономиями (эта картинка навсегда застряла в моей памяти).

Долго засиживаться в гостях у Любы и дяди Васи было нельзя, да и мне сидеть на подоконнике быстро надоело, конфеты были съедены, фантики аккуратно сложены, и мы, распростившись с хозяевами, отправились дальше, но до Юсуповского сада так и не дошли. Свернув у Введенского канала, дошли до Загородного проспекта и вошли в садик напротив Витебского вокзала, в нем мы пробыли с полчаса и отправились домой.

На углу Гороховой и Фонтанки, ровно под нашими окнами, стоял пивной ларек. Назывался он «У Зины». Зина – толстая тетка в переднике и с бумажной короной на голове (я долго считала, что «пивную тетку» зовут Узина). Возле ларька отец остановился, очередь была небольшая, «Узина» налила ему кружку пива. Оно было разных сортов: для своих – местных, и для случайных прохожих и алкоголиков. На этом моя прогулка с папой в Юсуповский сад закончилась.

Дома все было прибрано, корыто и ведра убраны, пол вымыт. Бабушка сидела за столом в чистой фланелевой кофте и длинной юбке до пола, пила ужасно горячий чай с печеньем «Мария» и колотым сахаром вприкуску. Подойдя к отцу, мама подозрительно принюхалась и сурово спросила:

– Ну, как прогулка? Отец бодро ответил: – Одна кружка пива у Зины.

Меня мама ни о чем не спрашивала, чтобы не расстраиваться. Вскоре наши походы с папой к Любе и дяде Васе закончились: соседка тетя Лиза, возвращаясь с рынка, увидела меня сидящей на подоконнике и сообщила об этом маме. Досталось и папе, и мне, хотя я была совсем ни в чем не виновата и у Любы в гостях была всего раза три-четыре, не больше. К Васе с Любой после семейной разборки отец ходил уже без меня.

Моя коллекция фантиков пополнялась за счет принесенных отцом подарков от Любы. Как правило, в отсутствие мамы отец доставал из кармана пиджака несколько помятых конфет. Фантики приходилось разглаживать, подсунув их под толстое стекло на письменном столе.

«Пагубная страсть» к коллекционированию фантиков толкнула меня однажды на тяжкое преступление. Много лет спустя детали этой истории и диалоги родителей напомнил мне брат.

Итак! Как-то раз во дворе шла азартная игра, я изрядно проигралась, и часть моей ценной коллекции досталась Кольке из пятидесятой квартиры, внуку бабы Шуры. Желая вернуть утраченные сокровища, я предложила Кольке обменять выигранные им фантики на что-нибудь не менее ценное. Колька колебался. Я тут же помчалась домой и, недолго думая, вытащила из правого ящика буфета (как сейчас помню) железную коробку, по-моему, из-под лезвий для бритья – в ней лежали отцовские медали. Я схватила эту коробку и понеслась обратно. На медали Колька «клюнул», и обмен состоялся.

Сейчас, в свои 75 лет, я пытаюсь вспомнить: мучили меня угрызения совести или нет? По-моему, нет!

Вечером к нам пришла баба Шура, она работала уборщицей в гастрономе, который находился ровно под нашей квартирой. Афера с медалями была быстро раскрыта. Как выяснилось, наглый Колька хвастался на коммунальной кухне выигранными

медалями. Недолгое разбирательство, проведенное бабой Шурой, закончилось

конфискацией отцовских боевых наград и битьем бедного Кольки веником.

Суд надо мной был бурным, но недолгим. Отец бушевал и во всем обвинял маму! Поскольку в моем присутствии он никогда не матерился, его обличительная речь звучала необычайно цветисто. Дело в том, что во время ссор отец обращался к маме исключительно на «Вы»!

– Вы, – возмущенно кричал он, – Ваша дочь, Ваш сын и вся ваша кодла (про кодлу я очень хорошо помню, это было самое страшное отцовское ругательство)! – и дальше шел текст про загубленную и отравленную жизнь.

Но буря скоро кончилась, и мама, подводя итог инцидента, протянула отцу его железную коробку с наградами и мою из-под монпансье с фантиками и грустно сказала:

– Вот, Михаил Зиновьевич, цена по нынешним временам всех ваших подвигов.

Бои местного значения между родителями велись в основном из-за пагубной тяги отца к выпивке. Не последнюю роль в проведении «симпозиумов» играл дядя Вася.

О том, как он спас отцу жизнь, я узнала позже. Произошло это самое главное событие в его и моей жизни в лютые блокадные морозы на Дороге жизни, вдали от берега. Бомба упала недалеко от машины, которую вел отец. Как тогда было принято, дверцы у машины были сняты (мороз 40 °C), взрывной волной отца вышвырнуло из кабины, он потерял сознание и упал в полынью, машина стала тонуть. Вася, которого из машины тоже выкинуло, не пострадал. И он каким-то чудом умудрился отца из проруби вытащить. Спас его, конечно, Вася, но и отцовский полушубок, который намокал медленно, не дал ему сразу утонуть.

Их, слава Богу, быстро подобрала следующая машина. В больницу отец попал обмороженным и со страшным пиелонефритом, но выкарабкался. Вася тоже пострадал, получил сильное обморожение, но меньше, чем отец. Что заставило Васю, рискуя жизнью, спасать отца – не знаю. Отец никогда об этом не говорил, а мама сварливо замечала, что Вася тоже был обязан отцу жизнью. Эту тайну я так и не узнала, тогда меня это совсем не интересовало.

Последняя история, связанная с дядей Васей, относится уже к году 1954 или 1955. Как известно, после смерти «горячо любимого всем советским народам» упыря и маньяка правительство объявило о проведении амнистии. Из тюрем и лагерей вышли как узники ГУЛАГа, так и уголовники. В нашем доме на Фонтанке появились темные личности. Ходить вечером было опасно. Пару раз мой брат попадал в довольно скверные истории. Однажды вернулся домой с разбитым носом и без куртки.

После этого случая отец сказал маме, что идет к Ваське. Вернувшись, сообщил, что Марик может ходить вечером спокойно, но, чтобы дальше Витебского вокзала с одной стороны и Сенной площади с другой вечером не шлялся. Брата больше никто не трогал, а дядя Вася вскоре исчез бесследно. Больше о нем я никогда ничего не

слышала. О его дальнейшей судьбе можно только догадываться.

Остальных папиных однополчан (собутыльников) я совсем не помню. Знаю только, что все они через какое-то время из жизни отца исчезли. Одни ушли в мир иной, а других мама на порог не пускала. Отец, что называется, остепенился – выпивал, конечно, но в пределах разумного. Жизнь со скрипом налаживалась.

Парикмахер Гриша 

На углу Гороховой и Казачьего переулка была парикмахерская. Над ее окнами, выходившими на Гороховую, вдоль всего фасада тянулась вывеска. На ней крупными буквами был начертан ассортимент предлагаемых услуг. Первая услуга звучала в форме приказа: «Мыть... головы». Буква «е» отвалилась еще в незапамятные времена, возможно, во время войны.

«Королем» этого «Салона красоты» был Гриша. Он считался лучшим в округе парикмахером. Знающие люди говорили, что в свое время работал он в Кировском театре, но с кем-то из начальства не поладил и гордо ушел работать в захудалый «Салон красоты». Именно у Гриши мама всегда стриглась и красила волосы. Я часто просила ее взять меня с собой, так как обожала слушать Гришины байки и смешные истории. Меня он воспринимал как нечто неодушевленное и не обращал никакого внимания, а я, держа в руках мамину сумку, пристраивалась на подоконнике рядом с креслом, в котором восседала мама.

В зале «Салона» стоял густой, как компот, смешанный запах «Тройного одеколона» для мужчин, «Ландыша серебристого» для дам и дешевого мыла (шампуней тогда не было). Головы мыли каким-то жидким цветочно-ягодным мылом типа «Земляничного».

Гриша, кроме того, что был неплохим женским мастером, обладал еще выдающимися актерскими способностями. Клиентки его боготворили. С каждой из них он находил общий язык, знал все сплетни нашего микрорайона и окрестностей. С мамой у Гриши был свой, особенный стиль общения. Оба они замечательно говорили по-русски без всякого акцента, но им доставляло удовольствие изображать из себя местечковых евреев.

– Мусенька! Как вы чудесно выглядите! Я просто немею! – начинал Гриша. – Какой нынче вариант прически?

– Гриша, только без выкрутасов и кандибоберов, – вступала мама.

– Муся, я знаю ваш вкус. Строго, но элегантно! Какой чудесный волос! Это загляденье! Я всегда говорю своим клиентам: чтобы был хороший волос, надо не нервничать. От нервов волос падает.

– Гриша, судя по вашей прическе, вы не всегда придерживаетесь этого правила (Гриша был лысоват).

– Муся, вы не знаете моих обстоятельств. Если бы у вас, не дай Бог, были мои обстоятельства, вы бы давно носили парик!

– Гриша, ваши обстоятельства не хуже, чем у многих.

– Муся, вы не владеете знаниями, как я. Есть люди, у которых завидные обстоятельства.

Гриша вздыхал и уже совсем тихо что-то рассказывал маме, вставляя в повествование слова на идиш. Мудрая мама философски замечала, что завидовать нечему: сегодня его клиентка – жена завмага, а завтра – вдова с конфискованным имуществом.

– Муся, не сгущайте краски, многим-таки везет. А я, вы же знаете, художник в своем деле, а получаю «кадохес» – сущие копейки. Ко мне люди приезжают стричься издалека. Одна дама, не поверите, из Дибунов, а это даже не Витебская ветка.

– Гриша, я знаю эту даму. Она работает в булочной напротив, живет на Лиговке, а в Дибунах у нее свекровь с огородом.

– Вот и верь после этого людям, – вздыхал Гриша.

– Гриша, вы умный человек, вы знаете, что верить можно только газете «Правда» и диктору из радио.

– Муся, вы меня обижаете. Неужели вы думаете, что я ежедневно не читаю газету «Правда» или, страшно подумать, что я по ночам слушаю приемник? Кстати, так считает парторг нашего производственного куста Клава – какое заблуждение!

Ведя с мамой подобного рода беседы, Гриша часто возвращался к проблемам своих жизненных обстоятельств.

– Мусенька, вы знаете, что даже у самого отпетого бандита, уголовника, если он, не дай Бог, женат, есть только одна теща. А у меня – две!

– Гриша, вы что, двоеженец?

– Ну что вы, Мусенька! С моим здоровьем! И потом, я не променяю мою Клару ни на какие сокровища мира! Видите ли, у Кларочки есть мама – Юдифь Залмоновна – моя теща, а у Юдифи Залмоновны есть сестра-близнец – Ида Залмоновна. Так вот, все мы живем под одной крышей, в комнате, перегороженной шифоньером. Обе тещи считают, и, видимо, справедливо, что Кларочка достойна лучшего мужа – с хорошим положением и со всеми удобствами. У дам плохая память: они забыли, что, когда я женился на Кларочке, она была уже далеко не юной девушкой, а в приданое имела комнату с мамой и тетей, но без горячей воды. Правда, в то время у меня вообще ничего не было, даже прописки, ночевал у приятеля в заводском общежитии. Подруга покойной мамы познакомила меня с Кларой. Так сложилась жизнь.

Некоторые подробности Гришиных жизненных обстоятельств были известны из рассказов нашей соседки Евгении Исааковны. Мир тесен. Евгения Исааковна была знакома с одной из Гришиных тещ, не помню, с какой именно. И вот какую историю поведала Евгении Исааковне Гришина теща.

Родители Гриши были репрессированы, отец расстрелян, а мать сгинула в лагерях.

Подробностей его жизненного пути не знаю, но думаю, что получил он от родной страны по полной программе. Кстати, Евгения Исааковна говорила, что Гришины тещи были вполне приличными дамами, обе были вдовы, а Клара – доброй и довольно симпатичной женщиной. Ее жених (вовсе не Гриша) погиб в первые дни войны. Замуж она совсем не рвалась, а Гришу просто пожалела: дела его в те времена были совсем плохи. Именно этого он никак не мог ей простить. Трудно любить своих благодетелей. Но, будучи человеком совсем не глупым, сам это понимал и горько подсмеивался над собой. А насчет одной комнаты, перегороженной шифоньером, Гриша привирал. Евгения Исааковна говорила, что комнат было две, но смежные. Как это ни грустно, но эта история скорее типична, нежели уникальна для того времени, когда людоедское государство ломало и калечило судьбы людей.