Отчий дом

под девизом: «Народ еврейский жив» עַם יִשְׂרָאֵל חַי

автор: Рабинович Хаим

Памяти дорогого отца,

Раввина раби Шмуэля Рабиновича,

умершего в 1938 г. (в сталинских лагерях),

посвящаются эти воспоминания

Недавно, в октябре 1977 года, в газете «Лецте найес» была напечатана заметка о нашем предке — реб Хаиме из местечка Красное.

Посыльные Баал-Шем-Това в Эрец Исраэл

Начало хасидской алии

Реб Хаим из местечка Красное, один из больших учеников БЭШТ-а, тоже всю жизнь свою стремился приехать в Эрец Исраэль. Однажды ему даже оставили место на пароходе, но пароход вышел из порта до того, как реб Хаим оказался на нем. Пароход потонул в середине моря. Все это доставило реб Хаиму много грусти, и он все годы сожалел о своей судьбе — остаться в галуте. Перед своей смертью он просил, чтобы на его памятнике не писали никаких титулов, потому что он при своей жизни не удостоился прибыть в Эрец Исраэль.

Где это местечко Красное? Кто такой реб Хаим из Красного, какая духовная и родственная связь нашей семьи с этим цадиком, который еще 200 лет назад стремился ехать в Эрец Исраэль?

Местечко Красное расположено в Подолии, на Украине, в окружении многих таких же местечек, когда-то живших полнокровной еврейской жизнью: Шаргород, Гайсин, Бершард, Бар, Жмеринка, Шпиков, Тывров, Браилов, Немиров и т.д.

Мест. Красное отличалось от всех тем, что там, как сказано выше, в свое время жил реб Х.Краснер, большой ученик БЭШТ-а. О нем рассказывалось много легенд.

В 1960 году, в связи со 100-летием со дня рождения Шолом-Алейхема, в одной американской газете была напечатана статья нашего земляка Меира Римера о своей встрече с автором в 1907 году. Когда Шолом-Алейхем узнал, что он из Красного, тот просил рассказать что-нибудь о Х.Краснере, и Меир Ример рассказал легенду-быль.

Один крестьянин ехал на ярмарку в Красное. По дороге он встретил крестьянина и спросил у него:

«Далеко до Красного?» Тот ответил: «Воно було Краснэ (т.е. красивое, ясное, прекрасное) як стари Хаим жив. Воно тепер нэ краснэ», — добавил он.

Шолом-Алейхему это очень понравилось.

Дух реб Х.Краснера витал над этим местечком. Этот дух — витал и в нашем доме, где я родился.

Хаим Краснер и другие — ученики БЭШТ-а,

их преданность еврейскому народу

Наш предок — реб Хаим Краснер — умер в 1793 году. Уже будучи в Израиле, я нашел много сфарим, священных книг, где упоминается это имя.

В приведенной ниже копии отрывка из книги «Хахамей Исраэл» говорится, что он был одним из великих цадиков своего времени, был другом раби Пинхаса из Кориц, отличался любовью к Эрец Исраэл. В другой книге раби Гутмана «Мигборей хахасидот» на 1 стр, дана родственная связь между тремя великими цадиками того времени: это реб Х.Краснер, реб Пинхас Корицер и реб Леви-Ицхак Бердичевер. Эти трое были святые люди и просты с народом, они любили народ.

Известны высказывания Леви-Ицхака Бердичевера в защиту простого народа перед Богом.

«... Господи! Я пришел к тебе на «дин-тора»

Что ты напустился на народ Исраэля?

Сколько есть наций на свете -

Персы, русские, немцы...

. . . . . . .

И я, Леви-Ицхек, сын Сары, из Бердичева, говорю:

«Я не сдвинусь отсюда, пока не будет конец,

Пока не будет конец Галута.

Да возвеличится и святится великое имя Его».

Как известно, это высказывание переложено на песню и ее пели раньше и сейчас поют.

В этой же книге «Сейфер Хахасидот» на стр. 259 приведено высказывание раби Леви-Ицхака Бердичевера перед наступлением Йом-Кипур, перед молитвой Кол-Нидрей:

«Господи, Ты дал нам десятый день для поста и капара и дал Ты нам девятый день для еды, питья и веселья. Посмотри, народ еврейский, как один, находится в синагогах, и нет ни одного из них, который опьянел или заснул бы от еды и вина, и нет ни одного, который остался бы дома от излишков еды. Все стоят перед Тобою. Разве есть еще нация другая, подобная этой?»

Об авторитете реб Хаима рассказывается такой случай: реб Пинхас Корицер собрался ехать в Эрец Исраэл. Приехав в Шепетовку, он заболел. В субботу пришли его проведать хасиды, и он им сказал: «Если бы я видел реб Хаима Краснера, я бы выздоровел» (И. Алфеи Ахасидот, стр. 51). Тут же (в субботу) пишут письмо и отправляют за реб Х. Краснером.

Простота и преданность народу передавались из поколения в поколение. Уже в наши годы я был свидетелем, что к отцу относились как к равному. В наш дом приходили люди просто посоветоваться с раввином, поговорить о своих заботах. אהבת ישראל любовь к еврейскому народу — это основной принцип Торы. И этот принцип ставился в нашем доме во главу угла. Также как принцип: «Люби ближнего, как самого себя». Потом уже, повзрослев, мы, дети, спрашивали отца, почему эти принципы Торы не соблюдаются всеми: что-то не видно, чтобы богатые любили ближнего, как самого себя — они не делятся своим богатством с бедными.

Ниже приводится наша родословная,שורשים , от реб Хаима Краснера до наших дней.

Родословная по отцу от реб Хаима Краснера до наших дней (1750-1980)

הרב רבי חיים מקראסנא. רב חסידא קדישא מבני היכלא של הבעל שם טוב. נפטר א אב תקנ"ג.

בנו הרב רבי משה מקראסנא

בנו הרב רבי ישעוה ליב מקראסנא

בנו הרב רבי יעקב יוחנן רבינוביץ. רב גאון מפורסם בתרנ"ח רב בקראסנא. נפטר תרנ"ח.

בנו הרב רבי משה רבינוביץ.

בנו הרב רבי שלום יוסף רבינוביץ. גאון מובהק מפורסם. רב בקראסנא (תר"מ)

בנו הרב רבי משה צבי רבינוביץ.

החתן הרב רבי מרדכי שפירא.

החתן הרב רבי נחום רוקליס.

אחיו פנחס רוקליס.

בנו הרב רבי שמואל רבינוביץ. נולד תרמ"ה. רב גאון מפורסם. רב בקראסנא.

בנו הרב רבי אברהם מקראסנא

הרב רבי יצחק רבינוביץ. רב גאון מפורסם. בתריח רב בקרסנה

הרב רבי משה רבינוביץ בנו

הרב רבי שלום יוסף רבינוביץ. גאון מובהק מפורסם. רב בקרסנה .בנו הרב רבי משה צבי רבינוביץ. חתנו הרב רבי

בנו הרב רבי שמשון אהרן פולנסקי. בן הרב רבי אברהם יצחק פולנסקי

גאון מופלא, צדיק מפורסם. בתרנ רב במיידזווין,

הרב רבי שמואל רבינוביץ. ה. רב גאון מפורסם. רב בקרסנה בנו

בן הרב רבי חיים רבינוביץавтор этих строк בנו

Наши родственники в Израиле и США, с которыми поддерживалась связь. В настоящее время поддерживается связь с их детьми и внуками.

Приведенные выше имена раввинов взяты из книги раби Цви Фридмана «Оцар Арабаним».

Что касается родословной по матери, то о ее происхождении, «ихисе», составлена в свое время отдельная так наз. «Мгилат яхсин». Маму звали Хавой, а ее отца реб Мордхеле.

Как видно из родословной, наш отец был последним из династии раввинов мест. Красное. Мы, дети, уже выросшие после революции, не стали раввинами, а стали инженерами, адвокатом и т.д., но об этом позже.

Мест. Красное в начале 20-х годов

Революция началась в Красном с бурных митингов. При этом находились ораторы, которые кричали, что революция — это «мошиах», мол, наступило освобождение для евреев, впрочем, так думали вначале революции многие евреи.

Тем временем в местечко стали наведываться разные банды. Гонимые из городов Центральной России, эти банды рыскали по местечкам, искали большевиков, в большинстве своем — евреев. Во время одного нашествия банды Петлюры отец был ранен в голову. Они искали у нас в доме большевиков и, найдя на чердаке соседа, Пейсю-портного, забрали его, а отца ранили шашкой. Доктор Гринберг перевязал отцу голову, а я, ребенок 4 лет, «переживал»... что стена испачкана кровью.

Помнится еще, что в 1921-22 году, во время одного набега, многие спрятались в погребе у Нусика Лихтмана. Было тихо на улице, и не знали, что там делается! Какие пришли? Красные или белые? Или зеленые? Меня послали посмотреть, что делается на улице. Я обошел улицу, встретил красноармейца в буденовской шапке, пришел обратно в погреб, после чего все вышли. Постепенно в мест. Красное установилась советская власть.

В доме отца

В мире произошли революционные изменения: царь низвержен, жандармов нет, по местечку ходят вооруженные молодые люди, заглядывают, куда вздумают, берут на допрос «буржуев» и т.д. Только в нашем доме нет изменений. Как и раньше, отец встает, когда еще темно, зажигает керосиновую лампу и садится за изучение Торы. В «Пиркей Авот» (פרקי אבות) сказано, что изучению Торы присущи 48 условий: внимательность, усидчивость, выработка языка, не чваниться ученостью и т.д.. Отец выполнял все эти условия при нелегких экономических и жизненных условиях. Часто в доме было нетоплено, голодно, но он, отец, продолжал изучать Тору в виде больших святых книг «сфарим» — гемора и т.д. Утром он уходил в синагогу и оставался там часов до 12.

Экономическое положение в местечке

Рассуждая сегодня о необходимом прожиточном минимуме для средней семьи из 6-7 человек, диву даешься, сколько надо было находчивости и головоломки как мужчине, так и жене, домохозяйке, чтобы накормить такую семью день, неделю, не имея постоянного заработка или, скажем, пенсии, как теперь.

В местечке имелось много людей работоспособных, ремесленников, но и те с трудом зарабатывали на жизнь, так что же говорить о «профессии» раввина в местечке. Все же надо отдать должное хозяевам, т.е. בעלי בתים местечка, которые продолжали поддерживать своего раввина в первые годы после установления советской власти. Устраивались еврейские свадьбы, брит-мила. Именно из этого складывались «доходы» нашей семьи. Кто-то решил продавать в розницу дрожжи (по кусочку за 5 копеек), и это поручили раввинской семье. И вот мы, дети, брали у оптового торговца пачку дрожжей в 400 граммов, вставали на середине базара, разрезали на равные части и продавали по 5 копеек за кусочек. Не помню, сколько имели «заработка», но были заняты (как в том анекдоте). Затем мы «торговали» напечатанными «сидурами», т.е. молитвенниками и календарями «луах» на Новый год, цицот. Это, конечно, не могло нас увлекать, и мы торговцами не стали (ну, и слава Богу!).

«Джойнт» приходит на помощь

Это было примерно в 1923 году. После перерыва в движении по железной дороге, вызванного гражданской войной и разрухой, наладилось движение, и отец выехал в Жмеринку или еще куда-то. Его везде знали и уважали, принимали хорошо. Мы всегда переживали, когда он уезжал, особенно тогда, когда по дорогам еще то и дело появлялись отдельные бандиты-грабители. Но вот однажды мы были разбужены радостными криками. Приехал отец и привез подарки: банки сгущенного молока, какие-то порошки в банках и главное — карандаши. Радости нам, детям, не было конца. Когда мы спросили отца, где он это взял, он ответил: «Джойнт дал». Так в нашу детскую голову «Джойнт» вошел как хороший дядя. Увы, не только мы запомнили это...

Через 15 лет на Лубянке отцу напомнили, среди прочего, о его связях с «Джойнтом». Не раз потом, тогда же, в 20-х годах, говорили мы отцу: «Поезжай к дяде «Джойнту», возьми у него баночки со сладким молоком». И, действительно, не раз привозил он подарки от дяди «Джойнта». Сейчас находятся люди, которые говорят, чтобы «дядя Джойнт» не помогал евреям.

Наши родственники едут в США и в Эрец Исраэль

Однажды, в первые годы советской власти, к раввину местечка Теплик, моему дяде Шомшену Полонскому, пришел вооруженный красногвардеец, сын местного жителя, служка синагоги. И сказал: «Вчера у вас был мой отец на «дин-Тора». Вы неверно решили, я требую пересмотреть это ваше решение». Рав Полонский ответил: «Я решил согласно «Шулхан-Арух» — своду еврейских законов. Тогда красногвардеец ответил: «Мы не признаем ваш «Шулхан-Арух», у нас есть свои советские законы, пересмотрите ваше решение, я приду еще раз», — и ушел, хлопнув дверью.

Реб Шомшен был взбудоражен этим посещением, закрыл сефер и начал ходить взад и вперед по комнате. Потом поехал к своей сестре, которая была замужем за братом моего отца, равом Мосей Рабиновичем. «Мося, — сказал Шомшен, — мы должны немедленно уехать!» И продолжил: «Встало поколение, которое не признает «Шулхан-Арух», не признает нашу святую Тору, надо немедленно уехать!» У дяди Моси были уже взрослые дети. Решили, что поедет сын Янкеле по шифс-карте, присланной одним другом. Янкеле был способным юношей, изучал Тору и светские науки.

Приехав в Нью-Йорк, Янкеле Рабинович продолжал учиться, проявив большие способности. Однажды он сделал доклад на тему «Тора и Израиль». Присутствовавшие, среди которых было много раввинов, ученых, были в восторге. По окончании к нему подошли, спросили, кто он, откуда и что он хотел бы. Янкеле ответил, что в России, на Украине, живут его родители и братья, он хочет, чтобы они приехали в Америку, к нему. Тут же были высланы шифс-карты, и Мося с семьей поехали в Америку. Янкеле вскоре блестяще закончил университет и переехал в Эрец Исраэл. Он становится профессором юриспруденции в Иерусалимском университете. В одной из аудиторий этого университета висит сейчас портрет профессора Якова Рабиновича, скоропостижно скончавшегося, а студенты учатся по его книгам.

Вскоре в Америку приехал брат отца Мося Рабинович, который был известен как большой раввин и знаток Торы; в США также едет рав Ш. Полонский, затем он переезжает в Эрец Исраэль и поселяется в Меа-Шеарим, в Иерусалиме. Рав Шомшен, наш дядя, был известен в Иерусалиме как «дер тепликер рув». Он жил скромно в одной комнате, «обставленной» стенами с книгами Торы. Он много сделал для создания государства Израиль, часто выезжая в США для мобилизации общественного мнения, средств и т.д. Он умер в Иерусалиме в 1948 году, оставив после себя большое имя.

Мои первые заработки

Мне уже было 11 лет. Мои соратники по школе одели к празднику Рош-Ашана новые костюмчики. Было обидно, что мне не на что было купить новый костюм. Я не приставал с этим дома, и без того были заботы: где взять деньги на праздник? Вот если бы я мог заработать сам где-нибудь! С этими мыслями я проходил мимо синагоги и услышал, как какой-то кантор (видно, приезжий) поет отрывки из молитвы Йом-Кипур. Я зашел, послушал и когда он закончил, я повторил несколько нот. Он услышал, подошел ко мне: «Мальчик, кто ты? Может, ты можешь помочь мне петь, я тебе заплачу.»

Я стал учиться у него, он стал заходить ко мне домой, и я вместе с ним выучил кое-какие отрывки из праздничной молитвы. Между тем, директор школы Лейб Ходорковский, узнав, что я буду петь в праздники у кантора в синагоге (о, ужас!), исключил меня из школы. Теперь у меня было больше времени для упражнений с кантором.

В праздники я пел, как видно, неплохо, все были довольны, хвалили меня. Вечером, по окончании молитвы «Неила», я подошел к кантору и попросил заплатить мне. Он выслушал, похвалил за пение и удивился: «Как, тебе отец не говорил? Я ведь ему заплатил еще перед праздниками». Я прибежал домой и спросил отца: «Это верно, что он дал тебе деньги?» «Да, конечно, сынок, иначе, где бы мы взяли деньги на праздник?» Так я остался без нового костюма. Впрочем, он был уже мне не нужен — я все равно не ходил больше в школу. «Но, — продолжал отец, — ты поедешь в Тывров продавать «этрог» на Суккот, а деньги возьмешь себе». Сделать «браха» над этрогом из Израиля считалось святым делом. Обычно отец получал от родных из Эрец Исраэль два этрога: один был для синагоги, второй шел на продажу, а деньги, вырученные за него, шли на «цдака», а иногда раздавали нам, детям.

Итак, я еду в Тывров с письмом к местному раввину и с этрогом, упакованным в коробочке. В повозке вместе со мной ехал парень продавать колбасу на ярмарке в Тыврове. По дороге он вдруг захотел видеть этрог. Я сказал, что нельзя открывать коробочку. Не долго думая, он вырвал у меня из рук коробочку, открыл ее и вынул этрог, посмотрел, повертел и отдал мне: «На, на тебе этот лимон, не плачь».

По приезде в Тывров я зашел к местному раввину и отдал ему этрог вместе с письмом от отца. Он осторожно открыл коробочку, вынул из ваты этрог и о, ужас! «Не годится он, — говорит раввин. — Нет у него «питема», он «посуль». Нельзя им пользоваться, но так как ты потратил деньги на дорогу, — продолжал раввин, — я тебе их верну».

С этим я вернулся домой, так закончились мои неудачные заработки. Потом были еще заработки, но еще более неудачные. Это было в 1929 году. Мы пошли в дальний колхоз убирать сахарную свеклу. Я и мои сверстники работали весь день, без отдыха. По окончании работы нас похвалили и обещали заплатить всем по 10 копеек. Когда надо было вернуться в местечко, мы попросили крестьянского парня нас подвезти, но он не хотел. Наконец его уговорили, сказали ему, что я буду петь по дороге. Мы сели на подводу и двинулись в путь. Ребята просили меня петь — иначе он нас оставит на полдороге. Я начал петь, но я не знал песен на украинском или русском языках и я запел то, что учил у кантора из молитвы в Суккот. Это очень напевный мотив, но ничего общего не имеющий с украинскими песнями. Вот слова:

Приведи нас в сионский град Свой

С пением, в Иерусалим, в дом Святилища

Своего, на вечную радость.

Там будем приготовлять тебе обязательные

Для нас жертвы...

Хотя этот погоняльщик-парень не понимал, что я пою, и другие тоже не понимали значения слов, но все были довольны — так и доехали до местечка. 10 копеек за работу в колхозе я так и не получил.

Евсековцы за работой

Евсековцами называют евреев-коммунистов, которым партия доверила работу среди евреев. Естественно, их мало интересовала судьба евреев как нации. Все силы они прилагали, чтобы ассимилировать евреев, ликвидировать «идишкайт». Забегая вперед, подчеркнем, что конец этих евсековцев был более, чем плачевным. Многие, в том числе председатель Евсекции при ЦК, кончали свою «деятельность» в сибирских лагерях.

Но в 20-х годах они развили большую деятельность. Ухватившись за лозунг «Религия — опиум для народа», они прежде всего взялись за закрытие синагог. В местечке Красное, по-видимому, в свое время заботились о «‏רחניות» (рухниот), о духовном воспитании. В этом маленьком местечке имелось 3 маленьких синагоги (сквирер, псатенер, садыгерер), а также Большая синагога (построенная в свое время раввином Хаимом Краснером). Это был большой Храм Божий с куполом, изнутри стены и купол были красиво разрисованы. По бокам имелись еще две небольших синагоги, в которых молились зимой. Для женщин были сделаны балконы. В середине синагог были возвышения (белелеф), где читали Тору. Напротив этой синагоги стояло красивое здание — «Бейт-Мидраш», где также молились. Кроме всего этого в местечке имелись Талмуд-Тора, где обучались юноши не только Торе, но и другим предметам. И, конечно же, имелись «хедорим».

Особо хочется отметить нашу семейную «Клойз». Это своего рода небольшой Храм — наследство, которое передавалось из поколения в поколение, от одного раввина к другому, от отца к сыну. Здесь молились раввин и его хасиды, здесь устраивались, например, в субботу днем чтения, религиозные беседы и т.д. Интересно отметить, что эта «Клойз» пережила все невзгоды режима евсековцев, и только во время войны с немцами она была разрушена.

Итак, закрыв сразу три маленьких синагоги, а из «Бейт-Мидраш» сделав клуб, евсековцы не унимались. Они подослали своих людей к молящимся, чтобы испугать их. Многим угрожали снять с работы и т.д. Стали делать меньше свадеб с хупот и брит-мила. Наступал наш черед. Что делать с раввином — думали они. Однажды к дому подъехала подвода с представителями местных и районных властей. Показали бумажку: «Конфисковать имущество». «Но какое у нас имущество?» «А вот мебель». В столовой стояли два высоких шкафа, они открыли их, а там полно религиозных книг, сфарим, «геморот». Не долго думая, они открыли шкафы и начали все выбрасывать. Мы, дети, подбирали их, клали на стол, на топчан, стоявший на кухне. Погрузив старый шкаф, которому было не менее ста лет, они обратили внимание на топчан, стоявший на кухне, на котором лежали только что вынутые из шкафа книги. Велели очистить топчан и забрали и его. Они уехали с этим «богатым» имуществом. Но этого им было недостаточно. Однажды зимой к нам пришли какие-то люди, говорили с отцом, чтобы он публично отказался от раввинства, т.е. перестал быть раввином, тогда, мол, он будет пользоваться «правом голоса» и преимуществом получать дрова на зиму, а также дети смогут учиться дальше и т.д. Отец ответил отрицательно. Не помогли ни уговоры, ни угрозы.

Нам, детям, было нелегко видеть, что морально отец переживает, да и материально было нелегко, это вечное ожидание чего-то. То ли это было письмо от родных из-за рубежа, то ли это было унизительно ожидание, что кто-то придет и что-то принесет. Да и в самом местечке материально жилось неважно. Все же, при всех невзгодах, трудностях, суббота, праздники проходили весело и запомнились на всю жизнь. О субботе, о праздниках Песах и Симхат-Тора я хочу рассказать ниже.

Но пока что в нашей семье прибыло — Мазал тов!

Рождение брата Пинеле

1924 год запомнился мне не как год смерти Ленина, а как год рождения моего младшего брата. В доме суетились — должна была быть Брит-Мила. А как его назовут? Дядя Лейбиш проявлял большое участие. Вообще он был очень живой, активный, энергичный. Еще бы! У его брата родился мальчик, и он хочет назвать его Пиня, т.е. Пинхас в честь одного уважаемого ученого-родственника. Итак, у меня есть младший брат Пинеле. Пока что он маленький, но через год отец его носил на руках и пел ему все мотивы (негиным) из молитв или просто хасидские мотивы. Я их уже знал наизусть.

Отец делает последнюю попытку «сделать из меня человека». Мы едем в Киев — там есть еще ешива и он хочет попытаться определить меня туда. Я не проявлял тогда большого энтузиазма. В Киеве отца знают, хорошо принимают, но я проваливаюсь на каких-то экзаменах. По-моему, я и не старался выдержать экзамены. В ешиву не принят, едем домой.

Дядя Лейбиш был недоволен, что я вернулся. Вообще он принимал к сердцу все, что делалось вокруг — как люди оставляют «идишкайт», надеясь тем самым облегчить существование. Мне запомнился его рассказ: на море начался шторм, и корабль начал тонуть. Появился капитан и велел сбросить лишний груз, чтобы спасти себе жизнь. И вот один еврей сбросил талит и тфилин — бедный еврей, он думал, что без талита он спасет себе жизнь... До последнего дня дядя Лейбиш жил Торой, Богом. Как могли немцы вместе с украинцами положить такого человека живым в могилу в Проскурове в 1942 году.

За субботним столом

Тяжело «доставалась» суббота, но как легко и весело мы ее проводили в доме отца. Наши мудрецы ( חזל ) говорят, что готовиться к субботе надо начинать с воскресенья. Если, например, ты увидишь на базаре курицу, они говорят, то надо ее купить и отложить на субботу. А если в понедельник увидишь лучшую курицу, то первую скушай, а вторую оставь на субботу и т.д. (довольно мудрое решение!). Увы, практически это было невозможно выполнять в тех условиях. В воскресенья были заняты тем, чтобы как-нибудь прожить этот день. В понедельник тоже. Но в четверг уже действительно начинали беспокоиться о приближающейся субботе. Только Богу известно, где доставали деньги «на субботу». В пятницу надо было спечь халы на субботу и хлеб на неделю (правда, после субботы уже не хватало хлеба). Итак, нашей маме, нашим «идише мамес», сколько же хлопот и забот им доставалось!

Суббота. Вечер. Свечи горят, халы на столе, ждем отца из синагоги. Но что это — все уже пришли, а отца нет. Мы голодные и хотим скорее начать. Меня посылают за отцом. В нашей «Клоиз» пусто, только горят свечи. Иду обратно домой и около Большой синагоги у Восточной стены стоит отец и прислушивается к пению кантора, приехавшего в наше местечко на субботу. Он поет «Ашкивейну» (השכיבנו). Это звучит напевно, он поет «с сердцем», отец слушает и я не хочу его отрывать:

«Уложи нас, Господи — Бог наш, на покой

и подними нас, о Царь наш, для жизни;

Простри над нами покров мира Своего...

Защити нас, отврати от нас врага, заразу, меч, голод...»

Тут я прерываю слушание отца и говорю: «Вот, вот — голод. Тате, пойдем, мы голодны. Пора уже, все мы ждем.» Мы идем домой. Отец начинает свой «Шолом-Алейхем», при этом он ходит из угла в угол по столовой, и мы нетерпеливо ждем. Покончив с «привет ангелам», он читает «Эйшет хаиль» — о доброй жене, описываемой Соломоном: «Кто находит добрую жену? Издалека добывает она хлеб... Еще ночь, а она встает, дает пищу дому…» Но вот все прочитано. Отец делает «Кидуш» — освящение. И вот последняя фраза: «Благословен Ты, Господи, освятивший субботу». Мы отвечаем: «Амен».

Приступаем к субботней трапезе, которая то и дело сопровождается субботними напевами — «змирот». Поздно кончаем за столом, затем я вместе с отцом садимся к горячей печке (если зимой) и повторяем Прашат-гашавуа (פרשת השבוע). Еще раз я повторяю: «...И вышел Яаков из Беэр-Шевы». «А где это Беэр-Шева?» — спрашиваю я. Так начинаются мои первые познания географии Эрец Исраэл. Увы, понадобилось еще 40 лет, чтобы воочию увидеть Беэр-Шеву и другие места, упомянутые в Торе.

Песах в доме отца

Подготовка к празднику Песах начиналась за несколько недель до него. Уборка, покраска, проветривание сфарим делалась заблаговременно. Последние дни перед Пасхой были особенно интенсивны. Мы помогали отцу в «продаже хамец». Это была одна из статей «доходов» местного раввина. Люди приходили записывать оставшийся хамец на Песах и при этом платили «символические» копейки, из чего собирались несколько рублей на Пасху. В последний день снимались с чердака посуда и доски для накрытия на стол, а также вытаскивалась бочка для воды на Пасху, которая всегда текла и надо было звать бондаря.

Но вот все позади, стол накрыт. Вечером, после молитвы садимся за стол. При этом поговаривали, как трудно достается Песах и как приятно садиться за стол. Все атрибуты нам известны и все же каждый раз волновались и трепетно ожидали: младший задает вопросы «кашиот», и, как всегда, тот же ответ:»;Рабами мы были...» За чтением Агады отец часто всплакивал, при этом все были за столом, но, возможно, он предчувствовал, что будет нам плохо, ведь с каждым годом становилось хуже и, действительно, вскоре пришлось прощаться с отчим домом.

Между тем начинали петь. Уже поздно, но никто не идет спать — сидим, поем. На улице, под окном, стоят любопытные, прислушиваются. И вот раздается последний аккорд Седера:»В будущем году в Иерусалиме». Мы говорим отцу (как будто он виноват): «В прошлом году мы тоже говорили это».

Мысли об Израиле в доме отца

В нашем доме, где знали смысл молитв, которые произносили каждый день, их перевод, знали также значение Израиля, Эрец Исраэль, упомянутые в этих молитвах. Действительно, религиозный еврей произносит три раза в день: «Да узрят глаза наши, как Ты милостиво возвратишься в Сион... Благослови Ты, Господь, возвращающий свою шехину Сиону».

Людям, изучавшим Тору, историю Исхода евреев из Египта, странствия по пустыне, этим людям была близка идея об Израиле. С тоской вспоминали о Сионе в песнях, в напевах (ниган). Например, до сих пор у меня в памяти сохранился мотив из субботней молитвы, исполняемой с тоской:

«Когда воцаришься Ты на Сионе? Скоро, в наши дни

Ты навеки веков поселишься там,

будешь величаем и святим среди Иерусалима, града Своего,

в роды родов, вековечно...

Господь будет царствовать вечно; Бог твой,

Сион — в роды родов. Аллилуя!»

Воспоминания о Сионе, о разрушенном Иерусалиме встречаются часто в молитвах, и это вызывает соответствующую реакцию у религиозного еврея. Или взять, например, Псалом 137, который произносят каждый раз, когда кончают еду (какой бы она ни была скудной).

При реках Вавилонских, там сидели мы и

плакали, вспоминая о Сионе.

На ивах среди него повесили мы наши арфы,

ибо там пленившие нас требовали от нас

песней и насмехавшиеся над нами — веселия:

«Спойте нам из песней сионских».

Как нам петь песнь Господню на земле чужой?

Если я забуду тебя, Иерусалим, пусть забудется

правая рука моя. Пусть прильнет язык мой

к гортани моей, если не буду помнить тебя,

если не поставлю Иерусалим во главе веселия моего.

Но не только в молитвах вспоминали Израиль. В начале 20-х годов в доме жил с нами младший брат отца Нохем. Он не пошел по пути предков, не стал раввином, не отпустил бороду, он увлекся сионизмом, его друзья часто собирались у нас в доме, пели «сионистские» песни, запрещенные тогда. Сам он, Нохем, преподавал в деревнях иврит, говорил на иврите. В 1924 году он уехал в Эрец Исраэл. Умер в 1978 году в Иерусалиме в глубокой старости. Его книги, учебники долгое время стояли у нас в доме как «святые».

Прощай местечко Красное, прощай детство

Безвыходность положения, нищета, бесперспективность жизни для молодежи, наступивший голод вследствие коллективизации в 1929 году — все это дало нам повод для решения переехать в город. Между тем, пришло сообщение о кровавых событиях в Палестине, в Хевроне. Отец, помню, очень переживал, постился, мы также переживали и не кушали (может, по другой причине), а евсековцы, будущие вильнеры, устроили митинг. «Это фанатики там цепляются... Вот правительство выделит нам землю... Вступайте в ОЗЕТ (общество земельного устройства евреев-трудящихся). Какой конец этой затеи (Биробиджан) — всем известно.

В то же время через Красное проезжали подводы с груженным скарбом. Это было «великое переселение» имущих, неленивых крестьян в Сибирь. Говорили, что это кулаки. Населению запрещалось подходить к ним, но многие приходили к нам в дом, просили, чтобы раввин за них помолился.

Наступил голод, нехватка мяса и др. Младший брат Мотеле, 12 лет, пришел домой с пионерского сбора расстроенный. «Что такое, кто обидел?» «Меня исключили из пионеров» (о, ужас!). Вожатый сказал, что служители культа помогают кулакам прятать мясо. Бедный мой братик, кто мог знать, что через 12 лет тебе придется отдать свою молодую жизнь на фронте за этих «вожатых», великих организаторов масс и прочих болтунов-комиссаров.

Ехать из этого местечка! Но куда? В какой город? Старший брат, Иосиф, Зузеле, как его звали ласково, был уже взрослый, 16 лет. Он уже давно писал статьи в журналы на идиш — «Пролеткульт» и др. Статья о чистоте разговорного языка идиш привлекла внимание одного профессора из Москвы — проф. Зарецкого, который написал брату, что будет рад при случае познакомиться. Недолго думая, наш Зузеле собрался и поехал в Москву. Проф. Зарецкий не был в восторге, увидев непрошенного гостя, и Иосиф устраивается сам в большом городе. Работая на стройке каменщиком, он имеет возможность получить хлебную карточку и место в общежитии. Но все мысли его там, в местечке Красное. Ведь там нет совсем хлеба.

Вслед за ним уехал в Москву и я. Мои сборы в Красном не были долгими. Мама спекла, мне коржики (откуда она взяла муку?), тетя Рейзл дала мне зимний пелц-кожух, (который вскоре у меня украли в общежитии), а отец положил мне в чемодан пару тфилин. С этим «багажом» я ехал в Москву.

Москва 1930 года

Меня встречает брат Зузеле. Мы едем на Почтовую улицу в общежитие. По дороге он мне говорит, что это не простое общежитие, а комсомольский барак — образцовый, (хотя мой брат комсомольцем никогда не был). Я зашел в этот барак, не думая, что в одной комнате может жить столько народа. Койки, койки и тумбочки. Я насчитал около ста коек и столько же тумбочек. Меня встретили другие еврейские ребята, приехавшие из других местечек. Они не были в восторге, обнаружив у меня в чемодане только пару тфилин вместо вкусных вещей.

Наутро все ушли на работу, а я стал устраиваться учиться в ФЗУ (школа фабрично-заводского обучения). Однако, выдержав экзамены, я не обнаружил себя в списке принятых. Начали думать по какой причине. Брат спрашивает меня: «Что ты ответил в анкете на вопрос «соц. происхождение»? Я сказал, что написал «служитель культа». «Что ты наделал! — сказал брат. — Иди в другую школу и напиши в анкете на вопрос «соц. происхождение» — кустарь».

Так я начал свою сознательную жизнь с обмана. Меня приняли в эту школу, затем я учился в рабфаке, институте и везде писал: кустарь. Понадобилось еще 40 лет, чтобы, приехав в Израиль, я убедился, что быть раввином не стыд и не позор, а почет и уважение. Во многих книгах я нашел высказывания наших предков, их комментарии Торы. О моем отце написано в почетной книге «Оцар арабаним», о раве Хаиме Краснере пишут в книге «Хахамей Исраэль» и др.

Но пока я, сын «кустаря». Какая ирония судьбы! Мы начали устраиваться в Москве, но мысли наши были в Красном. Мы знали, что там нечего было кушать. Надо было посылать посылочки с продуктами. Мы экономили с пайка и посылали изредка.

Через год брат уходит из общежития и поступает работать на электрозавод. Одновременно учится на рабфаке вечером, но жить приходится далеко, в Малаховке, под Москвой. Но вот обещают дать комнату на двоих еще с одним парнем в Москве. Из мест. Красное приходят тревожные письма. Некогда цветущее местечко, куда свозились продукты на ярмарку из соседних деревень, переживает голод.

Решаем всех вызвать в Москву. Комната есть, правда, на двоих, но тот русский парень тоже хочет перевезти кого-то из деревни, чтобы спасти от голода. Так будет две семьи в одной комнате. В 1934 году отец переезжает в Москву, тем временем комната (11 кв.м) целиком принадлежит нам (какое счастье!), это находка, если не сказка. Эта маленькая комната служила нам новым отчим домом. Здесь жили родители, а мы уже жили отдельно в студенческих общежитиях. Здесь, в этой маленькой комнате, сидел отец за столом и учил также Тору. Утром он уезжал в центральную Московскую синагогу, вечером возвращался. Соседи начали интересоваться, где отец работает, начались периоды доносов, подозрений. «А чем занимались до революции? А почему вы не в партии? Почему не вступаете в комсомол? Или, если выбыли, то почему?» На все надо иметь ответ. Надвигалась гроза.

Между тем, наш родственник, Борух Друбичер, выехал через Одессу в Эрец Исраэль. Он ходил к Калинину. Стали и мы ходить к нему. Что-то обещали.

От Друбичера поступали уже письма из Тель-Авива, отец отвечал. Наладилась переписка. Получали также письма от родственников из Америки. Сестра отца Малка украдкой от мужа посылала отцу посылочку — какой-то костюм, какие-то вещи. От старшего брата тоже приходили письма — тоже из Америки. В любом другом государстве только бы радовались, что родственники интересуются, как жизнь, чем помочь. Но что-то не до радости было, когда соседи обратили внимание, что на конверте есть штемпель один раз — Нью-Йорк, в другой раз — Тель-Авив. Где это Тель-Авив? Поди, скажи им, что это город нашей мечты.

Надвигался 1937 год.

Москва 1937 года

Во всем чувствовалось приближение беды. Шли процессы и, хотя они не носили антиеврейского характера, но атмосфера была ужасной. Ни с кем ни о чем нельзя было говорить. Буквально на улицах забирали людей, а если ты видел, то должен был пройти мимо. Я учился на рабфаке днем. То и дело приходили, говорили, например: «Иванов, зайдите к директору». Через 5 минут приходили: «А где учебники Иванова?» Иванова уже не видели больше.

Отец знал, что письма родным за границу надо писать осторожно, без политики, да и кто этого не знал. Но вот что-то нет ответа от Друбичера из Тель-Авива о высылке этрога на Суккот. Как бы он пригодился сейчас, как раз на праздник. «Возьму и напишу ему» — так рассудил отец и написал письмо. Я же, как всегда, написал адрес. Поди знай, что это письмо станет роковым. Но, прежде всего, об этроге, как символе, как фрукте из Эрец Исраэль для Суккот.

В Торе и в комментариях к ней имеется много объяснений о значении этрога как символа Эрец Исраэль для Суккот. «Почему именно этрог? — спрашивает один мудрец и отвечает, — Этрог похож на сердце, а сердце — это самое главное в человеке, от него исходит жизнь. Все 10 действий исходят от сердца и всё зависит от него. Поэтому этрог должен быть чист, нежен, без царапинки — как сердце».

(Из высказываний раби Нафтали из Рапшиц)

Многие, да и сам отец, дорожили этрогом, полученным из Эрец Исраэль. Сделав браха над ним, он нежно его прижимал и нехотя клал на место, предварительно понюхав его приятный запах.

Один рав говорит: «Однажды я приехал в Чернобыль и рано утром в суккот пришел в дом раби Нохема и увидел, как он стоит и целует этрог и благодарит Всевышнего, что ему представилась возможность выполнить «мицва» — благословлять над этрогом. Раби Чернобылер не мог расстаться с ним, взял в одну руку, потом в другую и целовал его много раз...»

(Гутман «Мгиборе Ахасидот»)

Известен случай, когда раби Нахман Браслевер (ל» ז), будучи в Эрец Исраэл в Суккот, в Тверии, в 1798 году, велел принести три «этрогим». И пошли люди в сад Испаэлии и принесли ему три очень красивых этрога, и он с большой любовью сделал над ними браха («Сефер Ахасидут» стр. 353).

Письмо отца в Палестину

שלום רב יקיריי

מכתבכם הגיע לי וקראתי אותו בעונג רב

אני כבר מכתב שנית את המכתב הראשון ששלחתי

לכם, אבל לצערי לא קיבלתי תשובה. אולי זה

משום שהמכתב לא הגיע ליעדו או שהיה

איזה עיכוב בדואר. בכל אופן, אני שמח מאוד

לשמוע שכולכם בריאים ושלמים, ושהחיים

שלכם מתנהלים כשורה. אני ממשיך בעבודתי

ואני מקווה שהכל יסתדר על הצד הטוב ביותר.

. אני שולח לכם דרישת שלום חמה וחיבוקים

. לכולכם, ומקווה לשמוע מכם בקרוב.

שמואל שלכם באהבה

Нет ничего удивительного, что тогда, в 1937 году, отец беспокоился, что до сих пор не прибыл этрог, и он это выразил в своём письме в Тель-Авив к раввину Друбичеру, моему двоюродному брату. Приехав в Израиль в 1970 году, я нашел у Друбичера последнее письмо, написанное моим отцом в Тель-Авив, которое, по, всей вероятности, могло служить тогда, в 1937 году, поводом для ареста. В своем письме он «жалуется», что до сих пор не получил этрога, да и никто не получил, «очевидно, следят за этим». И после праздника, когда уже он не нужен будет, мы его получим. (О, какой ужас, он, видите ли, посмел жаловаться). Этого было достаточно в те дни, чтобы «наказать этого строптивого».

Прочитав такое письмо (конечно, на Лубянке быстро перевели с иврита на русский), наши чекисты забили тревогу. «Как этот Рабинович смеет жаловаться, что следят за получением этрога! Мы его накажем — он еще у нас повидает этот фрукт из Палестины». А дальше все разыгрывается по известному сценарию: нажимается кнопка: «Соедините меня со вторым отделом Главного почтамта: «Алло, Иван Сергеевич, сделайте пометку: когда придет за получением посылки из Палестины гр.Рабинович Шмуль Иосифович — дайте нам знать».

И действительно, когда отец вместе с матерью пришли на почтамт, им велели подождать, и там засуетились.

27 октября 1937 года

Обыск, арест, конец отчего дома

В тот пасмурный четверг было особенно холодно, неуютно, тревожно на душе. Вечером я поехал к отцу; сойдя у трамвайной остановки у круга Измайлово, я наткнулся на некоторых соседей, евреев, которые спрашивали: «Вы не видели отца, не видели брата?» Люди беспокоились, встречая своих родных, возвращающихся с работы. Предчувствовалась беда.

Все же я успокаивал себя: никто у нас не работает ни в торговле, ни на военном заводе, не занимаемся политикой, в Бунде не состояли и троцкистами не были. С 17 лет работаю на заводе, потом пришла путевка на учебу, и рабочие решили: «Ты у нас самый ученый, у тебя есть 5 классов начальной школы, да еще ФЗУ окончил — тебе надо дальше учиться». Правда, были у меня «грехи». Это было в день выборов в Верховный Совет. Я встал рано, как было условлено накануне. Одевшись и умывшись, я быстро побежал на участок, чтобы успеть прийти первым, до открытия участка, т.е. до 6 часов утра. Но, увы, как я ни торопился, но когда я прибежал на участок, там уже стояли и мерзли (это было зимой) человек 5. На меня посмотрели косо. Но, по правде говоря, я не был виноват: меня поздно разбудил комендант общежития Сиркин (еврей).

Так вот с такими мыслями я дошел до дома отца. Открываю дверь и смотрю: сидит старший брат Иосиф за какими-то бумагами, кое-что рвет. Что такое, где отец, мать? Выясняется, что, получив извещение на посылочку из Палестины, отец собрался идти, но мать сказала, что не может отпустить его в такое неспокойное время, и она пошла с ним. Тогда поднялась сестра отца Фрида, жившая с ними, и сказала, что если нужно будет объяснить что-нибудь, то она это сделает лучше — она знает хорошо русский язык, и тоже пошла с ними.

И вот, рассуждает брат, должны прийти на обыск. «Но, может, они (отец, мать) еще вернутся? Нет, уже поздно, а они ушли еще днем». Брат стал перебирать письма, написанные на идиш. Вроде подозрительного ничего нет. Оставить или порвать. Вот адрес в Палестину. Я сказал, что можно порвать конверт, я запомню наизусть этот немудреный адрес, а если случайно забуду и запомню только: Rаbbі Роlоnskу Јеrusаlеm, то его тоже найдут. Но вот конверт с адресом младшего брата отца — дяди Нохема. Этот конверт привезен из Красного. Здесь, в Москве, еще не наладили связь с ним. Это письмо имеет историю.

Как я писал выше, дядя Нохем был сионистом, большим знатоком иврита, знатоком Ш. Черняховского и ушел из дома в 1922 году через Польшу. Куда? Никто не знал. Отец очень любил его и переживал, что нет писем. Стали мы писать запросы в разные комитеты, которые существовали после гражданской войны. Я лично написал запрос в «Дальевцив». Так называлось бюро по розыску лиц в Шанхае — «Дальневосточное еврейское центральное информационное бюро». И вот, о, радость! В 1928 году получено сообщение, что: «ваш брат находится в Аргентине по такому-то адресу...»

Радости не было конца, написали туда письмо и получили ответ от брата Нохема. Отец не мог тогда читать, он просто плакал. И вот перед нами этот конверт с адресом. Порвать или нет? Так долго ждали этот адрес! А, может, запомним... Нет, не запомним, но и порвать жалко. Думали, думали... В это время открывается дверь (без стука) и входят три человека: двое в гражданском, видно, с Лубянки и наш дворник. Один прямо подошел к брату и взял из его рук адрес дяди Нохема: «О, у вас тут целый иностранный отдел: Палестина, Аргентина...» Не дав нам сказать ни слова, он продолжил: «Мы пришли делать обыск. Ваши отец и мать арестованы». Никто из нас не стал возражать и спрашивать, на каком основании. Это было обыденное дело в то время — делать обыск.

Начали с этажерки. Кроме этого, в комнате стояли три кровати, столик и стул-табуретка. Это вся «мебель» в этой комнате — без шкафа, без буфета. На этажерке были книги, в основном «сфарим» отца, а наверху лежал талит с тфилин. Перебрав книги и выпотрошив оттуда все, они взяли талит и бросили на кровать. Я заметил, что так нельзя и положил его на место. Посмотрев в кроватях, они перешли под кровати. Вытащив оттуда видавшую виды корзину, они перевернули ее и начали осматривать содержимое. Подняв 7-й том Ленина, один заметил, что для Ленина можно было найти другое место. Я сказал, что нет места сверху, а он, показывая на талит, сказал: «Для этого вы нашли место». Я ничего не ответил. Бедный Ленин, из-за тебя мне попало, а я держал тебя (VІІ том) за высказывания по национальному вопросу.

Забрали кое-какие ненужные бумажки и VІІ том Ленина (как вещественные доказательства?) и ушли. Мы сидели молча, еще не верили тому, что свершилось. Так вот, в пальто мы сидели на кроватях и... заснули. На утро наши соседи, всегда приветливые, не смотрели в нашу сторону, отныне мы в глазах окружающих — семья врага народа.

Что делать, с чего начать? Решаем ехать в прокуратуру СССР узнать, где находятся родители, может надо отнести «передачу». Дом на улице Пушкина был известен — прокуратура. Уже приближаясь к нему мы заметили, что стоит большая очередь. Сюда пришли не только мы. Здесь находятся люди, которые ходят уже целую неделю и не могут узнать, где находятся их родные. Узнав, что у нас забрали родителей только вчера люди советуют нам идти домой. Но куда идти, какой есть у нас дом?

После этого мы приходили еще несколько раз, чтобы узнать, где родители, но никто не мог нам сказать этого. Так прошла неделя.

5 ноября 1937 года был уже небольшой мороз. Мы сидели и думали, что в праздники, до 9 ноября, мы ничего не узнаем. Вдруг открывается дверь и в комнату с плачем входит наша мама, успокоившись, она говорит, что всех их забрали тогда на Лубянку и разделили их. Допрашивали каждого в отдельности. А сегодня, по случаю, как они сказали, «нашего большого праздника — ХХ годовщины Октября — мы вас отпускаем.» Буквально через 10 минут пришла наша тетя Фрида. Опять вопросы, рассказы, слезы. Я говорю: «Я пойду, может, отец тоже придет». Я выбежал как был, без пальто. Напрасно я шел тогда по холоду до трамвая, ждал, ждал и ушел домой. Нет, не отпустили отца, не увидел я его больше...

7 ноября — 20-летие советской власти. За день до этого я сказал в студенческом общежитии, что я не пойду на демонстрацию. А наш староста даже слушать не хотел: «Как это не пойдешь? Мы должны все выйти на демонстрацию, мы должны показать пример другим». И вот с опущенной головой я иду. «Ефим, что с тобой? Всегда веселый, поешь, а сегодня грустный». Молчу, не отвечаю. Нельзя было сказать, что отец арестован.

Подходим к пл. Дзержинского. В этом здании, которое в будние дни обходят за версту, с часовым у входа, находится наш отец. Я поднимаю глаза и говорю про себя: «Господи! За что ты нас так наказываешь? За что наказал нашего отца? За то, что он чуть свет вставал, в стужу ходил в синагогу, сидел допоздна, учил Тору нашу? За то, что впроголодь жил, чтобы служить Тебе? А, может, Ты его за нас наказал, за то, что мы не пошли по его пути, не стали раввинами, не учили Тору... Так накажи меня за это, а его — нашего многострадального отца, святого, отпусти... Сделай милость, отпусти».

Последние слова я, наверно, сказал громко, потому что шедший рядом со мной Генка Романов сказал: «Я тебя не держу, Ефим, иди...» И я шел.

Начались хождения по всяким учреждениям, одни названия которых вызывают дрожь: прокуратура СССР, военная прокуратура, Петровка 32, причем одни посылали к другим. Заходишь к начальнику на прием. Выслушает и говорит: «Рабинович Шмуль Иосифович (при этом я чувствую, что он давится от этого имени) не числится, обратитесь в Бутырскую, может там.»

Однажды — это было в январе 1938 года — к нам домой постучали. Зашли двое и сказали, что отца отправляют в лагерь и они пришли за теплыми вещами. Мы собрали в мешок кое-какие старые вещи — пальто, шапку, шарф. Спросили, когда его отправляют, они сказали, что завтра, но куда не знают, мол он оттуда сам напишет.

Назавтра мы решили пойти к вокзалу, может увидим, когда поведут. Но на какой вокзал? В Москве 12 вокзалов. Решили, что один из нас пойдет к Казанскому вокзалу, а другой к Северному — может, в Сибирь ссылают? Напрасно мы там прождали до поздней ночи в мороз. Нет, не видели мы его. Что ж, будем ждать от него письма.

Отчий дом без отца

Начался новый период нашей жизни — без отца в отчем доме. Через некоторое время мы узнали, что в одно и то же время был арестован брат матери — раби Ицхак Гершзон, а также рав Ш.Шапиро из Шепетовки — по одному и тому же делу: «связь с Палестиной, связь с заграницей». Нет и сомнений, что была спущена директива покончить с раввинами, а повод всегда можно найти. Позднее мы узнали, что Вышинский в своей «теории» о классовой борьбе писал, что в каждом человеке надо видеть потенциального преступника, противника советского режима.

Получено первое письмо от отца — он в Караганде, в лагере, чтобы мы не беспокоились, что имеются еще несколько евреев, ему они облегчают существование. Надо послать посылку с продуктами. В Москве не принимают посылки в лагеря. Если бы разрешили в Москве принимать посылки, то были бы большие очереди, стояли бы тысячи людей отправлять своим родным посылки, а этого нельзя делать, чтобы не видели иностранные представители, корреспонденты. В районах Ногинска, Иванова, которые находятся более 100 км от Москвы принимают посылки. Собираем кое-какие продукты и едем в Ногинск отправлять. Он еще просит прислать чайник, кружку, тарелку или миску и теплые носки. Мы свыклись с горем. Как известно, еврейская поговорка говорит, что, если ты переночевал с горем (мит ди цорес), то они (цорес) уже становятся своими, домашними. Надо жить дальше — без отца в отчем доме.

Надо ли заявлять в институте, что отца арестовали? А вдруг исключат? Как быть? Решили, что наш старший брат Иосиф, который учится уже третий год в Бауманском машиностроительном институте, заявит первым. Он должен вскоре пройти «засекречивание». Он учится отлично, у него большие способности, и его хотят включить в спецгруппу для изучения военной специальности. Он пошел и заявил. Они не удивились. Оказывается, таких «детей репрессированных родителей», как их называли, имелось много. И вот образовались две группы по 40 студентов детей «репрессированных родителей» для изучения невоенных специальностей.

Я не торопился заявлять об этом в нашем Энергетическом институте — я учился лишь первый год, но однажды сосед по общежитию передал мне письмо из военной прокуратуры и он мне сказал, что тоже получает такие письма — его отец тоже арестован. От этого мне легче не стало. Но факт, что это были поголовные аресты ни в чем не повинных людей. У меня в личном деле института позже появилась пометка: отец репрессирован.

Мы не прекращали хождения по разным учреждениям. Наркома Ежова уже сместили с работы, его «ежовые рукавицы», как говорили, сделали много бед, разбили, погубили не одну семью. И вот один раз мне сказали в прокуратуре, что «Ежов наделал много бед, мы сейчас стараемся все пересмотреть, есть среди арестованных невинные люди, дойдет очередь и до вашего отца, и мы вам сообщим». Так хорошими словами они успокаивали нас. Мы, конечно, им не верили. Чего проще было взять его «дело», посмотреть его «преступление» и хотя бы снизить срок. Восемь лет — таково было решение «тройки».

Однажды я пришел к брату Иосифу в студенческое общежитие и сказал, что я нашел «путь» вызволить отца из лагеря: я был в Бюро жалоб комитета (или комиссии) советского контроля при СНК. Там со мною очень внимательно поговорили, одна женщина, сидевшая там, сказала, что принимают все жалобы на действия прокуратуры, устроившей в свое время «тройки» и т.д. Я рассказал все этой женщине. Выслушав меня, брат Иосиф улыбнулся и говорит: «Теперь ты можешь пойти в «бюро жалоб комитета партийного контроля при ЦК» и пожаловаться на действия «комитета советского контроля», и круг замкнется». Да, это замкнутый круг, где ты бьешься головой об стену. Решили добиваться свидания с отцом. Начали хлопотать — он со своей стороны, а мы со своей здесь в Москве.

Между тем международное положение ухудшается. Немецкий фашизм занимает одно государство за другим в Европе, расправился с евреями в Германии. Вдруг в 1939 году в Москву приезжает Риббентроп, заключается договор о ненападении с Германией. В нашем институте, в Плехановской аудитории, устроили митинг. Империалисты — Англия хотят «чужими руками жар загребать». Один доцент-еврей упомянул «немецкий фашизм», комсорг его одернул — немцы наши друзья. «Аз ох ун вей», — сказал доцент тихо и сошел со сцены.

Свидание с отцом в лагере

Получили разрешение на свидание с отцом. Начали готовиться. Решили, что поедет мама и брат Иосиф. Надо собрать деньги, купить кое-что из продуктов, да и деньги на дорогу нужны. Отца сейчас перевели в лагерь Сухобезводная, Горьковской области. В «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына лагерь Сухобезводная значится в списке на последнем месте. Этот лагерь имеет все «привилегии» лагерей, разница только в том, что он не в Сибири. Это «плюс» для нас: не надо много денег и времени на поездку в лагерь. А то ведь ехала жена дяди Ицика (это брат моей мамы) в Сибирь проведать мужа, ехала долго поездом, затем пешком и на лошадях — приехала на место, а его уже не было в живых. Вернулась домой в Староконстантинов через Москву. В Москве мы ее встретили на вокзале и вместе поплакали... и все. Был человек — реб Ицик, уважали его за его большие познания в Танахе, скромный был, бедный, никому не мешал, а вот сослали его в Сибирь и кончили с ним.

Собрать деньги на дорогу и купить еще кое-что было делом не из простых при наших скромных заработках. Но брат Иосиф заканчивает транспортный факультет института и, будучи на преддипломной практике на железной дороге, получил разрешение на два льготных билета по Горьковской железной дороге. Это уже почти везение. Я же устроился на каникулы работать также на транспорте — помогать в лаборатории. Но это не в стационарной лаборатории, а в передвижной. Вот едешь, эдак, на паровозе, где установлена установка — мельница по размельчению угля в угольную пыль. Производятся измерения, а угольная пыль идет тебе прямо в лицо. Так я однажды после ночной смены завалился домой в общежитие и меня не узнали — думали, что негр. Так мы подзаработали, и мама с братом отправились к отцу в лагерь.

Шла зима 1940 года, были морозы более 40 ниже нуля, где-то около Ленинграда шла ненужная финская кампания, а мама с Иосифом отправились в лагерь к отцу. Мы с нетерпением ждали их приезда — и вот вскоре мы сидели вечером у «буржуйки» и слушали рассказ брата. Приехали вечером, прошли несколько рядов колючей проволоки, каждый часовой проверял документы, а продукты проверял только последний часовой. Это навело на мысль брата и он перед последним патрулем положил в снег пару книжек-сфарим: один Теилим (Псалмы Давида), а вторую книжку небольшой Танах. Затем прошли к последнему часовому, он осмотрел продукты, забрал нож и другие острые вещи и пропустил в барак. Как увидели друг друга, стали обниматься, пошли слезы...

Отец интересовался всеми, как дети, как здоровье всех, тети Фради, он, мол, не нуждается, следите за собой. Но почему же так похудел? Он не хочет кушать некошерное, поэтому он мясо не кушает, даже если его дают. Но он не ропщет на свою судьбу, так, мол, Господу Богу угодно было. Все же ходите и просите пересмотреть дело. Около двух часов они были у отца. Мама привезла ему кошерную курицу и он тут же съел ее. Распрощались, за углом брат достал две книги-сфарим, вернулся, сказал часовому, что забыл поцеловать отца. Зайдя еще раз в барак, брат обнял его еще раз и вручил ему любимые его книги на иврите.

Война, начавшаяся в 1941 году, еще больше ухудшила наше положение и экономическое, и моральное. Младший брат Мотеле находился в регулярных частях и с первых же дней находился на фронте. Сперва он участвовал в боях на западе и, отступив вместе с армией, был под Воронежем ранен. После излечения в госпитале он вторично принимал участие в боях в 1942 году под Сталинградом, и больше мы о нем ничего не слышали. Он пропал без вести. 25 лет было ему, молодой, красивый, блондин, любимец нашей мамы (он носил имя ее отца реб Мордхеле), да и наш всеобщий любимец.

Когда в 1937 году Л.Фейтвангер посетил еврейское отделение Пединститута и присутствовал на докладе брата о «Еврейской детской литературе», знаменитый писатель похвалил брата и сказал, что рад, что в СССР после всего, что «говорят о нем», есть такая прекрасная еврейская молодежь. Он учился хорошо, преданно, серьезно изучая все дисциплины как на русском, так и на еврейском (идиш) языках. Он был скромен, нежен, никого не обижал, его любили друзья, товарищи. Правда, был один «товарищ» из мест. Красное, учившийся вместе с ним, который при случае публично заявил, что Мотеле, видите ли, сын раввина (о, ужас!). При распределении это учли и его направили куда-то в Ростовскую область работать педагогом. Он оттуда «сбежал» и стал работать в Москве в редакции «Дер эмес». Но однажды он опоздал на работу на 20 минут, и его уволили. И вот в феврале 1940 года он подошел к заводу, вызвал меня в проходную и сказал, что он идет в армию. По существовавшему в то время закону (1940 г.) лица, уволенные с работы за прогул, никуда не принимались. Он уходит в армию, мы с братом пошли на сборный пункт на Красную Пресню и проводили его, попрощались с ним... на всю жизнь.

И вот, идет тяжелая война. Первые месяцы я вместе с другими студентами копал противотанковые рвы. Но вот фронт приблизился к нашей деревне, но комиссар наш сказал, что надо выкопать еще 10 метров и тогда «немцы не смогут пройти». Мы были наивными и верили указаниям сверху, распоряжениям «снизу», приказам командиров, парторгов, комиссаров. Сколько их было на нашем веку!

В то утро немцы даже не думали форсировать наши отлично сделанные рвы — три метра в ширину и 2 метра в глубину. Эти «неприступные» рвы они без больших усилий обошли в другом месте. И вот немцы подошли близко и, увидев, что мы лишь «бедные студенты», без оружия, отпустили нас и мы убежали. Вдогонку дали по нам очереди огня, но мы бежали без оглядки, и через два дня я вбежал в дом, наш дом без отца, но в отцовском духе. Вот мама, брат Иосиф, тетя Фрадя. Я пришел кстати, так как они обсуждали эвакуацию вместе с заводом, где работал Иосиф, на восток, в Красноярск. Мой неожиданный приход их обрадовал, и мы едем все в Красноярск.

В Новосибирске я распрощался с мамой, братьями, а также тетей Фрадей, сестрой Бертой и отправился в Восточный Казахстан, в Лениногорск с нашим институтом. Сегодня Новый, 1942 год. Где сейчас наш отец? Что принесет новый год? Каждый день хожу на почту, жду писем. Я отправил во все районы, не занятые немцами, в Управления внутренних дел письма с запросом, не имеется ли там заключенный Рабинович Ш.И. Приходили отрицательные ответы, но из лагеря Сухобезводный, где находился отец, писем не было, поэтому мы думали, что его перевели куда-то. На самом деле он был там, в лагере Сухобезводной. Как стало нам ясно потом, в 1943 году, отец умер там 23 апреля 1942 года, пробыв в лагере около 5 лет, но тогда мы еще не знали этого. Посылка, которую послали перед войной, вернулась в Красноярск, проделав путь в несколько тысяч километров. Мы были огорчены, что с таким трудом собранные продукты, вернулись обратно. Это навело нас на мысль, что отца уже нет в живых. В 1942 году, проезжая через Новосибирск, я встретил многих, освобожденных из лагерей, и среди них из лагеря Сухобезводная. Они знали отца, который, как они говорили, все время молится.

В январе 1943 года наш институт возвращался в Москву. Ночью мы должны были проехать ст. Сухобезводная. Я сказал старосте, что, возможно останусь на этой станции, чтобы меня не ждали. Взял буханку хлеба и бегу на станцию. Там на полу, на скамейках лежат люди, завернутые в какие-то одеяла, тряпки. Быстро обегаю людей, разбудил некоторых. «Кто вы, откуда?» — спрашиваю. «Из лагеря, освобожденные». «А, может, вы знали Рабиновича, еврея с бородой?» Один еврей вдруг подзывает меня и говорит на идиш: он его знал, жили в одном бараке. «Его уже нет, — сказал он. — Он умер в 1942 году, после Пасхи». Слезы подступили к горлу. Отец наш дорогой, и не похоронили по еврейскому обычаю. «Нет, нет, — говорит еврей. — Нас было несколько человек евреев, как могли, так и похоронили, ведь в лагере, не на свободе. Не дожил до освобождения, очень переживал за детей, что на войне...»

Незнакомый еврей замолчал. Я ему сунул буханку хлеба и побежал к нашему эшелону, стоявшему на путях, чтобы продолжить путь в Москву. Вбежал в вагон, стал у окна, было поздно, уже спали, а я стоял и вытирал слезы, думал о судьбе нашей семьи, во главе которой был наш любимый отец. Теперь его нет, да и семьи нет — все на фронте...

Наш эшелон прибыл на станцию Сортировочная, и предупредили, что никого не впустят в Москву без саносмотра, дезинфекции и т.д. Но через час я уже ворвался в нашу комнату в Измайлово. Увидев меня, мама расплакалась, тетя Фрадя за ней. Я стал их успокаивать, а сам не удержался. И вот мама, плача, говорит: «Иосиф на фронте, от Мотеле было письмо, что он после ранения ушел опять воевать. А Пинеле ушел тоже воевать, от отца нет писем».

Мама наша, родная, сколько же горя досталось ей за все эти годы (это было в январе 1943 г.). Успокоившись, я заметил, что на печке, стоявшей в комнате, варится в миске... кожура из картофеля. И стало мне страшно обидно и... стыдно. Мы, студенты, кое-как устраивались, не голодали, как другие. Как же я не заботился о них? Сейчас ведь у них нет никого, кроме меня. Я побежал обратно к эшелону на ст. Сортировочная. Стали выгружать оборудование лаборатории института. Тут я увидел, что под видом оборудования кое-кто положил в ящики картофель, масло, соления и пр., привезенные из эвакуации. Конечно, это не может принадлежать студентам и, ни капли не задумавшись, я схватил мешок с картофелем в 20-25 кг и побежал к маме и тете Фраде. Они очень обрадовались. Выяснилось, что у них украли карточки и у них просто нечего было кушать. Почистили «мою» картошку, поставили варить, а кожуру не хотели выбрасывать и берегли ее. Приехав назавтра в институт, я узнал, что «кто-то» взял из ящика, принадлежавшего предпрофкома Полипенко, картофель. При этом добавляли: «Так ему и надо, этому кулаку». Я пошел работать на завод, чтобы получить рабочую карточку. За килограмм хлеба можно было получить на рынке 800 рублей, а вся зарплата тогда составляла 600 рублей.

Приходили письма только от Иосифа и Пинеле, от Мотеле не было, но мы жили надеждой, что он жив. Может, попал в плен? Три брата на фронте, из них двое не вернулись. Таков был горький результат войны. Так было во многих семьях, а после войны русские говорили, что «евреи воевали только в Ташкенте», а наш третий брат, Пинеле, был ранен.

Между тем шла война, и мы еще надеялись... 23 апреля 1943 года неожиданно пришел Иосиф — усталый, обросший, грязный. Вошел и говорит, что не надеялся выйти из пекла под Ленинградом живым, едва уцелел. Видно, желание видеть маму, родных в последний раз было так велико, что он выжил для этого». Как видно, наши предки не дали мне погибнуть, и я уцелел, они же меня уберегут и дальше». Увы, не уцелел он. 26 апреля 1943 г. мы с ним попрощались на Курском вокзале. Никто его не звал, он шел на переформирование. Из их части уцелело несколько человек, но никого он не видел на вокзале. «Если они, русские, не придут на пункт, им ничего не скажут, не будут их искать, если же я, еврей, не приду — меня будут искать и сочтут дезертиром», — так он сказал мне на вокзале, и мы с ним попрощались навсегда. Это был способнейший человек, инженер, интеллигент, эрудированный, его везде любили. Он погиб на Курской дуге 23 августа 1943 г. В начале сентября было получено официальное сообщение о гибели и письмо от товарищей по части к матери.

Через несколько дней пришли из военкомата какие-то люди, проверяли документы, верно ли, что он погиб? А, может, он сдался в плен? Именно эти зажравшиеся из военкомата никогда и не были на фронте, а все говорили о евреях... Они-то пачками и сдавались в плен. В дни своей «откровенности» через много лет Хрущев говорил, что тяжелые кровавые бои под Харьковом, на Курской дуге, были напрасными. Сталин, мол, хотел, чтобы к определенному дню в его честь был преподнесен «подарок» — взят Харьков 22 сентября 1943 г. А наши братья шли в бой и погибали по их прихоти, по их приказу, за их родину. Так в глубокой России, под Курском, в дер. Пролетарское появился еще один холм с дощечкой и надписью от руки «Рабинович Иосиф». Никто туда не придет, только мы здесь, в Израиле, о котором он мечтал, ежегодно отмечаем его «юрцайт» в день כב" מנחם אב .

1945 год, 9 мая

И вот, в день Победы, когда все радовались и плясали, мы плакали: братья Иосиф и Мотеле не вернулись, а третий, наш «мизинец», Пинеле, ранен, но, слава Богу, жив и находился на излечении в госпитале во Львове. Только я не был на фронте и остался жив благодаря моему отцу. Да, своим священным самопожертвованием, своей смертью в лагере, он спас мне жизнь.

Это было в 1942 году в Лениногорске, где находился наш Энергетический институт. Шли тяжелые бои на фронтах, и вот прибыла из центра «авторитетная комиссия», которая должна отобрать из числа студентов «добровольцев», которых сбросят на парашютах в тыл врага. Преимущественно из тех студентов, которые знают немецкий язык, а значит — евреев. Здесь они не стеснялись подчеркивать нашу национальность и схожесть немецкого языка и идиш. Медицинская комиссия признала меня годным, и меня посылают на окончательное решение в партийно-комсомольскую комиссию. Захожу — они держат мое личное дело, перелистывают и спрашивают: «Ваш отец был арестован?» «Да», — отвечаю. — «А где он сейчас?» «В лагере» — отвечаю. Посовещавшись, их главный говорит: «Не можем вас послать». Я поворачиваюсь и ухожу, думая про себя: «Отец, ты мучаешься где-то в лагере и своими страданиями ты спас мне сейчас Жизнь». Действительно, из всех, кого послали тогда в парашютисты, никто не вернулся, за исключением одного здоровенного русского парня, который пришел и сказал, что его вернули с аэродрома, мол, опасаются, что парашют его не выдержит и он упадет. Им все сходило, но если бы вернулся еврейский парень, то сказали бы, что дезертировал.

И вот, отец, сам того не зная, своим самопожертвованием шедший на קידוש השם — «кидуш Ашем», спас мне жизнь. Но как бы я хотел тогда, в 1942 году, поменяться с отцом, чтобы облегчить ему страдания, чтобы я был в лагере, а он на воле. Отец был достоин большего, чем я быть на свободе. Он смог бы еще направить на путь добра, справедливости, преданности Торе, идишкайт не одну сотню людей. А что я? Кто я?

1948 год, 15 мая

В этот день мы легли поздно спать, были взбудоражены известием из Лондона о создании государства Израиль. Я и брат Пиня были в восторге. Надо будет тут же уехать, если будет возможность. Как жаль, что отец наш не дожил, он-то был бы рад созданию еврейского государства.

Назавтра я пошел к товарищу детства из мест. Красное Грише Левинзону, он жил при Еврейском театре, где он был артистом, в маленькой комнате. Мы поздравили друг друга. «Как был бы рад Михоэлс», — сказал он. Его убили 13 января 1948 года, за 4 месяца до образования государства Израиль. Но после ноября 1947 г., когда было решение ООН об образовании Еврейского государства, Михоэлс был возбужден, радовался, что будет свое государство и представительство в Москве. Я поехал к нашему родственнику доктору Ландману. Он, старый сионист, был очень рад образованию государства. В 1955 г. д-ра Ландмана и его супругу сослали «за связь с Посольством». Сейчас они в Израиле. Хотя ему 88 лет, он Ассирей-Цион, пенсионер, интересуется всем, что касается алии и воспитания подрастающего поколения.

Из друзей по работе на заводе я первым делом поздравил с образованием государства Израиль Биска Илью, с которым работал свыше 20 лет в одной лаборатории. Он также находится в Израиле с 1971 года, живет в Кирьят-Малахи.

Народ еврейский жив!

Официальные отношения между Советским Союзом и Израилем были благоприятны. Советская пропаганда (печать, радио) были на стороне Израиля, против арабов и англичан. Борьба за независимость Израиля широко и благоприятно освещались в печати. Во всем «еврейском» мире устраивались митинги, шли приветствия вновь образованному государству. Только евреи Советского Союза еще не выразили официально свои чувства.

Встречаясь в Большой московской синагоге на ул. Архипова, люди спрашивали друг друга, будет ли в синагоге митинг и когда. Митинг все откладывался, наверное, не было решения властей. Говорили, что митинг откладывается потому, что болен раввин Шлейфер. Но вот, наконец, митинг был назначен на 24 июля. Я пришел в синагогу рано, хотя митинг был назначен на 3 часа дня. Меня там знали и, когда я пришел, то просили пристроить громкоговорители, чтобы везде было слышно. Покончив с громкоговорителями, я прибивал к стене лозунг «עם ושראל חי «. Таких лозунгов было три. Стоя на лестнице, я замечтался, навернулись слезы, я ударил молотком по руке и слез с лестницы. Я стоял и почти плакал. Подошли люди: «Что случилось? Ударился?» Я не ответил. Стоял, и перед моими глазами прошло все: отец наш, чистой души человек, правдивый и честный, его сослали в лагерь, и он там умер. Мои братья Иосиф и Мотеле, молодые, только начавшие жить. Иосиф, сколько же ты помогал людям своим блестящим умом, своими советами ты выручал многих людей, а тебе не советовали, не уберегли тебя от фашистской пули.

Мотеле, нежный наш, любимый наш Мотеле, и ты погиб от немецкой пули — и вот «народ еврейский жив...» На память пришел наш дядя Лейбиш, которого украинцы под руководством немцев уложили живого в общую могилу в Проскурове, два дня там земля дышала... И вот «Ам Исраэль хай».

Наши родственники, которые жили в Польше, в первые дни войны были посланы в лагеря уничтожения вместе с тысячами других евреев. И вот «Ам Исраэль хай», я уже не мог стоять на месте, я ходил взад и вперед. Господи, что же это? Выходит, что наши предки были правы: не могут уничтожить такой народ, более того, после таких жертв, а может, благодаря им, создано Еврейское государство. «Ам Исраэль хай» — как это здорово звучит!

Интересно, кто написал эти лозунги? Кто велел написать? Наверно, прежде чем писать их, спрашивали разрешения, где следует. У нас нельзя так просто вешать лозунг, какой вздумается, наверное «согласовали» с кем надо. Я уже не шел, а почти бежал и повторял этот понравившийся мне трехсловный лозунг. Я поднялся наверх, где женщины; там легче проявлять нахлынувшие на меня чувства. Там немного посетителей, можно себя проще вести.

Митинг в Московской синагоге

Митинг начался с объяснения председателя общины, почему митинг будет проводиться на русском языке. Мол там, в Египте, раньше евреи говорили также на местном языке. И главным доводом того, почему должны вести митинг на русском языке было то, что... Сталинская конституция написана на русском языке (!). Это, конечно, очень важно! Но пусть уж будет на русском, лишь бы уже был.

Хотя в синагоге находились евреи, и язык идиш был бы понятен всем, но среди посетителей были и такие, которые должны были на следующий день прийти к начальству и доложить, о чем говорили.

Митинг начался с приветствия товарищу Сталину. Правда, затем зачитали приветствия Хаиму Вейцману, первому президенту Израиля. Митинг прошел с большим подъемом, много аплодировали, кричали: «Да здравствует Вейцман!»

Я был на галерке и кричал: «Народ еврейский жив!» (עם ישראל חי). Это был волнующий день, и многие не верили самим себе. Конечно, наш энтузиазм не мог понравиться властям. Между тем, приехала первый посол Израиля в Москве Голда Меерсон (Голда Меир). Первая суббота в синагоге, и я тоже был при том, когда она с пускалась с галерки к раввину Шлейферу представиться. Очевидно, у меня еще был «заряд митинга». Я бежал впереди и кричал (עם ישראל חי). Я считал, что эти три слова лозунга, который висел тогда на стене, разрешен «для пользования» властями, но, как видно, они спохватились, и после бурной встречи с Голдой в Рош-Ашана начался период т.н. космополитизма, еврейских фельетонов, например, в «Крокодиле»: «Пиня Рабинович из Жмеринки». Под разными предлогами начались аресты.

Мысли о выезде в Израиль не покидали меня, но осуществить это удалось только через 32 года, в 1970 году. Через пару недель после моего прибытия в Израиль в газете «Маарив» была опубликована небольшая заметка следующего содержания:

28.12.70

Еврей, который кричал: «עם ישראל חי»

Многим, конечно, памятна фотография трогательной встречи в Москве в 1948 г., когда Г. Меир, тогда посол Израиля в СССР, впервые встретилась с евреями СССР и принесла им радостное сообщение об образовании государства Израиля. Председатель партии Авода депутат Кнесета Арье Элиав, который тогда был первым секретарем посольства Израиля, рассказал в конце недели, на вечере в «Бейт-Лесин», посвященном процессу в Ленинграде, что Голда Меир не раз надеялась увидеть в Израиле того еврея, который в то время так горячо и сильно кричал

« עמי שלח את» И вот, рассказал Элиав, этот еврей, Хаим Рабинович, уже находится в Израиле и живет со своей семьей в Кирьят-Тивон, возле Хайфы. На днях, добавил Элиав, для Х.Рабиновича будет устроена личная встреча с главой правительства в ее приемной в Иерусалиме.

Ровно 8 лет назад, будучи в Вене, глава государства Голда Меир заявила:

Катастрофа и чудо

Г.Меир: До 120 лет я не доживу, но за свою жизнь я видела самую большую катастрофу и самое большое чудо еврейского народа. Когда я была в Рош-Ашана в Московской синагоге, вдруг выскочил еврей и кричал: «שלח את עמי». После 20 лет он подошел ко мне на улице в Тель-Авиве и говорит: «Я — Рабинович, помните, я кричал «שלח את עמי», и вот я здесь».

«Евреи эти, прибывающие сейчас, — продолжала она, — они сильнее советского строя. 18 семей из Грузии, письмо которых я читала в Кнесете, находятся уже в Израиле, потому что они сильнее тех, которые не хотели, чтобы они приехали. Мы верили вместе с ними, что они приедут. Мы знали о большой силе советского режима, и как могли мы тогда верить, что упадет в один прекрасный день железный занавес, также сегодня трудно поверить в это чудо...»

Моему выезду из Москвы предшествовала борьба как личная, так и вместе с группой активистов. Мне было приятно знать, что многие молодые люди — инженеры, кандидаты наук — тоже хотят ехать. Так, мое знакомство с активистом инженером Липковецким, который работал на нашем заводе, привело меня в дом Слепака.

В доме Слепака, борьба за выезд

Здесь, у Слепаков, мы встречались, обменивались новостями, слышанными как по радио, так и от туристов. Здесь я проводил седер Песах на котором были многие активисты, которые уже давно в Израиле. Однако сам хозяин дома, Слепак, и его жена, Марина, находятся сейчас в ссылке. Не получили еще разрешения на выезд также Владимир Престин, Павел Абрамович и Иосиф Бегун, с которыми мы вместе начали борьбу. В своих письмах во все организации, газеты я всегда указывал о моем религиозном происхождении и желании выехать в Израиль в том числе по этой причине. Ниже прилагается копия моего письма (окончание) в газету «Правда» за 26 января 1970 г. Письмо, конечно, не было опубликовано, но оно было напечатано в израильской печати и в отдельном сборнике «Сионисты из мест. Красное». Интересно, что среди активистов борьбы за алию я встретил нашего земляка из мест. Красное инженера Аврама Мучника, доцента кафедры электротехники одного московского института. Аврам Мучник (Камхи) был сионистом старшего поколения. Он знал хорошо иврит, вел переписку со многими активистами алии, напр,. с Борисом Гапоновым, И.Минцем и др. Он составил технический словарь, который служит большой помощью для инженера-оле. К сожалению, болезнь А.Мучника в 1969 году прервала его борьбу за выезд и, не дождавшись разрешения на выезд, он в 1970 г. скончался. Его прах, привезенный его семьей в Израиль, похоронен в Иерусалиме. В одной из книг о русских сионистах имеется запись о нем.

Приехав в Израиль, я узнал, что имеются несколько старейших сионистов, приехавших в Израиль еще до создания государства Израиль из мест. Красное. Так, например, в Тель-Авиве, на ул. Вейцмана 94/4 живет одна из старейших сионисток Бела Тамир (Двир). Она приехала в Палестину еще в 1912 году. Она добрым словом вспоминает наш дом, дом раввинов из мест. Красное, где наряду с Торой изучали и знали иврит. Дом Двир (Берл Шойхет) всегда дружил с нашим домом. Всегда спорили и доказывали истину, всегда кончавшуюся в пользу Палестины, в пользу «идишкайт». Вместе с ними в Израиле живут члены семьи другого дома из Красного, из которого вышли многие сионисты. Это дом Янкеля Шойхета. Его дети Менахем Атлас, Фрума и Хая Атлас были нашими друзьями. Они умерли здесь, и сейчас имеется связь с их детьми.

Недавно в газете «Маарив» была напечатана статья-некролог об известном сионисте, выходце из мест. Красное Лихтойзе Барухе. Его жизнь как еврея началась в «хедере», и в 1920 г. он нелегально приезжает в Эрец Исраэл. Он примыкает к движению «Трудовой лагерь». Как видно из статьи, Лихтойз жил в 20-е годы под впечатлением «пролетарской революции». В 1927 г. он возвращается в СССР строить социализм, но, познав еще раз антисемитизм (на этот раз в шкуре пролетарского интернационализма), он через 1 год и 9 месяцев возвращается в Эрец Исраэл. Здесь он отдает свои силы сельскому хозяйству, организует кооператив автобусов «Ашарон Амеухад». Он был человеком движения Авода, шел по одному пути с Бен-Гурионом. С 1939 г. жил в Кфар-Сабе, где и умер в 1980.

Хочется рассказать о нашем земляке, человеке, родившемся в мест. Красное уже после революции и умершем недавно в Иерусалиме — о Цви Левинзоне. Он много сделал за свою короткую жизнь для развития и сохранения «идишкайт» в том смысле, как это знали в Советском Союзе.

Приехав юношей в Москву, он поступает учиться в студию при ГОСЕТ и затем, под руководством Михоэлса и Зускина, он долгие годы играет на сцене этого театра разные роли. Прощаясь с ним в 1970 году в Москве, я был уверен, что мой друг детства Гриша Левинзон поднимется на волне национального самосознания и последует со всеми в Израиль, ведь у него была хорошая подготовка, надежный базис — Московский еврейский театр.

Риклисы и отчий дом

Рассказ об отчем доме будет неполным, если не рассказать о семье Риклис. Старшая сестра отца Рейзя была замужем за Нохемом Риклисом. Это был человек очень умный, знал как Тору, так и светские науки, его познания иврита не имели равных себе в то время в мест. Красное. Являясь шойхетом, он не имел «парнусе» и, как многие в то время, бедствовал. Его жена Рейзл, а также их дети, были у нас как одна семья. В 1926 г. дядя Нохем Риклис заболевает тифом и, как ни старались врачи, спасти его не удалось… Помню, как все наше местечко переживало утрату. В то утро все лавки закрыли, базар опустел, и весь народ шел на похороны «ребе Нохема Иоселеса» — как его звали — по имени и прибавляя имя тестя — моего дедушки Иоселе. Это явилось ударом для всей нашей семьи. Дети Нохема, более взрослые, чем мы, уже подумывали об отъезде из местечка, где не было перспективы для получения профессии и заработка. Старшая дочь, Таня Риклис, уезжает в г. Винницу и поступает учиться в Еврейский техникум, становится педагогом и впоследтвии живет в Херсонской области, в еврейском сельскохозяйственном районе Калининдорфе. Во время войны они эвакуируются в Узбекистан, а муж воюет на фронте. В Узбекистане в 1942 году грабители, ворвавшиеся в квартиру, убивают мою тетю, нашу умную и добрую Рейзл, старшую сестру отца. В одно и то же время, в 1942 году, отец умирает в сталинском лагере. Судьба оставшихся в живых детей — судьба обычных советских людей : Биробиджан, крушение надежд, разочарование, поиски выхода, правды. Дети растворяются в окружающей среде русских, украинцев, среди тех, отцы которых в 1942 году убили Рейзл, которые ограбили квартиру, оставленную под замком на время эвакуации.

В это время их дядя, Мешулам Риклис, известный мультимиллионер, не хочет знать о судьбе своих родственников в СССР. Он делает деньги — некогда. Интересно знать, известно ли ему, что он, Мешулам Риклис, держатель акций баров и магазинов Америки, является родственником (племянником) Нохема Риклиса, который, в свою очередь, является продолжателем рода дома Рабиновичей, реб Хаима Краснера — великого ученика Баал-Шем-Това. Но что ему до «ихиса», когда он «переживает» сейчас убыток доходов в 3,2 миллиона долларов в этом году.

Отчий дом в доме нашей мамы

Мы продолжали, насколько могли, соблюдать традиции еврейского дома без отца в духе отчего дома. Конечно, во главе этого дома была наша мама, настоящая «идише маме» со всеми ее радостями и печалями. Увы, печалей было на ее веку больше, чем радостей. Она жила у сестры, нянчила внуков и примирилась с горем. Надо жить.

В праздники собирались у мамы. Она старалась, чтобы к празднику была кошерная курица и «гефилте фиш». Может, это выглядит смешно, но достать кошерную курицу в те годы считалось проявлением героизма. Мне запомнился такой случай: наша мама поехала на рынок под Москву покупать живую курицу. Оттуда она поехала в Московскую синагогу к шойхету зарезать ее. Мать прятала курицу в сумке, чтобы не видели, что везет в трамвае живую курицу. Когда она приехала в синагогу, оказалось, что курица задохнулась. Пришлось ехать еще раз на базар. Но зато весело, в духе старых традиций проходили праздники.

В Песах, например, я вел седер со всеми необходимыми атрибутами. Я читал «Агаду», кушали и пели песни. Всегда в такие вечера наша родственница Эсфирь Кимберг пела песню: «Эли, эли, лама азавтану», т.е. «Господи, Господи, почему ты нас оставил?»

Мацу мы пекли в синагоге из муки, которую мы привозили с собой, простояв предварительно в очередях. Однажды привезли в синагогу мацу из-за границы, говорили из Америки. Выдавали по 1 кг. Я зашел к раввину Левину и спросил, помнит ли он отца, такого-то. Он встал, подал руку. Оказывается, он знал отца и распорядился, чтобы мне дали 5 кг мацы. Мы с мамой ушли довольные и нагруженные 5 пачками мацы.

Подрастало новое поколение, которое меньше всего интересовал наш «ихес». В 50-е годы все же, наряду с упадком «идишкайт», были и подъемы. Я имею в виду конец «дела врачей». Всем было ясно, что выступая против врачей, печать выступает против евреев. И вот 4 апреля 1953 г., во вторые дни Пасхи, произошло чудо — были разоблачены работники МВД, лжеврач Тимошук. Мы были с утра этого дня возбуждены, поздравляли друг друга. Помню, поехали мы к маме и поздравляли, приговаривая: «Справедливость восторжествовала». Так же, как когда-то, в 1913 году (по рассказам старших), люди, даже русские, поздравляли друг друга этими словами с освобождением еврея Бейлиса.

Младший брат Пиня закончил юридический факультет МГУ и работал юристом. Его друзья, товарищи по работе — евреи, но ничего общего не имеющие с «идишкайт», чуждаются Израиля. Они «зажигаются», когда приезжают израильские футболисты (1956 г.) или израильские баскетболисты (1953 г.)

Ирония судьбы: тот самый оркестр МВД, который составлен из работников МВД, играет на стадионе «Динамо» израильский гимн «Атиква» после выигрыша в баскетбол. Мы рады, поздравляем друг друга, но дальше этого не идет. Более того, в 1955-56 гг. арестовывают многих наших знакомых.

У брата рождается сын. «Резать или не резать?» — этот вопрос из рассказов Бабеля всплывает перед братом. Берет верх «рассудок женщины» — матери ребенка — не делать «Брит-мила». Мама очень переживает, такого не было у нас — «а шейгец дома». Но ничего не помогает. Довод матери ребенка очень серьезный: «А вдруг наши друзья увидят его голого». Должно было пройти 18 лет, чтобы этот «мальчик», приехав в 1979 г. в Нью-Йорк, подвергся операции Брит-мила. Пусть он не в Израиле, но уехав из СССР, он стал евреем. Мама так и не дожила увидеть это, не узнала также, что он сменил имя Михаил на еврейское Мордехай в честь дедушки, отца мамы.

Когда я уезжал в Израиль в 1970 году, мама меня провожала и плакала, просила взять ее в Израиль, где она хотела дожить свою неспокойную жизнь. Но судьба распорядилась иначе: она умерла в Москве в 1973 году, в день войны Йом-Кипур. Я писал тогда в Москву: «В дни, когда мы все переживаем за нашу Родину-мать, умерла наша многострадальная мама — это символично. И далее: «Вся скорбь и страдания нашего народа были выражены в судьбе нашей мамы».

На еврейском кладбище под Москвой, в Вострякове, больше не хоронили, но так как там похоронена сестра отца Фрадя, то в эту же могилу положили маму. На памятнике не написано о ее происхождении, как, например, у ее сестры в Израиле, а просто написаноחוה רבינאוויטש и по-русски: «Хава Рабинович». Перед отъездом брата Пинеле из Москвы в Нью-Йорк он поставил этот памятник.

Из большой семьи раввина реб Иоселе Рабиновича осталась в живых (до 120!) наша тетя, сестра отца Хана Рабинович-Канципольская. Она живет уже 16 лет в Бней-Браке. Большую часть своей жизни она жила с нами, как в мест. Красное, так и в Москве. Вместе с нами она делила дни радости и горя. Она набожная, умная женщина. У нее хорошая память, она помнит разные истории о жизни в мест. Красное. Вот история-быль: в мест. Красное в годы раввинства реб Мойшеле Краснера было получено сообщение, что приедет большой цадик, реб Исрул Рыжинер. Стали готовиться, убирали Клойз, собирались встретить большого цадика. Когда он приехал, то два больших раввина уединились и неизвестно было, о чем они говорили, но после беседы реб Мойшеле сказал: «Мы добились у Всевышнего, чтобы наши внуки и правнуки не были богатыми, потому что, если они будут богатыми, то забудут о Торе...» Потом часто вспоминали это «благословение», особенно перед праздниками, когда надо было купить что-нибудь из вещей, одежду, а денег не было.

Мой брат Пиня уезжает из Москвы

В 1978 году брат получает разрешение на выезд. Приехав в Вену, он долго беседует с Яшей Казаковым, и он согласен ехать в Израиль. Но вот женщины... Жена, взрослая дочь, теща. Опять они берут верх, как тогда в 1961 году, когда надо было решить вопрос о Брит-мила сына. Они становятся «ношрим».

Приехав в Нью-Йорк, сыну делают операцию Брит-мила (ему 18 лет). Это большое достижение в пользу познания идишкайт. Сам брат Петр Рабинович (так он был по паспорту) усиленно занимается и сдает экзамены по юриспруденции и становится юридическим консультантом с правом практики . «Надо ли помогать «ношрим», — спрашивают некоторые. «Если мы можем вернуть в лоно еврейства, идишкайт, хоть одного еврея, вызволив его из СССР, то помощь оправдывает себя», — отвечаю я. Известно, что, еще будучи в Италии, они приобщаются к еврейству, к «идишкайт».

Послесловие

Наши мудрецы (חזל) говорят: «Ты не хвастайся своими предками, своим дедушкой, своим отцом. Ты сам будь примерным дедушкой, отцом». По этому поводу есть даже присказка: «Зашел один покупатель в лавку и спрашивает, не обманывают ли здесь, не обвешивают ли? Отвечает продавец и показывает на фотографию почтенного старца, висящую на стене: «Это мой отец». Тогда обращается покупатель: «Я был бы более уверен, если бы было наоборот».

Мы приехали в Израиль после долгой борьбы за выезд. Здесь я стал дедушкой. Когда внучке Мирьям исполнилось 4 года, она звонит мне: «Саба, я знаю новую песню» (все, конечно, на иврите). «Какую?» — спрашиваю. «Песню Бялика», — отвечает она. «Какого еще Бялика?» (прикидываюсь непонимающим). «Как, ты не слышал? — удивляется она и добавляет — Нахман Бялик ми Русия». Маленький внук еще не умеет говорить, но он будет отличным солдатом. Младшая дочь, Рина, приехала со мной, когда ей было 10 лет. Она не знала ни одного слова на иврите, а когда сошли в Лоде она не дала мне плакать: «Опять ты начинаешь» — говорила она. Между прочим, когда она была первые дни в школе, меня вызвали к директору. Я пришел к нему, а он говорит: «У нас к вам претензия: почему вы привезли только одну такую дочь?» Сейчас она кончает университет Бар-Илан по математике. Старшая дочь также закончила этот университет по экономике. Так достойны ли мы наших предков?

НОВОЕ РУССКОЕ СЛОВО — Russіаn Dаіlу — NОVОУЕ RUЅЅКОУЕ ЅLОVО

СУББОТА 12 ЯНВАРЯ 1980 ГОДА

УСПЕХ ЭМИГРАНТА ИЗ СССР

В среду 9 января в Бруклинском Верховном суде судья Гай Мангано привел к присяге бывшего советского адвоката Петра Рабиновича, который, таким образом, стал единственным в Соединенных Штатах новым эмигрантом из СССР — юридическим консультантом с правом практики.

На торжественной церемонии присягу давали 133 юриста. Петр Рабинович был вызван первым и первым произнес слова: «Клянусь уважать американскую Конституцию, соблюдать американские законы, и да поможет мне Бог!» Вслед за ним слова клятвы хором повторили остальные 132 человека.

Как сообщает газета нью-йоркских юристов «Нью Йорк Лоу Джорнал», поместившая в номере от 10 января статью о П. Рабиновиче, он стал 10-м юрисконсультом в штате Нью Йорк — выходцем из другой страны. Газета отмечает, что он — единственный в США официально признанный специалист по советскому праву.

54-летний Петр Рабинович с женой Евгенией и двумя детьми — Еленой и Михаилом — приехал в США менее года назад — в феврале 1979 года. Его жена работает в конторе Нового Русского Слова. Дочь Елена учится в Барнард колледже, сын Михаил — в Бруклин колледже.

Петр Самойлович Рабинович — москвич, в 1947 году закончил Московский университет (кстати, он сумел пройти полный курс юридического факультета меньше, чем за 2 года). Более 20 лет был членом Московской коллегии адвокатов, преподавал уголовное право. Был известен как отличный адвокат. Одна из его речей включена в книгу «Речи советских адвокатов», в которой всего 19 речей защитников.

Приехав в США, Петр Рабинович занялся изучением английского языка и юридической литературы. В этом ему помог бывший адвокат, ныне пенсионер, Джеймс Дули. Дули познакомил Рабиновича с Борисом Костелянцем, в прошлом президентом Нью-Йоркской ассоциации адвокатов. Костелянец принял участие в судьбе бывшего советского юриста и после того, как Петр Рабинович успешно сдал необходимые экзамены, дал ему письменную рекомендацию, высоко охарактеризовав его профессиональные и моральные качества.

Рабиновичу пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Так, например, американский суд долго не мог понять, почему он не предоставляет рекомендации Верховного суда страны, откуда он приехал, бывшему советскому адвокату; приходилось объяснять различия в политической системе США и СССР и рассказывать, что в Советском Союзе считаются изменниками родины люди, в цивилизованном обществе называющиеся просто эмигрантами. Однако все препятствия и непоразумения были, наконец, преодолены.

Американские юристы горячо приветствовали своего нового коллегу. О нем написала газета «Нью Йорк Лоу Джорнал», было сделано сообщение по радио.

Сейчас Петр Рабинович готовится к практической деятельности. Он собирается работать в юридической конторе в районе Брайтон Бич, где в настоящее время живут 14.000 новых эмигрантов из СССР.

---

От Бэшта до... Эдуарда Кузнецова

Написано «послесловие», поставлена точка, казалось бы все закончено, но нет.

Выше написано о судьбе брата моей мамы — реб Ицика Гершзона, раввина из Старо-Константинова, погибшего в лагере в Сибири. Мне хочется подробнее написать об этой семье.

У брата моей мамы — реб Ицика Гершзона была жена и трое детей: две дочери — Эстер и Сурка, а также сын Шмилек, названный в честь прадедушки реб Шмилика. Вскоре после рождения Шмилека его мать умерла (ему было 1 1/2 — 2 года). Тогда к реб Ицику Гершзону пришла его сестра, моя тетя Ента, и она первое время заменила мать, воспитав этих детей пока реб Ицик не женился вторично. Тетя Ента была первой учительницей в открывшейся в 1918 году в Староконстантинове Ивритской школе.

Какова же судьба этих трех детей и тети Енты? Последняя, тетя Ента, погибла вместе со своей семьей во время войны в 1941г. в Грицеве. Одна из дочерей реб Ицика погибла (умерла) в Сибири. Вторая — Сурка, живет сейчас где-то в Союзе. Шмилек (звался среди товарищей Сашей) жил до войны в Москве. Помню в году 1935-36-м. я его навещал в Тавриковом переулке в Бауманском районе. Потом мы стали «семьей врага народа», нас чуждались, мы не навязывались. Что стало с Шмилеком-Сашей? Он женился, родился сын, назвали Эдиком. В 1942 г. Шмилек умер.

Мать сменила фамилию сына с Герзона (Гершзона) на Кузнецова. Тогда, в 1942 г., было безопаснее жить с такой фамилией, чем носить фамилию Герзона.

Мальчик Эдик рос, рос... и вырос до Эдуарда Кузнецова. Знает ли наш всеуважаемый асирей-Цион Эдуард Кузнецов, что лишь восемь поколений отделяют его от великого Баал-Шем-Това и что он лишь седьмое поколение от знаменитого אהב ישראל дер аптер рув (ז"ל)?

Когда был вынесен смертный приговор Эдуарду Кузнецову, общественность забеспокоилась, и когда его отменили и заменили 15-летним заключением, начали поговаривать о... будто гуманности Сов. режима, будто вмешался Папа Римский, будто... Случай помог — отменили смертн. приговор двум испанцам-баскам, будто... будто...

Мы, люди старшего поколения, пережившие и «катастрофу, и чудо» верим, что наши святые предки, предки Эдуарда Кузнецова, забеспокоились о судьбе своего пра-пра.. внука, шедшего на „кидуш-Гашем» ради своего народа, ради того, чтобы своим примером он разбудил национальные чувства еврейского народа, ради начала алии 70-х годов. И только благодаря זכות наших предков, Эдуард Кузнецов сегодня с нами. Еще раз подтверждается правильность выбора девиза этих воспоминаний: עם ישראל חי