Я вас люблю, люди...
У нас уже никто не найдётся
Володя Исаенко
Не впервые я рассказываю о голодных детях, но рассказ о Володе, которого привезли к нам после блокады Ленинграда, это рассказ особенный. У него был такой вид, что смотреть жутковато. Его определили в нашу младшую группу. Лицо у Володи было очень бледное и словно опухшее, под кожей, казалось, нет ничего ‒ воздух. Изо рта постоянно вытекала слюна. Глазищи огромные, вокруг них синие ободки, взгляд безразличный ‒ словно не понимал, где он находится (возможно, это и действительно было так). Он был замкнутый, не заговорит, пока не спросишь, да и не спрашивали мы у него ничего, даже при большом детском любопытстве. У нас была какая-то брезгливая боязнь к нему. За столом с ним никто не садился.
Он был постоянно голоден, собирал крошки со стола, и руки у него тряслись. Что удивительно, у нас, бывало, зазеваешься ‒ пайку хлеба умыкнут за столом. У него никогда никто пайку не крал. То ли из брезгливости, то ли просто не успевали: нельзя было заметить, когда он свой хлеб успевал проглотить. Через некоторое время мы обнаружили, что он постоянно за пазухой тетрадку носит. И некоторым пришло на ум, что Исаенко записывает наши шалости, чтоб доносить воспитателю. Парень из старшей группы, который был главой нашей детдомовской шайки, Николай Красновский, однажды, преодолев брезгливость, приступил к Володе, заставив его вытащить из-за пазухи тетрадь и показать, что там написано. И как же все удивились, когда увидели, что там стихи. Николай хотел было посмеяться над ним: мол, поэт нашёлся! Но вдруг прочёл слова: «Нам всем хотелось бы прижаться к маме!». У Николая в глазах промелькнула искра тоски, он отдал Володе тетрадку и сказал: «Не трогайте его!».
Но только Красновский ушёл, к Володе привязался Степан Кравчук, «шестёрка» Красновского, который был вместе с ним. Когда Володя вытаскивал тетрадку, чтобы показать Николаю, Степан заметил, что у Володи на шее что-то висит. Но эту вещь Володя не уступил с такой лёгкостью, как тетрадку! Степан пустил в ход руки, а Володя сколько было сил спасал эту вещь. Когда Степану удалось ухватить за верёвочку, на которой она висела, Володя укусил его за руку. Степан уронил предмет, но не поторопился поднять, а сперва отвесил Володе оплеуху. Володя упал ‒ и пополз по земле, стараясь схватить то, что, видимо, было ему очень дорого. Мы увидели медальон с открытой крышкой, на внешней стороне крышки ‒ иконка, внутри ‒ портрет женщины. Не успел Володя схватить эту вещь, как Степан зашвырнул её в яму только что вычищенной дворовой деревянной уборной: сам «домик» не успели поставить на место. Выгребли, конечно, не всё, запах оттуда шёл неимоверный… Но это не остановило Володю: он прыгнул в яму, стал шарить руками ‒ и нашёл! Мы видели, как мечется Володя в вонючей яме, и бросили ему ветку. Он выполз и бросился бегом в нашу баню.
У нас во дворе стоял небольшой дом ‒ наша баня и прачечная. Нас каждую субботу водили туда, купали и переодевали в чистое, а если кто и среди недели испачкается, то там мог найти тёплую воду и чистую одежду. Прачкой работала сестра наших двух воспитанников, очень добрая девушка. И теперь Володя тоже там искупался и получил чистую одежду. Одна беда: сандалии утонули в выгребной яме, и пришлось ему походить босиком, пока не выдали другие. Но это было летом, у нас были каникулы, в школу мы не ходили.
Надо сказать, что Володя, каким он ни был слабым и замкнутым, долго мстил Степану. Никто и раньше не хотел садиться за стол возле Володи, а теперь, после того, как он побывал в выгребной яме, тем более. А сам Володя, как только Степан задержится, садился именно возле него. Это бесило Степана, он бил Володю, но сделать с ним ничего не мог.
Прошло года три. Нас, ослабевших после гетто, а заодно и нашего блокадника Володю, каждое лето на целых три месяца посылали в санаторий. Мы окрепли. Старших ребят отправили ‒ кого в рабочую колонию (если не могли справиться), кого в ремесленное училище. Был уже 1951-й год. И однажды к нам в детдом явился морской офицер ‒ в форме, красивый, высокий дядька ‒ и в тот же день забрал нашего Володю Исаенко. Это оказался его отец. А потом, в 1971-м году, отмечали 25 лет нашего ремесленного училища, и я прилетела из Братска в город Черновцы. Мы сидели за столом с Марией Панько, тоже из нашего детдома, тоже выпускницей нашего ремесленного училища. К нам подошёл седой, тщательно одетый мужчина и вдруг уселся между нами. «Ну как ваша жизнь, сестрички? Рассказывайте!» Я недоумённо посмотрела на Марию. «Не узнала?» ‒ спросила меня Мария. Это был Володя Исаенко. Он писатель, приехал из Ленинграда. Увидев этого розовощёкого, полноватого человека, я обрадовалась встрече и сказала: «Надо же! А мы и не догадывались тогда, зачем Володя за пазухой тетрадку носит! А чья фотокарточка была в медальоне?» ‒ «Это моя мама, она умерла во время блокады».
Мы налили вина и выпили не чокаясь. «За всех наших!» ‒ сказал Володя, и никто не мог в эту минуту нас лучше понять, чем мы понимали друг друга.
Лёнечка Шестипалый
Дороги, дороги, крутые дороги... Не надо сильно назад оглядываться, а то шея заболит, да и споткнуться можно.
Однажды в детстве, мне было лет восемь, нас послали из детдома на Рощу. Это у нас в Черновцах был такой район за городом. Там были сады. Был и наш детдомовский сад. Нас послали нарвать черешни к обеду. Дали нам две большущие корзины. Сторож нам уже много черешни подготовил, и мы, четверо, возвращались с этой черешней в детдом. Четверо ребят, четыре ручки у двух корзин, рука устаёт ‒ меняемся. А впереди нас из рощи идёт гуцулка, такую же корзину на голову поставила, под корзиной на голове круглая подушечка. Юбка широкая, от каждого шага гуцулки колышется туда-сюда, вправо-влево, как маятник. На ногах воловьи постолы. Идёт впереди нас, постолами шарк-шарк, юбка из одной стороны в другую покачивается. Руки у гуцулки свободные. Забавно смотреть, как она вышагивает, руками машет. Как большая кукла, как марионетка. Казалось, так легко ей нести свою ношу ‒ как пушинку несёт. Аж зависть взяла! И захотелось нам тоже так попробовать. Мы были босиком, и на голове, конечно, подушечки такой нет у нас. Дорога грязная, скользкая, да и корзина для таких, как мы, довольно тяжёлая.
Однако раз очень хочется, то нужно попробовать! Корзину общими усилиями взгромоздили на голову первой мне. И ох! Только я два шага сделала ‒ споткнулась, корзина вместе со мной посреди дороги упала, черешня в грязь рассыпалась. Но это бы ещё ничего, а оказалось, что я в грязи наступила на донышко разбитой бутылки и сильно пятку разрезала. Кровь хлещет! Напугались мы все. До детдома ещё далеко, ногу перевязать нечем. Черешню надо собирать, а то всем детям не хватит. Так по грязи с разрезанной пяткой и пришла в детдом, да ещё и корзину несла. Четыре ручки у двух корзин, и нас четверо.
Когда пришли, наша медсестра рану мне промыла, проверила, не осталось ли стекло в ноге, и перевязала. Так, вприпрыжку, я и ходила по двору. А через пару дней, ночью, нога мне спать не дала. Я пошла к нашей медсестре. Она сняла повязку и обнаружила, что нога опухла, покраснела. Она позвала нашего конюха, сказала ему, что мы сейчас поедем в поликлинику, к хирургу. Посадили на подводу со мной и Лёнечку Шестипалого.
Он был младше меня, ему было шесть лет. И он был у нас подкидышем. Привели его однажды осенью, ему тогда ещё было года три, и посадили под ворота детдома. И ни документов, ни записки. А когда спросили у ребёнка, знает ли, как его имя, он, к счастью, имя всё-таки назвал: Лёнечка. Так мы его все и называли не иначе как Лёнечка. А фамилии-то он не знал. Когда же его помыли и медсестра его осматривала, то обнаружилось, что у него на левой ножке шесть пальчиков, поэтому его так и записали по фамилии: Шестипалый. Он у нас и проживал в детдоме вот уже четвёртый год под этими именем и фамилией: Лёнечка Шестипалый. Он был спокойный, добрый, терпеливый, не нытик, не ябеда, не драчун. В общем, он очень пришёлся к нашему детдомовскому «двору». Его все любили ‒ и дети, и воспитатели. Но, единственное, он не любил обуваться: ему мешал его шестой пальчик. Это его мучило, и даже иногда за это поругивали его. К его несчастью, этот пальчик как-то рос у него не как все пальчики, а отклонившись в сторону. Обувь выдавали всем обыкновенную, а Лёнечке либо нужно было на заказ, либо уж удалить пальчик. Его уговаривали, убеждали, чтоб он согласился и дал удалить этот пальчик, который ему так мешал. Но как только заходил об этом разговор, с Лёнечкой, несмотря на его спокойный характер, начиналась истерика. И так время тянулось. Но в этом году он должен был пойти в школу, и это было необходимостью.
И вот сегодня, отправляя меня к хирургу с нарывом, заодно уговорили и Лёнечку. На подводу-то он сел, истерики не было, но слёзы градом лились. Меня сразу положили на стол, вскрыли нарыв, перевязали и оставили сидеть в перевязочной. Дверь к хирургу была открыта. Лёнечка сидел там с нашей медсестрой, ждали хирурга. Пришёл хирург, седоватый, и сел возле Лёнечки. Мне почему-то показалось, что глаза у хирурга такие же синие, как у нашего Лёнечки. Хирург, увидев, что ребёнок боится, плачет, не стал осматривать палец, который ему нужно было удалить, а стал с Лёнечкой разговаривать. «Ты не бойся, это не страшно: заморозят, поспишь у нас. А завтра я тебя домой отпущу». Лёнька, услышав, что его оставляют в больничке, заплакал сильней. Хирург положил ему ладонь на голову и как-то пристально с минуту всматривался в лицо Лёньки. Потом резко наклонился. «Давай мы посмотрим твою ножку». Он снял ботинок. И вдруг стал щупать родимое пятно на Лёнькиной ноге. Тётя Наташа, наша медсестра, сказала: «Это не удар, это у него такое родимое пятно». Лицо хирурга менялось на глазах. Он стал вдруг совсем белый, прижал к груди Лёньку, и мы вдруг услышали слова, которые, казалось, человек не произнёс, а выдохнул: «Долго же я тебя искал, сынок, а ты сам пришёл!». Он сильней прижал голову Лёньки к своей груди, и мы увидели, что теперь не у Лёньки, а у хирурга градом льются из глаз слёзы.
Только и видели мы тогда нашего Лёнечку! Отец нашёл его и больше от себя не отпустил.
А тётя Наташа мне сказала: «Теперь ты подожди. Я получу лекарство и бинты, и конюх за тобой подъедет». Я ждала, ждала ‒ никто за мной не идёт. Вышла на улицу ‒ нет подводы, допрыгала до двора ‒ и там нашей подводы нет. Я на одной ножке до остановки троллейбуса допрыгала и по ступенькам в троллейбус вскарабкалась. Но денег на билет у меня не было. Кондуктор раз покосилась на меня, второй. Я сижу, а вижу по взгляду кондуктора: сейчас она ко мне подойдёт. И подошла. Не знаю, видела она, как я на подножку карабкалась, или нет. Сидела я далеко, уселась в конце, чтоб меня не сразу увидели. Еду и думаю: ну ещё две остановки ‒ и резиденция , а там рядом детдом, как-нибудь допрыгаю. Но кондуктор теперь стоит возле меня и требует купить билет. Мне стыдно, больно и обидно. Да и идти я не могу. Я смущённо посмотрела на кондуктора и говорю: «Нет у меня денег». ‒ «Тогда иди пешком! Сейчас придёт контролёр и меня за тебя накажет». Я поднялась и попрыгала к выходу. И что тут началось! Некоторые напали на кондуктора. Разве она не видит, что девочка сирота, из детдома? И где же она деньги возьмёт? Зачем она с неё требует? Кондуктор говорила, что у неё не хватит зарплаты платить штраф контролёру за все детдома: «У нас их в городе, слава богу, три». Она права была, у нас в городе был девятый, седьмой, и наш, второй, спецдетдом. Остановки пока не было, дверь не открывалась, я пока ещё ехала. А когда перебранка утихла, меня вдруг начали жалеть. И чем дальше, тем больше жалости, а тут ещё две женщины начали меня жалеть на идиш… Услышав мамыс лушн , слова «Небах а юсойме» (несчастная сирота), мне вдруг себя так жалко стало! Я не выдержала и заплакала. И заплакала ещё потому, что мне стало вдруг стыдно, что меня жалеют. И тут я вспомнила: Лёнечка счастливый, у него теперь есть отец! У него будет свой дом, он не будет детдомовцем. А про наших родителей мы точно знаем, что их нет.
Я сошла с троллейбуса, прыгаю и реву, прыгаю и реву. И никому я не нужна, даже в поликлинике бросили! Допрыгала до ворот детдома. А в ворота конюх въезжает с медсестрой. «Ну слава Богу! Ты где была? Мы во все переулки заглядывали и тебя найти не могли!»
Через некоторое время к нам в гости пришёл Лёнечка. Мы его окружили, стали ему вопросы задавать, как ему с отцом живётся. «А палец тебе сам отец отрезал?» ‒ «Нет, ‒ ответил нам Лёнечка, ‒ женщина-хирург, сам отец не смог мне сделать операцию». И рассказал нам, что узнал, как он во время войны потерялся. Когда началась война, отца забрали на фронт. У них в доме жила младшая сестра матери, Катя. И они втроём: Катя, мама и Лёнечка ‒ эвакуировались. По дороге их эшелон бомбили. Люди выпрыгивали из вагонов и убегали подальше от состава в поле. Мать сразу убило осколком от бомбы. Катя с Лёней добрались до близлежащего села, их приютили люди. Но скоро немцы захватили это село. Молодых девушек угоняли в Германию, забрали и Катю. Люди стали ночами уходить в лес, и семья, которая приютила Катю и Лёнечку, тоже уходила. По дороге они Лёнечку оставили у своей пожилой родственницы в соседнем селе. Когда село освободили, эта пожилая женщина совсем уже ослабла от болезни ‒ она всё время простывала. Они вдвоём с Лёнечкой ходили в лес за хворостом, резали и заготовляли траву для козы, картошку выращивали. Так и жили вдвоём с этой бабушкой. А когда она умерла, соседка не стала устраивать Лёньку в детдом, а просто привела и посадила его под ворота. У него ведь документов не было. А Катя уже после войны нашла отца Лёнечки и так и живёт в его доме. Так что у Лёньки теперь и отец, и тётка есть.
Мы были очень рады за Лёнечку. И, конечно, ему завидовали, так как у нас уже никто не найдётся, потому что видели своими глазами, как они погибли.
С чего всё пошло
Это как в Священном Писании: и было слово…
А нам слова́, которые мы прочли в русскоязычной газете, когда только прибыли в Израиль, помогли посмотреть на мир более оптимистично. Собираясь ехать в Израиль, мы не везли, как некоторые, фортепиано, мебель, ковры и столовые сервизы, а укладывали в свой багажный ящик часовой инструмент мужа. И не только инструмент, запчасти, стёкла и позолоченные корпуса для часов, но и токарный и фрезерный малогабаритные станки для изготовления мелких деталей. Супруг считался в городе отличным часовым мастером, однако заработок у него был небольшой. Он, по своему характеру, работал больше на престиж. Когда в городе часовые мастера не могли сделать часы или не хотели возиться со сложной работой, то говорили клиенту: «Идите вот в ту мастерскую, где работает инвалид без ног, вот он вам точно эти часы наладит». Собираясь ехать в Израиль, мой супруг подкупал новый инструмент, что-то выменивал. Готовился за счёт своего мастерства зарабатывать на кусок хлеба на новом месте.
Лишившись ног в восемнадцать лет, муж всю жизнь проработал часовым мастером. Только недолго работал по ремонту контрольноизмерительных приборов на лесопромышленном комплексе в городе Братске. Но увы! По дороге в Израиль наш багаж раскурочили, разворовали. Украли не только инструмент, станки и всё прочее, но даже запасные протезы. Кому они могли пригодиться? Впрочем, может, они в самом деле пригодились человеку, который такой грех совершил — обидел инвалида. Ну да мы этого не узнаем! А пока я не находила оправдания перед мужем. У нас же смешанная семья. Это я внучка раввина и «ребёнок, пострадавший в гетто». Это я первая заявила, что нужно ехать в Израиль. А он, потомок скопски́х дворян, не сразу соглашался ехать.
Но когда-то нас свела любовь. А может, как у Шекспира: я полюбил тебя за муки, а ты меня за сострадание к ним. Мы с пятого класса сидели на одной парте. Я из детского дома. Он был интересный, добрый, спортивный парень, постоянно меня защищал, подкармливал фруктами из своего сада. Когда случилось с ним несчастье и он лишился ног, у меня и в мыслях не было по этой причине покончить с ним дружбу. И наши судьбы были связаны на всю жизнь. Сейчас, когда мы оба вышли на пенсию и приехали из Сибири на мою родину, в Черновцы, на нас каскадом обрушились Чернобыль, развал Союза. А евреи, как всегда, в мире индикатор. И это очень чувствовалось в тот момент на Западной Украине. Кроме того, что и материально невозможно было выжить. Мы получали свою «северную» пенсию чуть ли не в астрономических цифрах украинскими купонами, — а продуктов на них купить невозможно было, их и не было в магазине.
Однажды просидел муж ночь, вытачивая деталь к швейцарским часам, а клиент заплатил ему сто тысяч теми же купонами. По дороге домой мой супруг задумал купить картошки. И когда он подал пачку с купонами, дядька, продавец картофеля, распечатал пачку и пустил купоны по ветру, а авоську с картошкой вырвал из рук мужа и заявил, что с этими мелкими бумажками не хочет возиться. Одним словом, неприязнь местного населения на Западной Украине была не только к евреям, но и к русским, которых они называли москалями. Вот тогда и дал согласие мой муж уезжать.
Муж надеялся на свои руки, но человек предполагает, а Бог располагает! Мы же не знали, что здесь продают часы на рубль стакан, как у нас семечки. И чтобы здесь работать так называемым часовщиком, нужно элементарно иметь магазин по продаже часов. Разве что изредка нужно отремонтировать реликвию, оставшуюся от деда. Но и тут обходятся еврейской смекалкой: меняют ходовую часть на новый, электронный, механизм, вот и всё.
Я пыталась всё это объяснить мужу: мол, не переживай, здесь часы не ремонтируют. А у него была истерика, оттого что багаж наш украли, он кричал: «Я без ног, а теперь меня рук лишили! Чем же мне заняться сейчас прикажешь?!». И я слов не находила. Хотя самый ходовой инструмент мы в багаж всё-таки не положили, в руках привезли. Я пошла к хозяину часового магазина и упросила его вывесить объявление, что принимаются в ремонт любые часы. Через пару дней принесли старинные настенные часы. Там была поломка детали. Таких в Израиле нет, и муж сделал эту деталь вручную, ему это привычно. Хозяин был очень доволен и сказал, что мой муж отличный мастер и такая работа хорошо оплачивается. Но мужу он уплатил смехотворную сумму: восемь шекелей! Я попробовала подойти к этой проблеме с другой стороны. Заказала пятьсот визиток и разложила их по почтовым ящикам, чтоб люди знали, что часовой мастер готов принять в ремонт любые часы. Но в течение месяца пришли только два человека. Одному нужно было поменять батарейку в часах, второму — поменять стекло.
От безделья и скуки муж сходил с ума, не знал, куда себя девать.
Мы, новые репатрианты, в первую очередь бежим за газетой, до тех пор пока ещё не купили телевизор: это единственная наша отрада — русское слово. И тут мне попалась эта русскоязычная газета со статьёй, где была фотография безногого инвалида. Звали его Давид, было написано, что он вырастил возле своего дома в Хайфе райский сад. Я показала эту газету мужу и предложила позвонить ему. Мы услышали по телефону спокойный, уверенный голос. Он рассказал, что тоже был в отчаянье, так же не знал, куда себя девать, что каждому репатрианту приходится туго, тем более инвалиду. Но это только первое время, затем всё утрясётся. «Поверьте моему слову. Получите социальное жильё и тоже райский сад вырастите!» Муж немного успокоился.
Мне было легче: я общалась с людьми, ходила в ульпан. Приносила и мужу уроки. Он очень аккуратно их выполнял, но ничего не запоминал. Я старалась его развеять, рассказывала ему анекдоты, которые там слышала и которые связаны с незнанием языка. Одна женщина рассказала, как в муниципалитет пришёл оформлять документы новый репатриант, пожилой человек, учитель истории. С ним девушка-секретарь разговаривала на иврите, и ему нужно было принести дополнительно ещё один документ. Она переспросила: мол, ты понял, что надо принести ещё одну бумагу? Ну когда принесёшь? — «Ну матай?» Учитель покраснел и чуть не плача ушёл из конторы. У него было в мыслях: «Девчонка, а как разговаривает: “Ну мотай!”. И это мне, который сотни таких, как она, выучил!».
Я бы сказала, что это не анекдот, а грустная правда, когда не знаешь языка! Но я мужу старалась всё превратить в анекдоты. Я учила иврит после работы. Ульпан бросила. Купила книжку с приложением для магнитофона и наушниками. Но эти наушники у меня были как пилюли для сна. Как только я их надевала, засыпала мгновенно. К тому времени я уже имела две работы. Работала целый день у стариков на вилле, а также брала в магазине одежды починку, подгонку. Очень уставала. Вскоре мы получили социальное жильё с приусадебным участком. Муж посадил лимон, красные розы и миндаль. И вот уже двадцать лет, в благодарность за труд, за то, что мой муж облагораживает землю Израиля, природа — или Всевышний — его одаривает: каждый год, на его день рождения, это деревце миндаля расцветает! И именно двадцать седьмого февраля это деревце стоит в белом цвету, как невеста!
Я ещё вам не рассказала о том, что нас к этому времени Бог наградил ещё более дорогими подарками: десятый внук и десять правнуков у нас родились за эти двадцать лет проживания на святой земле Израиля.
Марк и Муся
И что у человека на душе?
Это далеко не всем понятно, тем более, если это замкнутый подранок. Который не привык делиться, потому что знает, что и не с кем, и непонятен он чужим людям, которые его окружают. Кто в этой шкуре побывал, тому можно поведать, он поймёт. Но где он? А поэтому у подранка сердце закрыто, о семи замках. А иногда это боль поруганного самого сокровенного чувства. Самого первого чувства, которое, казалось, загладило одиночество, и вдруг всё оказалось фальшью или насмешкой. Человеческая душа когда плачет, мы не видим.
Так случилось с одной из наших девушек. Когда это случается с девушкой, у которой есть мама, то это совсем другое обстоятельство. Мать посоветует, в конце концов поддержит в трудную минуту. А вот одинокой сироте — только головой в омут! Совета и помощи неоткуда ждать. Вслед себе слышит: «Ни кола ни двора, а пузо приобрела! Думать надо было! Безголовая! Да что вы хотите? Беспризорники — они себе позволяют всё!».
Как же вы, люди, не понимаете? Если ребёнок рос без ласки матери, то однажды ласка близкого человека, которому поверила, вдвойне нужна! Девочка, с которой случился этот инцидент, была у нас в детдоме самая достойная. Но это не тот случай! Эта девочка была не обманута, а поругана. Вы, ещё не зная сути, думаете сейчас, что это обычный случай. Вы глубоко ошибаетесь и убедитесь в своём предвзятом и поспешном заключении, прочитав мой рассказ. Я беру себе право защитить ребёнка одной судьбы со мной.
Наша Муся Ашкенази, о которой я сейчас рассказываю, закончила ремесленное училище на год раньше нас. Девушек этого выпуска устроили работать на швейную фабрику в нашем городе Черновцы, а нас должны были отправить на работу в Московскую область. Муся часто нас навещала и горевала, что нам придётся уехать и вряд ли мы ещё свидимся. Мы с самого раннего детства находились вместе в детдоме, и это расставание было для нас печально.
В детдоме Муся была у нас лидером. Когда мы подросли, она у нас была заместителем комсорга Марка Портного. Оба они бывшие узники гетто.
Наибольшим авторитетом пользовался Марк. Он был очень спокойным, умным, хорошо знал математику, побеждал в шахматы, когда играл даже с сотрудниками детдома. А Муся в некоторой степени, можно сказать, от него не отставала. Она неплохо училась, у неё была удивительная память. Она увлекалась поэзией, много читала наизусть и сама сочиняла стихи. Между Марком и Мусей было большое взаимопонимание или, вернее сказать, дружба. Но мы то ли очень хотели этого, то ли нам это казалось давно решённым, но мы видели в будущем эту пару вместе. Нам ведь тогда не давали жилья после детдома или училища. В лучшем случае можно было дождаться очереди на общежитие. Отдельное жильё надо было искать самому. И Муся его нашла в дальнем районе нашего города, у одной работницы той же швейной фабрики. Она нам рассказывала, что ей хоть и далеко на работу, но хозяйка её не притесняет, и ей там хорошо. Было хорошо до тех пор, пока не случилось то, что случилось. Сын этой женщины пришёл следующей весной из армии. Нельзя было не уделить внимание такой девушке, как Муся. Она была яркой личностью во всех отношениях. Но Муся с ним встречаться отказалась, сказав, что её Марк служит, а она его ждёт. Парень как бы понял, не возражал: ну жди, вернётся – твой будет!
Но однажды, после очередной вечеринки, парень пришёл поздно ночью. Застав Мусю в постели раздетую и сонную, внезапно напал и овладел ею. Хозяйка работала в ночную смену, и ему ничто не помешало сотворить этот грязный поступок. Муся рассказывала, что он после этого долго извинялся. Говорил, что был пьян, сам не знает, как он такое сотворил. Ну раз такое случилось, он сам заявит матери и не против жениться на Мусе. Муся никому ничего не сказала и не дала ему пока согласия, только плакала. Да и кто поверит?
Но через некоторое время Муся почувствовала, что у неё будет ребёнок. Она больше близости с этим парнем не допускала и сама не понимала, как так могло случиться. Но это было именно так. Теперь, от позора, она была согласна поломать свою судьбу. И, кроме того, сироте всегда желательно, чтоб её ребёнок не был без отца. Но хозяйка квартиры, мать этого парня, когда услышала об этом, подняла скандал: «Ни кола ни двора, голь перекатная, а туда же! Ей квартира твоя нужна, этой жидовке!». До этого Муся никогда от хозяйки этого слова не слышала.
Она выбежала из дома, а куда ей бежать? Или в детдом, который мы иногда посещали, или к нам. Письма из армии от наших ребят нам тоже приходили в детдом, потому что постоянного адреса у нас ни у кого пока не было. Она прибежала к нам и взахлёб, со слезами, всё выложила. Мы не знали, что ей сказать, чем помочь. Что делать в таком случае? Сидели кружком возле неё, и наступило глубокое молчание, потому что мы были все поражены и напуганы случившимся с нашей подругой. Я застыла с иголкой в руках, так как зашивала чулок. И вдруг Муся взяла у меня из рук иголку и на наших глазах проглотила её! Мы вытаращили глаза и застыли. И только Тамара Радзиевская бросилась бежать на первый этаж (мы были на третьем) к директору училища в кабинет, где был телефон. Буквально через несколько минут приехала скорая помощь. И Мусю увезли.
Если кто помнит, наше училище в Черновцах было всего через два дома от областной больницы. Иголку у Муси вытащили сразу — не знаю, каким образом. Мы решили, что нашей Мусе суждено было жить, и это было для нас главное! Но мы не знали, насколько гложет Мусю позор, обида и безвыходность. А она, после того как с ней повозились врачи, изъяв из пищевода иголку, которая, к счастью, дальше не успела пройти, не могла согласиться жить дальше с таким позором. Кроме того, она не знала, куда ей деться, когда она выйдет из больницы. И она решила довести это дело с тем, чтоб всё-таки покончить с жизнью. И она выбросилась в окно из палаты. И теперь она чуть не добилась своего! У неё получился выкидыш, и было такое сильное кровотечение, что её еле спасли. Когда мы пришли к ней, нам сказала нянечка, что она безнадёжна. Мы все разом разревелись. И все вместе пошли в наш детдом, к Марии Васильевне, к тому воспитателю, которую мы с детства называли мамой. Узнав о несчастье с нашей Мусей, Мария Васильевна отправилась в больницу.
Мы не переставали реветь. Она нас отправила в училище, чтоб нас не ругали, и пообещала, что из больницы зайдёт к нам. Она пришла к нам с хорошим известием: Мусе гораздо лучше, будет жить! А Мария Васильевна решила её забрать к себе.
Мусю устроили работницей на кухне в нашем детдоме. После больницы у неё был цвет лица, как яичный желток. Этой весной она уже выглядела похорошевшей. Пришло письмо от Марка. Он писал, что ему пришлось нелегко в армии. Он служил на Севере, охранял советские лагеря военнопленных и получил рекомендацию на должность начальника охраны в Ново-Саянске, на золотых приисках. Марк просил адрес Муси: хочет за ней приехать, забрать её с собой. С Мусей была истерика. «Не надо ему приезжать, не поеду я с ним после всего, что со мной случилось!» Но Мария Васильевна успокаивала её: «Ты не виновата, я ему всё объясню. Но сначала ты должна ему рассказать всё сама».
Мы этой осенью уехали по назначению в Московскую область.
Переписывались, как всегда, через нашу Марию Васильевну.
Постепенно, с годами, писали всё реже. Когда мои дети уже выросли, я вдруг получила письмо из Ново-Саянска. В конверте была фотография Марка и Муси с их детьми: тремя сыновьями и двумя дочерьми. Первая мысль, которая у меня возникла: Господь не оставил сироту бездетной, после того случая…
На закланье — или на счастье?
Долго мы не знали, куда девалась одна из сестёр, наших трёх детдомовских девочек, которые попали к нам из Румынии. От нашего города до Румынии всего тридцать километров, и к нам сразу после войны иногда попадали оттуда дети. Каким образом — мы не знали. Но они были такие же худые, голодные, у них был такой же вид, как у нас, когда мы попали впервые в детдом, и они были такие же сироты! Эти три сестрички по фамилии Верди, которых нашли сейчас и привели к нам в детдом, отличались лишь тем, что говорили на румынском языке. И выручало наших воспитателей то, что наш конюх был местный, он знал украинский и румынский языки: город наш, Черновцы, до войны был на румынской территории. И когда привозили детей из Румынии, вызывали в качестве переводчика нашего конюха.
Вот и сегодня привезли трёх сестёр, как и другие, оборванных, голодных, но при всём том все три как одна были красивы. У всех чёрные густые волосы, большие цыганские глаза, смуглая кожа. Старшую девочку звали Флорика, она была уже оформившаяся, очень стройная. Ей было лет пятнадцать. У средней сестры, Аврики, которой было лет одиннадцать, один глаз немного косил. Но это её не портило, а компенсировалось тем, что её лицо выражало какую-то мягкость, и её добрая, очаровательная улыбка сразу подкупала. А самую маленькую сестричку звали Мариора. Хотя старшая сестра сказала, что ей скоро будет пять, она выглядела на три-четыре года. Нам она казалась самой привлекательной. Она была чуть светлей сестёр, и её светлое личико обрамляли очень красивые кудряшки. Глядя на неё, трудно было поверить, что это не кукла, настолько она была привлекательна.
Мне было тогда уже восемь лет. Дошкольной группы у нас в детдоме не было. Наверное, такого возраста детей, как эта малышка, содержали в другом учреждении, но сейчас всех трёх привезли к нам, и пришлось эту младшенькую определить в нашу группу. Мы сначала с ней забавлялись, и дело доходило чуть не до драки — с кем она сейчас пойдёт играть. Но когда были более интенсивные, подвижные игры, то она как бы нам мешала. Она не могла так быстро двигаться, как мы, и теперь спор шёл, наоборот, о том, чья команда будет свободна от Мариоры. И она оставалась часто одна. Воспитатели это видели, и ничего им не оставалось, как таскать за собой Мариору хвостиком, если она в каком-нибудь углу не играла сама с собой. Когда её искали, то спрашивали: «Вы не видели, где Хвостик?».
Через некоторое время у нас появились в детдоме какие-то посторонние люди: женщина и мужчина еврейской наружности. Они долго присматривались к нам во время наших занятий и игр. Я вспомнила, что они и раньше как-то в детдом приходили. Однажды подозвали меня, расспрашивали, кто у меня есть из родных. Когда я рассказала, что у меня есть сестра и дядя, женщина повернулась к нашей воспитательнице и сказала: «Хорошая девочка, красивый ребёнок, но с родными может быть проблема!». А воспитательница тогда добавила: «Вы же просили ещё и здорового ребёнка, а эта девочка на учёте в тубдиспансере». Эти люди потом долго не появлялись. А сейчас снова пришли и так же рассматривают маленькую Мариору и о чём-то расспрашивают нашу воспитательницу. Мы услышали обрывки фразы: «Нет, она на идиш не разговаривает, только румынский язык знает, но тут у нас ещё её две сестрички...».
И через некоторое время мы вдруг обнаружили, что Мариоры нигде нет. Старшая сестра, Флорика, была очень сосредоточена на мальчиках. Она всё время крутилась перед зеркалом, сама себе делала разные причёски: то так заплетёт косы, то этак! И всё время находилась рядом с мальчиками. Они у нас были в возрасте, уже лет по шестнадцати. Некоторые были связаны с ворами извне. Этих подростков приводили в детдом из вагонов проходящих поездов или с базара, где они промышляли. Они из детдома всё равно убегали на промыслы.
У Флорики иногда появлялось что-нибудь вкусное или какаянибудь красивая тряпка. Она и не заметила, что у нас в детдоме нет маленькой Мариоры, или её это не очень тронуло, но Аврика, средняя сестра, стала искать сестрёнку во всех углах. А наша повариха, тётя Наташа, глядя на это, сказала тогда: «Кто его знает, на закланье или на счастье её увели?». Нам сказали, что она в нашем детдоме по возрасту не подходила, поэтому её перевели в Дом ребёнка. Аврика нет-нет да и спросит у воспитательницы, где находится тот Дом ребёнка, а воспитательница ей отвечала, что это в нашей Черновицкой области, и будет там Мариора, пока не пойдёт в школу. Подрастёт — переведут к нам, в наш детдом. Потом, когда нас, подросших девочек, в том числе и Аврику, перевели в ремесленное училище, мы узнали, что Мариору удочерили. Кто удочерил? Адреса Аврика не могла найти.
Я встретила Аврику, когда была уже на пенсии и собиралась уезжать в Израиль. И спросила её, знает ли она, где её сестрички. Она, услышав, что я уезжаю в Израиль, расплакалась и сказала:
«Пораскидало нас! Флорика в Молдавии, пьёт, по рукам пошла, нет ни семьи, ни детей!». — «А Мариора?» — спросила я. — «А Мариора… Я дописалась, нашла её. В Израиле она сейчас. Её удочерили тогда маленькую, отдали из детдома в еврейскую семью. Всё хорошо у неё, есть дочь и три сына. Но с ней я не могу поддерживать отношения!» — «Почему?» — спросила я — обрадовалась, что смогу письмо Мариоре передать или живой привет. Такой случай! Но Аврика со слезами на глазах рассказала, что она написала Мариоре, но получила такой ответ: у Мариоры религиозная ортодоксальная семья, и она просит больше ей не писать, так как это может повлиять на её семейные отношения. «И забудь, пожалуйста, адрес», — было сказано в конце письма. «Как же я могу не выполнить её просьбу? — сказала Аврика. — Всё в руках Божьих! Я хожу здесь в церковь и молюсь о своей сестричке. Может, и она молится обо мне? Пусть Он хотя бы нас услышит, раз нам было предназначено быть в разных верах. Всё в руках Божьих», — повторила она.
Когда я приехала в Израиль, то остановилась у своих детдомовских друзей. Мы вот уже двадцать два года общаемся, как родные. Иногда думаем: хорошо бы организовать встречу этих сестёр. Но адреса Мариоры мне Аврика не дала, хоть и хранит его. А Мариора сейчас под другой фамилией, под другим именем — как её найдёшь? Да и стоит ли? Мы боимся, как бы, действительно, ей не навредить, если религия их навсегда разделила.