Я вас люблю, люди…

Мое имя Песя.

После гетто записали в документах Полина.

Девичья фамилия – Барт.

«Я вас люблю», так я решила назвать свои воспоминания. Люди, я вас люблю. Вы меня спасли от смерти, вырастили, делились куском хлеба, отдавали свою кровь. Научили жить. Делились духовностью, всем прекрасным, что есть на нашей земле. Возможно, уходя, я не смогу рассчитаться за все то, что получила от жизни, но оставляю вам навсегда свою любовь...

С чистого листа!?

Я начинала свои воспоминания с чистого листа и заметила, что мои листы чернеют от тех страданий, что дал мне испытать Бог. И это было мне дано с четырехлетнего возраста. И хоть мне сейчас уже восемь десятков, но ни жить, ни спать я с этой тяжестью прошлого не могу. Немало мы наслышаны о прошлой войне, которую справедливо называют Катастрофой. Поставлены фильмы, написаны книги, но, когда то, что ты испытал, стоит у тебя в глазах во сне и наяву и ты не можешь от этого никак избавиться, это беда! Я так хочу это забыть, чтоб никогда больше не вспоминать, но ничего не получается! Сегодня снова летят ракеты на тот маленький клочок земли на нашем большом шаре, где живем мы, Евреи. И напоминают мне все, что происходило тогда...

Я родилась в небогатой семье, в маленьком городишке. Из всего, что я помню с самого начала, это папины мозолистые руки. У него от травмы на работе был рассеченный палец на левой руке, и так и зарос ноготь, один край на другом. Сидя у него на руках я всегда рассматривала его мозоли и этот палец с заросшим неправильно ногтем. Это единственно у меня в памяти и осталось. По рассказам сестры, оставшейся в живых из всей семьи, я узнала, что папа был голубоглазый, блондин, волнистые волосы, приехал в наш городок из Польши. А женился на девушке, которая была из семьи Хасидов из Бессарабии, черноокая, длинные, темные косы, стройная, крепкого телосложения, чуть выше папы. У этой пары родились мы, три дочери. Я родилась весной, на Песах, и назвали меня Песя. Вопрос, для чего?.. Потому что то, что предстояло выстрадать мне, лишь только потому, что я принадлежу к еврейскому народу, могло быть без меня.

Помню, мне кажется, с тех пор как только я стала что-то понимать, что отец был всегда занят работой. Мы его почти не видели; уходил, когда мы еще спали, а приходил, когда мы уже спали. Дома, в свободную минуту, что-то пилил, строгал в сарае до поздней ночи. Две старшие сестры учились, самая старшая перед войной кончила румынскую гимназию. Наше местечко до Войны, находилось на Румынской территории. В тридцать девятом году к нам в местечко Садагура, которое расположено возле города Черновцы, пришли русские солдаты. Вот с этого, пожалуй, и началось. Было указание от новой власти: мужчин отправить на работу в шахты, на Донбасс. И папу забрали. Я помню, как мы с мамой – две сестры и я – провожали отца. Мужчин загоняли в вагон (телятник) по доске, проложенной с параллельных рельс в вагон. Среди них был папа с мешочком за спиной, в который ему мама еду положила на дорогу. После отхода поезда мы еще долго сидели тут же на траве, недалеко от того места, откуда увезли нашего отца. Очевидно, маме не хотелось домой, где нет папы.

Маме было страшно, как она с нами выживет одна. Ей было уже сорок девять лет. Я родилась, когда ей было сорок шесть. У нее было больное сердце. Она была растеряна. Через некоторое время у нас в доме совсем не стало еды. Мы собрались и уехали к маминому брату в Черновцы. В Черновцах мама вставала рано утром и уходила в очередь в хлебный магазин.

Там она покупала свежую выпечку и разносила на продажу в богатые дома. На заработанные деньги она нам покупала булку хлеба. Но вскоре все магазины стали закрывать, ничего в магазинах не продавали. Не продавали хлеба, постного масла, мыла, пропала соль. Хозяева закрыли свои лавочки. Мы снова уехали из города Черновцов домой, в свой маленький городишко. У нас в доме не было, чем топить, не было еды. Мама на другой день собрала нас и повела, как она нам сказала, к большому начальнику, спросить, как ей выжить без отца. После этого посещения сестру устроили работать воспитателем в детский садик, и меня определили в этот же садик.

Через некоторое время вернулся папа. Ему сделали операцию по удалению какого-то нароста на спине и отпустили домой. Я помню, что во сне почувствовала, как гладят меня папины мозолистые руки. Эти мозоли я тогда во сне узнала сразу. На другой день папа пошел к своему хозяину, у которого он работал много лет, в надежде найти работу. Но хозяина он не нашел, как ему сказали, его бывший хозяин наскоро собрался и уехал в неизвестном направлении. Зажиточных людей, русские высылали в Сибирь, поэтому хозяин отца поторопился уехать. Мы держались тем, что папу хорошо знали в близлежащих селениях как плотника, стекольщика, и нам на еду хватало. Все как бы утряслось. Но началась та страшная Война, та страшная Катастрофа, о которой мне трудно рассказывать. Потому что с этой минуты мне, четырехлетнему ребенку, выпало неимоверно много страдания. Когда я вспоминаю обо всем, что отложилось в моей памяти, у меня стоит в горле тошнотворный ком, который мешает дышать, мне хочется его вырвать, и я не могу от него избавиться. Но чтоб избавиться от этого страшного состояния мне нужно рассказать.

И я постаралась описать в своих рассказах страхи и лишения, которые выпали на мою сиротскую жизнь и в гетто, и после. Страх, голод, болезнь, расставание с родными. Все погибли на моих глазах. Я и сейчас слышу отголосок маминой молитвы, просящей у Бога пощадить ее детей. А нашу старшую сестру, девушку восемнадцати лет, еще по дороге в гетто убили антисемиты. Напали на нашу колонну, сорвали с плеч у сестры рюкзак с теплыми вещами и избили до полусмерти, после этих побоев она недолго жила, умерла, не успев дойти до того барака, где от голоду умерла и сама мама. Папу расстреляли за три дня до освобождения нашего гетто, когда он шел к нам, своим детям. Фашист дал очередь из автомата, пропорол брюшную полость. И он лежал на мосту, недалеко от нашего детского гетто. За пару дней до своей смерти папа сумел убежать из рабочего лагеря, куда его забрали сразу, как только нас пригнали в гетто. Мы не знали, жив ли он? Он не знал, где мы, живы ли. Но он нашел нас и теперь снова направился к нам, но не дошел. Когда он сразу нашел нас после долгой разлуки, у него из глаз текли слезы радости, что мы живы. Он был весь заросший, по бороде ползали вши, а я все разглядывала папин изуродованный ноготь, наверно, чтоб убедиться, что это он, настолько он изменился. Где ты был, Господи?! Не мог в эту последнюю минуту сохранить хотя бы отца нашего? Сестра потом видела его обезображенный труп с внутренностями наружу. А меня не допустили это видеть. И мне долгие годы не верилось, что папы нет в живых. Я вглядывалась часто в обличия мужчин, которые мне казались похожими на моего папу.

Что же ты делаешь с нами, Господи?! Я спрашиваю тебя, самого главного. Мой папа, сколько я помню, одевал талес и молился тебе! Моя мама, зажигая субботние свечи, молилась тебе... А когда нас выгоняли из родного дома, мама подняла меня на руки и сказала, чтоб я поцеловала мезузу в родном доме. А потом этот дом Фашисты разрушили! Почему? Зачем, Господи, ты сирот позволил без крова оставить? Я у тебя спрашиваю, за что весь народ мой страдает? Почему веками нас ненавидят? Почему в окружении нашего клочка земли, который ты нам дал, одни враги, почему нас в мире ненавидят? Где ты был, Господи, когда наша кровь лилась рекой, а колодцы были наполнены трупами. Я это видела своими детскими глазами, когда мучила меня жажда, и негде было достать воды. Когда вешали наших сыновей, закапывали живыми стариков, сжигали младенцев в печах. Укладывали километровые штабеля из замороженных трупов, а затем сжигали, не утруждаясь закапывать, предавать земле. Где могилы моих родителей праведных и сестры? Почему ты Господи, оставил их не оплаканными, почему они ушли без напутственной молитвы? Почему ты посчитал, что над шестью миллионами еврейского народа не нужно было помолиться тем, которые остались живы? Разве может быть такое наказание для всего народа? Ну, раз уж мы такое наказание вынесли, то почему на моих правнуков сейчас летят со стороны арабов ракеты? Враги крадут наших детей, режут их ножами, подрывают автобусы с невинными мирными людьми. Я хочу прикрыть своих детей и внуков от вражеских ракет, как птица крыльями. Я позволю с себя кожу содрать, чтоб ею закрыть детей и внуков от этих ракет. Разве я за них не выстрадала, Господи?

После той страшной войны, Катастрофы, люди были страшно напуганы, не могли прийти в себя. Не верилось, что все кончилось. Люди прятались сами от себя, они боялись и стыдились своего существования, настолько были унижены горем своим. Принижены, задавлены, испуганы, все старались переделываться с уклоном на русские имена и фамилии. После войны до пятидесятых годов и дальше было притеснение властью. Много детей из моего народа не могли получить высшего образования только потому, что носили еврейские имена и фамилии. Пропало тысячи умов и талантов. А у нас, на западной Украине, можно было услышать откровенное сознавание в том, что некоторые сожалеют, что нас Гитлер не добил. И много людей, перенесших неимоверные страхи и унижения, так и не смогли побороть и поверить, что все кончилось, стали отрекаться от себя и тебя, Господи, от принадлежности к своему народу, к своей вере. Ты, Господи, стал терять своих детей, даже тех, которых сберег после Катастрофы.

Во мне после всего пройденного сохранилось еврейство. Я помнила молитвы моих родителей, я помнила, к своему удивлению, мамины песни на идиш. Не все еще было вытравлено у меня. Мое еврейство сидело во мне глубоко. И до меня, еще не окрепшего умом ребенка, все, что происходило сейчас, после войны, когда я была в детдоме, не очень доходило. Был страх, но страх за прошлое. Но мне, семилетней, однажды пришлось убедиться, что я отношусь к тому народу, который терпит унижение еще и после всего пережитого.

Однажды на летний сезон для оздоровления нас, детей, отвезли в детдом, который был в сельской местности. Отвезли самых слабых, больных, бывших узников гетто. Мы не успели подъехать, как нас дети сельского детдома закидали камнями с криками: «Геть звідсіля жиды!» Нас быстро посадили на подводу и увезли обратно. И мы тогда ощутили, что такие же сироты, как и мы, но украинской национальности, дети ненавидят нас только за то, что мы евреи. Я однажды была побита девочкой в детдоме, только за то, что у меня волнистые волосы. Когда воспитатель спросила девочку, за что она меня побила, она ответила: «За то, що вси жыды кучеряви». Я хорошо запомнила с детства, как говорится в пословице, что бьют за морду, а не за паспорт. Но, когда уже в шестидесятом году умерла моя подруга, украинка, а в доме моей сестры по случайности остался ее паспорт, сестра мне предложила жить по паспорту моей подруги. Сестра, как и все тогда, еще не могла в себя прийти от испуга. И сказала мне: «Ты же сейчас живешь в Сибири; живя по этому паспорту, ты можешь раз и навсегда покончить со страданиями, которые выпали на наш народ, а то, кто знает, что еще в жизни может произойти?»

Можно себе представить, как глубоко сидел испуг выстрадавших людей. Сестра была старше меня на восемь лет, и она гораздо больше понимала, что происходило с нами, на ее долю выпало слишком много, а по сознанию моего возраста, столько еще не могло произойти. Я не стала жить по чужому паспорту. Но всю свою жизнь я прожила под чужим именем и под русской фамилией. Почему и куда меня по жизни носило, бывшего узника гетто, дочь еврейского народа, вы узнаете из моих рассказов. И не подумайте, ради Бога, что я ненавижу другие народности. У меня много друзей разных национальностей. Мне сделали много добра люди разных национальностей. Меня, сироту, растили люди разных национальностей. Мои родные внуки – русские и украинцы. Но я не смирюсь никогда с Фашизмом, Расизмом и Антисемитами, с теми, которые ненавидят других людей, не своей нации, или другого цвета кожи. Думаю, что все люди – дети Нашего Создателя. И получив свои испытания, я должна их вынести до конца. Только порой думаю: слишком сурово и рано я была награждена ими. Чтобы вынести «такое», нужно ли было мне родиться? Но, кто в праве с Ним поспорить, если Он так решил?..

ЖИДОВСКИЙ БАЗАР

Дороже всего человеку та маленькая точка на большой земле, на нашем земном шаре, где он родился, где впервые произнес слово «мама». Если даже эта точка настолько мала, что и на карте она нигде не отмечена. И многие о ней вообще не слышали. А вам она самая дорогая. Она, эта точка, живет в вашей памяти всегда, всю жизнь, потому что вы тот росточек из маленького семени, которое проросло именно там, в том самом месте, которое вы всю жизнь называете Родиной.

Так и мое маленькое местечко, которое называется загадочным, совсем не известным в мире названием – Садагура. Это моя Родина. Это вовсе небольшое местечко, преимущественно с еврейским населением. Проживают там и украинцы, и молдаване, но в меньшей численности, чем евреи. Это маленькое местечко приклеено к большому городу Черновцы. И сидит на нем, как гриб на березе. И почему оно отделено другим именем, если это один населенный пункт, вовсе непонятно. Люди из Садагуры были как бы потенциал людей для большого города Черновцы. Как только дети бедняков в Садагуре подрастут, тут-же смотрят, как перебраться в Черновцы. Все мысли и надежды на то, чтобы устроиться там. Или получить специальность, или устроиться на работу. Неотделимо мое маленькое местечко от города Черновцы. Как бы срослись, и оторвать невозможно, потому что потечет родной сок, будто из корня ростки выдернули. Корни и ростки – это люди. Так что будет течь родной сок, как течет по мосту поток людей мимо моего маленького местечка. Люди двигаются по этому большому мосту над Прутом бесконечно. Проходят из всех дальних и близлежащих сел. А люди, которые живут в моем маленьком местечке, спокойно созерцают бесконечное движение, протекающее мимо нас. Выращивают детей, которые, как птицы, улетают из своего гнезда, только оперившись. Радуются маленьким внукам, молятся в нашей старой синагоге. Богатые люди, которые имеют свои «гешефты», в свое время и не заметили, когда покинули свою Родину. И теперь не видят, как выкатывается из горы «Цецено» первые лучи восходящего солнца. И саму гору, которая является неотделимой частью пейзажа моего маленького города. Они лишили себя возможности видеть, как начинается новый день. И каждая травинка вдруг начинает светиться утренней божьей слезой. А когда наступит вечер, они не видят, как закатывается солнце прямо в плавленое золото, которое покрывает гору в час заката. И затем, когда наступает темнота, крупные желтые звезды рассыпаются на нашей горе, они словно манят к себе. Стоит забраться на гору, и собирай их руками. Те, что покинули самое лучшее место на этой земле, мое маленькое местечко, тот никогда не порадуется этому.

А дед мой говорил, что Черновцы – это Содом. В Черновцах, на Панской улице, еврейские дочери из благополучных семей гуляют вместе с сельскими девками. Носят платья с большим декольте на главной улице, плюют семечки. Разговаривают только на немецком языке, они скоро забудут свой язык. Мальчики стали с небольшой охотой учить у ребе Тору.

«Глядя на то, как одеваются еврейские дочери, я боюсь ослепнуть от стыда. Коленки свои не прикроют! Идут по самой главной Панской улице и плюют семечки!» Говорят слишком громко. Как когда-то, в его времена, стыдно было общаться на улице. А сейчас кричат, как будто от шума, создаваемого ими же, уши заложило. И они не слышат друг друга. И что только стало с этим культурным городом, где живут евреи!?

Да и как же уши не заложит!? Когда тут же, рядом, на главной площади, возле Ратуши, в самом центре ходит клоун на ходулях и зазывает на Жидовский базар! Шумит оркестр, бьют барабаны, стараясь, чтоб ушные перепонки у людей лопнули, и кричат, и кричат. Светопреставление, да и только! «Содом! – повторял мой дед, – вот что творится!» А когда-то, город Черновцы считался культурным городом. Говорили, что Париж, Бухарест, Черновцы – вереница единой культуры. Дети богачей учились в Париже, Бухаресте, но и в Черновцах был и мединститут, и консерватория. Оставлена была в этом городе культура и зодчество австрийцами и турками, а также румынами. Однако сейчас, в наше время, лучше о еврейской культуре молчать. Особенно в наши годы. Но дело в том, что евреи молчать не умеют. Они любознательные; когда их спрашивают, они на вопрос вопросом отвечают. И это лучший выход для любой политики. Власть поменяется, а ты останешься евреем! Ну а твоя культура, которая в тебе есть, никто у тебя не отнимет. Никто, ни одна власть у тебя отнять не сможет! Поэтому и в нашем городе люди жили со своими привычками и старались сохранять свою культуру.

Город Черновцы, который являлся как бы матерью, которая носит на руках мое маленькое местечко, необыкновенный. Здесь можно увидеть постройки Барокко, Готики, великолепные здания, где Аполлоны поддерживают балконы. Фрески на зданиях. Львы, стерегущие витражи, мозаика на внешней стороне стен. Есть в городе старинные синагоги и великолепные соборы, позолоченые купола. Четыре парка, один из них старинный, который занимает немалую часть города. В нем старинные столетние деревья, название каждого отмечено табличкой.

Каштаны и магнолии, кедры и тропические растения. Гуляют по парку олени и павлины, есть открытые аквариумы. А на деревьях хвойного происхождения живут белки, которые берут с руки корм. Есть в городе ботанический парк, который поражает человеческий глаз разнообразием тропических растений.

В центре города великолепные здания филармонии и драмтеатра, который был построен одним архитектором, по одному проекту с театром Парижа и Одессы.

Резиденция: корпуса неповторимо разнообразной архитектуры. Каждый из корпусов из ста двадцати комнат, неповторимая выкладка паркета.

Мостовые города выложены мелким булыжником затейливых линий. Тогда в этом городе, независимо от вероисповедания или нации, все дети были обязаны учиться в румынской школе. Но евреи никогда не забывали свои традиции.

Мальчики изучали Тору, а девочки тоже учили язык Торы и готовить кошерную пищу. Учились быть достойными хозяйками в своей будущей семье.

В центре нашего большого старинного города была главная, пешеходная улица, которая называлась «Панская». На ней были расположены все питейные заведения, все кинотеатры.

Вечерами выходили прогуливаться люди, и не только прогуливаться, а каждый, в основном, со своей целью. Эта улица была своеобразным деловым клубом. В этом месте, на этой Панской улице, можно было заключить любую сделку. Найти через кого дать в лапу чиновнику, если это необходимо. Устроить ребенка в институт, получить рекомендацию на устройство в хорошее место или к профессору лечиться, к адвокату, чтоб наверняка знать, что дело выиграешь. А привести дочь на выданье на эту улицу сам Бог велел! И сватов здесь найдешь, и жениха порекомендуют. А там, глядишь, «дело» сладится, и дети будут счастливы! Главное, найти нужного человека. Так и решались все бытовые вопросы тогда в городе, где жили в основном евреи.

Там же рядом, впритык к Панской улице, стояла на площади высокая Ратуша с часами. Это был самый центр города. Вот на этой площади и ходил клоун в предпраздничные дни и громко, через рупор, созывал на «Жидовский базар».

А далеко внизу через реку Прут по большому мосту тянулись подводы: с Карпат, из Молдовы и Галиции. Со всех далеких и близких сел – в большой город Черновцы, на базар. Как раз мимо моего местечка, у самого моего дома.

На мосту с самого утра стучали колеса и шаркали постолы, люди везли и несли товар. Слышен был украинский и гуцульский, а также польский и молдавский говор. Разные голоса на всех языках людей, которые живут в окружении по соседству с нашим городом. Тянутся люди с трайстерами и крынками на плечах. В базарный день особенно рано начинает течь вереница людей. Несут бидоны с молоком, банки со сметаной. Сливочное масло завернуто в капустный лист цвета чайной розы со слезой. Творог, при взгляде на который, во рту тает. Несут люди калачи и сало, чернослив и орехи. Груши налитые сотовым медом. На каруцах и подводах везут уток и гусей. Визжат розовые поросята, блеют овечки и кричит петух. Переливаются на солнце разноцветные его перья, кричит петух во всю глотку, извещая о том, что будет открыт скоро базар. И разноцветным его подружкам, черным, белым и рябым, которые квохчут в его клетке, будут дуть в то место, откуда у собаки хвост растет, дабы удостовериться, что будет полноценный субботний бульон. Вот едут на каруцах молдаване, едут с песней. Дорога короче и веселей. В молдавских каруцах перекатываются арбузы. Сладкие, как мед. Яблоки краснобокие величиной с детскую голову. Прозрачный виноград, просвечивается насквозь каждая косточка, виноград, из которого вино получается, которому нет сравнения. В нем бродит молдавский юмор и веселье. Катятся в каруцах бочки с вином: молодое, игристое, белое кислое, сладкое, полусладкое и просто красное, как кровь Христа! О! Нет Омара Хаяма! Уж он мог бы с достоинством оценить молдавское вино! Вот еще одна подвода, сидит гуцул с повисшими усами. Жует свою вишневую трубку от досады, глядя, как впереди его подводы запряженные в молдавскую каруцу вышагивают солидно быки с огромными рогами. Он не торопит никого, не торопится и сам и не собирается перегонять эту каруцу. Не будет же он портить свой товар в гонке через мост! Не солидно старому вуйке подводы обгонять, которые так же едут на базар. Но уж больно медленно тянутся эти быки! Что не говори, бык —это не лошадь! Вот уже и базар показался, зашевелились люди. Кружат молодые девчата возле Хаскеля, продавца бижутерии, который торопится разложить свой товар.

Он продает украшения: ленты, кружева, бусы, монисто, мелкий бисер для вышивки и разноцветные нитки. У предприимчивого еврея-торговца есть все! И зеркала, и расчески, и гребешки, брошки. Все для девичьей радости. И он кричит, обещая, что продаст в три раза дешевле тому, кто почин сделает. Он знает хорошо потребность своего покупателя. У девчат денег еще нет. Но он уже попал в вихрь красавиц, которые только спрашивают, но ничего пока не покупают.

Их родители только раскладывают товар на прилавки. А девчатам уже хочется купить заманчивый товар у этого старого Хаскеля. Они морочат ему впустую голову, на всех языках спрашивая, пока родители денег еще не наторговали, они уже приценяются заранее. Гуцулочки в горботках, в расшитых бисером сорочках. Шаркают вокруг Хаскеля постолами одна за одной, пуская старику в глаза солнечные зайчики от блестящего бисера на их вышиванках. И не понятно, что больше старика слепит, восходящее солнце или радужный отсвет мелкого бисера на блузах девушек. Они вышиты затейливыми узорами, по которым можно определить, из какого района они прибыли, каждое селенье имеет свой рисунок. Эта непомерная красота рукоделия глаз радует. А вот молдаванки прибыли, в белых блузах, вышитых разноцветными нитками, в широких юбках, задевают тяжелыми косами товар на прилавке, случайно производя беспорядок. На прилавке у Хаскеля все аккуратно разложено, в своем порядке, чтобы глаз манило.

«Вот, черт принес с утра пораньше безденежных покупателей! И никто, даже почин не сделает. Чтоб им кисло было, как мне горько. С утра никакой торговли! Наверно, сегодня базар, чтоб я так здоров был, убыточным днем будет. Чтоб я так был, такой счастливый! К моему горькому счастью, с самого утра сборщик налогов объявился, сто болячек ему в бок! За место – заплати, под солнцем целый день стой! И неси домой в кармане горе, которое ты за день заработал!» Но у Хаскеля скоро настроение изменится. Уже кружат покупатели, базар оживился, выходят с покупками, подходят первые покупатели и к нашему старику-галантерейщику.

Вот пришла почему-то сегодня запоздавшая пожилая черноглазая еврейка Сара. Платок съехал набок, показалась седая коса. Много лет назад она с гордостью носила роскошную, черную как смоль копну волос на своей прекрасной головке.

Загляденье было, до чего мила была эта еврейка! Молдаванин, продавец кур, знает эту женщину много лет как свою покупательницу. Но как быстро годы летят, и он сегодня заметил, что выбившаяся коса совсем побелела. Она издали увидела знакомого продавца и направилась к нему, но клетка его почти пустая. Осталась единственная курица, невзрачная, не такая, какую привыкла у него покупать Сара. Но она по старой привычке спрашивает молдаванина на его родном языке:

- Сколько просишь за «это несчастье»?

Молдаванин смеется и говорит ей, что было много хороших, но она слишком поздно пришла. Ну, за эту курицу он просит пятерку. Она смотрит на молдаванина озорным глазом и вдруг произносит пословицу, половину на его языке, а половину на еврейском. Но этот молдаванин столько лет общался с Сарой как с покупательницей, да и с другими покупателями- евреями, что все их пословицы, которые они могут по данному поводу сказать, он давно изучил. И он рассмеялся, повторяя ей ту же цену, что назвал раньше. Сара подняла курицу, подула ей в знаменитое место, откуда у собаки, действительно, хвост растет. И заявила, что она сомневается, что из этой курицы можно варить на субботу бульон. Она легкая, как ее мечты в молодости. Стоит подуть, и она улетит и крыльями даже не помашет. И Сара стала с ним торговаться, уверяя его в том, что он просит двойную цену за свой товар, а поэтому она может ему дать только половину.

Он не сердился на нее за ее настойчивость сбить цену. Она говорит на том языке, который он понимает. И вообще, эта покупательница, торгуясь, употребляет столько шуток, что с ней интересно разговаривать. Она же, между тем, продолжает его уговаривать. Она словно не торгуется, а притчами говорит и о житье-бытье рассуждает мудро. На предложенную ею цену он не соглашается, отрицательно качает головой и смеется. «Ты, делаешь большую глупость! – говорит ему Сара. – Сейчас канун субботы, не продашь свою курицу, что ты будешь с ней делать? Домой повезешь и будешь целую неделю ее кормить? Потратишь на нее столько кукурузы, сколько я тебе сейчас уплачу за эту курицу. Но я же тебе даю живые деньги!» Молдаванин снова смеется и говорит, что у него кукуруза своя, и ему ее не жалко. «Ха! А если бы ты привез вареную кукурузу, ты бы не выручил деньги? Или ты уже не кушаешь мамалыгу, и тебе она в хозяйстве не пригодится? Или твоя жена не умеет малай печь?» Она тут же дает ему рецепт, как печь малай, чтоб он был вкусней бисквита. «А мамалыга, – говорит она, – с гусиными шкварками, с грибами, с брынзой, со сметаной, с творогом, с яичницей, с красным борщом, даже холодная, с луком и постным маслом, это тоже объеденье!» «Ой вей, чтоб мои враги столько знали, сколько я тебя еще могу уговаривать», – говорит она шепотом, скороговоркой. Она досадует, что не получился у нее расчет на то, что если она явится попозже, то купит подешевле. Продавцы, утомившись на жаре, сбросят цену на товар. Сара делает вид, что уходит. Молдаванин стоит в раздумье, может, ему действительно нужно было отдать эту курицу своей постоянной покупательнице за предложенную ею цену. А Сара, покрутившись невдалеке от этого молдаванина, возвращается к нему. «Вот видишь,»- говорит она. – В том конце тоже продают куры, и не плохие, но я постоянно покупаю у тебя. И мне не хочется, чтоб ты сидел здесь до вечера. И я столько здесь простояла с тобой... Что решила вернуться. Мы с тобой всегда ладили. И если даст бог хорошую неделю, и мы с тобой через неделю встретимся, а это будет перед праздником, и я у тебя куплю четыре курицы: для моих сыновей, чтоб они мне так были здоровы, для моего мужа, чтоб у него было Господне благословенье и заработок, и для себя.» Она еще не все выложила как дипломат. И подкатывает к нему, с еврейской психологией, задавая собеседнику вопрос: «У тебя есть дети?» «Есть,» – отвечает молдаванин. «Так пусть они тебе будут здоровы! Видишь, базар кончается. Пока ты торгуешься со мной, ты уже не успеешь ничего купить. Или купишь из оставшегося товара то, что ты другой раз за такой товар и деньги пожалел бы отдать. Ну, примерно, как я сегодня», – отпускает она ему прозрачный намек на его остающуюся курицу. Дипломатия Сары его окончательно рассмешила. «Ладно, так и быть, выручу я тебя сегодня, куплю твой «дорогой» товар, но подешевле,» – говорит Сара. Они уже давно внегласно оба договорились, но продолжали разговаривать, как два давнишних старых знакомых, подытожить тот факт, что оба остались довольны не только куплей и продажей, но и беседой. «Сделка» состоялась! Теперь Сара пошла довольная со своей "удачной" покупкой. Она сама себя уговаривала, что курица не такая уж страшная, к резнику такую еще не стыдно нести. Курица совсем не плохая, но не удалось-таки уговорить молдаванина, и сбить цену. А молдаванин, сдыхавшись от последнего товара, стал покрепче привязывать коня, чтоб отойти и купить домой детям подарки. И тут он увидел почти совсем рядом, как сияют на солнце красивейшие платки, пестрой расцветки, с позолоченной нитью.

Глаз манила эта красота, но, к своему разочарованию, молдаванин подумал о том, что сторговаться с поляками ему будет трудно. Он не знает польского языка. Люди, которые знают украинский язык, с ними договариваются. Он же не знал украинского языка. Какая досада, вот уж эта еврейка, которая сейчас у него последнюю курицу купила, она уж точно мне бы помогла выторговать красивый платок для моей Мариеры. Она, эта еврейка, наверно знает польский язык, как и молдавский. Умный народ, сообразительный, и на многих языках разговаривают, и вдруг он увидел свою недавно покупательницу уже подходящую к воротам базара. Он догнал ее, упросил вернуться, чтобы помочь ему: очень хотелось вернуться домой с подарком. Сара даже возгордилась таким доверием и тем, что он отметил ее знание польского языка, и с удовольствием направилась к тому ряду, где стояли поляки со своим товаром. У поляков товар красивый, качественный, но сторговаться с ними нелегко.

Молдаванин сразу глаз положил на платок, который окрашен: по зеленому полю большие розы. Но цена, которую полячка назвала покупателю, явно не подходила. Полячки гордые, с ними трудно сторговаться. Одеты они совсем не так, как гуцулки и молдаванки. Не в постолах из воловьей шкуры шаркают, а в добротных, хромовых сапожках. Они носят широкие юбки, из- под которых выглядывают белоснежные кружева. Голубоглазые блондинки, с которыми сторговаться нелегко. Наша старая знакомая, Сара, которая согласилась помочь ее давнишнему знакомому, смело заговорила с полячкой на польском.

Радужные платки были разложены на прилавке, и она указала на тот, который выбрал ее спутник. Услышав названную цену, она скорчила мимику, которой выразила массу недоумения. И стала уверять продавщицу в том, что таких цен, как она назвала, она за такой товар впервые слышит. Она стала божиться и клясться, что посреди года никто такие вещи не покупает. Разве только крайняя необходимость. «Сын у этого вуйки женится,» – тут же нашла она, чем подтвердить необходимость покупки среди года, а не на большой праздник. «Пани, пшепрошу, пани, – продолжала она осторожно разговор на понятном для польки языке. – Базар сегодня неплохой, все уже с базара домой возвращаются. Ты еще можешь выручить пару пенензи, если продашь нам по той цене этот платок, которую мы тебе предлагаем. Почему тебе не заработать еще немножко? Может, мы тебе еще сделаем почин, и у тебя пойдет хорошо торговля. Пани наверно не очень сговорчивая. Ну конечно, товар у тебя очень неплохой. Скоро начнутся крестьянские праздники, и ты на нем совсем неплохо заработаешь! Дай Бог нам всем дожить и здоровыми быть. На рождество у тебя, конечно, весь твой товар раскупят,» – уверяла она полячку. «Чтоб мы так были здоровы».

«Но сегодня, совсем неплохо, домой вернуться пораньше, к тому же, с небольшой прибавкой в кошельке, и ты думаешь, если бы не этот случай, что сын у него женится, он стал бы сейчас такую вещь покупать? Конечно, такие нарядные вещи покупаются к великим праздникам. А сейчас, – Сара сделала паузу, словно подыскивая еще аргументы убедиться в их качестве и не желая выпускать из рук ту вещь, на которую ее спутник глаз положил. – Словом, если ты продашь этот платок за полцены, что ты назвала, то разговор окончен. Это хорошая цена». Но, полячка не соглашается.

Сара рассматривает со всех сторон платок, она не заметила, что курица, которую она держала под мышкой, такими же черными глазками как и у Сары, тоже рассматривает это зеленое поле с розами на платке. И вдруг от надоевшего ей плена она вырвалась на волю, на этот зеленый луг, совершив на ходу свою естественную потребность, она громко кудахтнула, побежала по этому зеленому полю, распластав крылья, совершая еще на ходу непоправимый грех невоздержания. Она намерилась еще прогуляться по зеленому полю, но была схвачена рукой молдаванина с небольшим запозданием. «Пся крев!» – закричала полячка, схватив измазанный платок . Оттолкнула Сару, торговавшую этот платок. Но Сара нашлась: «Ну что ты так разнервничалась? Мы заберем у тебя этот платок! Это же только курица, значит мозги у нее куриные! Это не человек, что ты с нее возьмешь!? Она свой куриный век и так отжила. Сейчас унесу ее к резнику и дело с концом. А за твой платок мы тебе дадим ту цену, что назвали. Но отдай платок сейчас, пока он не засох, мы его отполощем. Ты же не можешь отойти от прилавка, товар оставить. А если эта вся «прелесть» высохнет, то потом пиши пропало! И товар твой пропал! А теперь эта цена даже завышена.» Теперь полячку уговаривать долго не пришлось. Сара с молдаванином быстро подошли к проточной воде, сполоснули платок, на котором никаких пятен не осталось. И платок сразу на солнышке высох. Они пошли мимо рядов, где стояли евреи, которые продавали свои изделия. Здесь можно было купить: шапку и штаны, платье и трусы, жилет и корсет, рубашку и жакет.

Отремонтировать примус, поставить мережку и сделать штопку на ходу. Тут же можно запаять старое ведро. Купить бублики и булочки только из печки. Здесь продавали моченые яблоки, соленые огурцы и капусту. Наточить ножницы.

И купить вышивку или украшение для дома. А сапожники! Какие изделия вам только не предложат евреи-сапожники. Здесь и тапочки, и сандалии, и сапоги, и туфли, и модное и хорошее. «Чтоб я так жил, что такое вы в Париже не увидите!» – уверял горбатый Мендель. И ему, можно поверить, это лучший сапожник в городе, уж он-то знает цену своему товару. Если у него самые большие богачи заказывают модные танкетки для своих дочерей на выданье. Чтоб мы так были счастливы и здоровы, чтоб только увидеть «произведения» его золотых рук, рук самого Менделя. Да, немного такого таланта можно встретить, но евреи- мастера – далеко не худшие мастера, чтоб мы столько счастья имели! Но Сара знает, почему она подошла к ряду, где стоят евреи – умельцы и хорошие торгаши. Ей хочется подтверждения от компетентных людей, которые кое-что понимают в торговле. Ей хочется доказать молдаванину, как они сегодня «выиграли», и, если бы не она, Сара Сандлер, которая-таки умеет торговаться, разве этому молдаванину посчастливилось бы унести сегодня домой такой платок за такие деньги? И Сара смело подходит к прилавку Хаскеля – галантерейщика, разворачивает платок, он переливается на солнце, блестит вплетенная позолоченная нить. «Реб Хаскель, ну как вы думаете, сколько можно было дать за этот платок?» – спрашивает Сара. «Десятку», – отвечает Хаскель.

«Ну а если он куплен за пятерку?»- смеется Сара. «Тогда на этом товаре можно хорошо заработать». Услышав такие магические слова, Сару окружили интересующиеся этим вопросом евреи. Посыпались вопросы. Где купили этот товар? Много ли его там еще? Сара с гордой загадочностью, молча, смотрит на молдаванина. Ну, мол, что скажешь? Но тут потянулись к Саре женщины.

Слышны были слова, восхищения и любопытства. «Рейзале, посмотри на эту красоту!» «Фейги, ты же, хотела что-то купить, для своей дочери.» «Эстер, посмотри, эта красота – стоит всего пять рублей! ««Сказки!» – говорит Эстер. Платок стали передавать из рук в руки. Молдаванин даже испугался, что эта его удачная покупка уйдет с концами! Сара забрала платок и отошла в сторону. Про себя она подумала, нужно им было посмотреть на этот платок, когда они его к проточной воде несли. Но это был их секрет! Почему этот платок оказался такой «Великой мецией?» Молдаванин был доволен и счастлив, и, вспомнив, как Сара торговалась за этот платок, вдруг рассмеялся и произнес вслух: «Сын женится! Нет у меня сына, только дочь». «После такого красивого подарка, что ты ей сегодня привезешь, твоя Мариера, тебя так полюбит, что у тебя обязательно сын родится!» И молдаванин почему-то поверил слову этой женщины, которая сегодня ему помогла; мудрость жизни, как ему показалось, не чужда для нее.

Они пошли к выходу, чтобы каждому уйти в свою сторону. Нужно было пройти мимо бочек и бочонков с вином. Возле первой же бочки лежал на прогретой солнцем земле немолодой молдаванин, накрыв лицо своей барашковой кучмой. Продавец вина, указывая на него, говорил: «Уже давно спит, спит и видит сны, которые ему виделись в молодости. Которые были когда-то наяву!» Другой дядька, похоже гуцул, стоит и поет сам себе веселую песенку после очередного стаканчика молодого вина. В глазах у него веселый бес пляшет.

Продавец вина смеется, кивая на спящего. Вот какое молодое вино, разобрало старого. Какие сны он теперь видит, он теперь наверно в раю! Продавец вина в рекламе не нуждается. Факт на лицо! Глядя на того, что его с ног вино свалило, и на веселого песенника, люди подходят, пьют вино, заводят беседы, тут же у бочки, чтоб пропустить еще разок очередной стаканчик. Вино раскупают, тут же сделки, покупки, и продажи обмывают.

Пьют за здоровье, заводят хороводы, становясь в круг. Сверкают в быстрой пляске молдавские опинчи. Слышится знаменитая «Молдованеска». В пляске трясутся и сверкают вышиванки молдавских и гуцульских девчат. Бусы, купленные в знак внимания парнями, прыгают на спелых девичьих грудях, не знающих хомутов под названием бюстгальтер. Круг за кругом разбивают мостовую гуцульские и молдавские постолы. Слышна песня, парень из круга выкрикивает слова: «Из виноградника, с горы, катится подвода, много девушек там есть, моя, что всех милее!» Да, молдавские девчата, действительно, красивы. Черные косы, огненно цыганские глаза. Они обжигают огнем внутренней страсти, которая вырывается в девичьих улыбках. А гуцулочки, желтокосые с золотистым цветом соломы, прямые, блестящие, как утихшая вода на солнце. Глаза бирюзовые, ресницы, которые не только притеняют бирюзу глаз, но и полщеки закрывают. Ошарашивают естественной девичьей красотой. А косы молдаванок- черные как смоль. Как черная туча, гонимая ветром. Как нежная, бархатная ночь, глаза мечут яркие искры, где не нужно слов. Брызжет южной страстью. У парней глаза разбегаются. Невероятно много красавиц кружатся в хороводе посередине базара. И контраст красоты гуцулок и молдаванок особенно кружит голову парням.

Этот контраст рождает новые симпатии и знакомства. Начинается заигрывание, стрельба вишневой косточкой, которая попадает в избранницу-красавицу, как стрела Амура. С новыми знакомствами теперь и старый Хаскель не будет обижен. Каждый парень в знак нового знакомства купит своей возлюбленной подарок. Теперь в ход пойдет все! Хустки и монисто, ленты и кораллы, гребешки и брошки.

Вот двигается к подводам влюбленная парочка, идут в обнимку, увлекшись разговором и заглядевшись на танцующих, подскользнулись на разбитом яйце среди базара, кругом хохочут, а парень не растерялся, и, прикрывшись гуцульской шляпой, смачно целует свою подружку. Тут же, сидя на земле. Сверкают около них в кругу смуглые ножки из-под широких юбок молдаванок. Бьют мелкой дробью гуцульские постолы. Слышна гуцульская песня. «Есть у меня топир, топир, ще кована пляшка, не боюсь я того нимця и не того ляшка. Черемоше, Черемоше быстри твои воды, дивчынонька хорошая, гарна твоя врода «.

Молдавское вино сделало свое дело! И земля гудит, и базар шумит. Пляшут и земля и облака. И что только с людьми не делает молодое вино! Оно влюбляет, парует, затем на заре, в заоколоченных скирдах, сливаются влюбленные сердца. И рождаются великие музыканты. Потому что от такого игристого вина и в такой раскошной, подаренной богом перине, как стог сена, не может не родиться музыкант у молдаванина. Когда непрерывно провожает нас на каждом углу «Дойна», «Дойна», как она смеется и плачет и выговаривает. Как любящая мать, как влюбленная девушка, как родная сестрица. Как жаркий ветер в Молдавских степях. Как утренний соловей весной в вишневом саду.

Дойна, Дойна, твоя нежность, твой напев. Это самая ранняя весна, это сама жизнь. Это ласточка в небе! Это тучка, что проплывает высоко над нами, на которую я смотрю, стоя на своем зеленом лугу, в своем коротком, маленьком, далеком детстве... Дойна, которая возвращает в далекие мечты прошлого. В несбыточные мечты будущего, спрятанные за горизонтом.

Вот наша Сара, купившая сегодня «мецию» на базаре, пропадает. Идя с молдаванином по ряду с вином, они не удержались. И подошли к бочке отведать по стаканчику вина. Сара раскраснелась. Глазки заблестели, платок съехал на одно ухо, обнажив клок волос, прошлой роскоши, украшавшей когда-то ее голову. Пожимая руку молдаванину, она убедительно говорит на прощание: «Доброго здоровья тебе, вуйко, и твои дети чтоб были здоровы. На будущей неделе, перед праздником, мы, даст Бог, встретимся в добрый час, и я куплю у тебя целых четыре курицы. Для своих сыновей, для мужа и для себя, чтоб мы так были здоровы. Доброй тебе дороги, вуйко!» Хаскель – продавец бижутерии, проезжая с пустой тачкой, весело приветствует Сару. «Хорошего тебе года, Сара». Хаскель не остался в долгу за проведенный тяжелый день на солнце и шумном базаре. Зря он с самого утра волновался, обещая, что на почин, продаст в три раза дешевле.

Уставшие и навеселе, уходили продавцы в ворота базара. Въезжали в открытые ворота подводы, грохоча с одной стороны от дороги. Золотая пыль от палевого солнца скрывала их глаза занавесом. Подводы таяли, как тает вишневая ветка в тумане...

В вдалеке слышна была Дойна, которая смеется и плачет, зовет и любит, как вечный зов весны. А впереди, по дороге, видна была гора «Цецено», где у самой ее подошвы примостилось мое маленькое местечко Садагура. И, казалось, по этой горе от оседающего солнца плавленое золото обливает все вокруг, стекая по горе на наши домики нашего старого маленького селения, дороже которого нет, потому что я называю его Родиной. А Дойна льется таким родным напевом, неповторимым звуком вечной песни. Эта песня прошлого и настоящего, никогда не прекращающаяся песня бытия.

Рассказ Полины

Родное местечко

Дорогие мои!

Если когда-нибудь доведется вам прочесть мои воспоминания, я вас прошу, помните о том, что это написано в честь моей сестры, светлая ей память! Моя сестра Малка – это человек, вынесший меня на своих детских руках из гетто. Если бы не она, сегодня не было бы ни меня, ни, естественно, и вас, дети мои, внуки мои и правнуки.

Сестра была для меня теплом и светом, а я в молодости платила ей за все ее добро – непослушанием, о чем сожалею всю оставшуюся жизнь.

В первую очередь я вам предлагаю посмотреть фотографию нашего отчего дома, которую случайно нашла в интернете. Он был построен задолго до войны. Я сразу узнала свое местечко Садагура и свой дом. И даже сама себе не поверила! Сначала стала вспоминать, где я это видела: дом возле водокачки, напротив синагога... Но прочла под фотографией на румынском название местечка – Садагура и сомнений не осталось. Это мой «отчий дом»! Сейчас его нет, он был разрушен во время войны прямым попаданием снаряда. И никто не вернулся туда. Родители и старшая сестра погибли. Остались лишь я и Малка, две сироты. С тех пор, как началась эта страшная война, прошло 70 лет!

И сейчас я стою в центре вселенной. Так я это чувствую, ведь это пообещала мне мама. «Вы будете в Палестине,» – с этими словами она навеки закрыла глаза... После этого мы никогда уже не слышали ее голоса. Тогда мы были маленькими и не могли понять значения ее последних слов.

А сейчас я действительно стою у Стены плача, смотрю в небо. А наверху реет белая птица, и мне кажется, что это душа моей мамы, которая прилетела посмотреть и убедиться, что ее предсказание исполнилось...

Да, я попала сюда, но не по своей вине – слишком поздно, хотя стремилась к тебе, Израиль, долгие годы. И все же я здесь, прикасаюсь горячим лбом к древней стене, словно к родной матери. Слезы градом хлещут из глаз... Я пришла к тебе, святая земля!

Благодарю тебя, Господи, что вынес меня из ада, и принес сюда на своих руках!

Прости меня, мой Израиль.

Я приползла к тебе, зализывая раны,

Как блудный сын...

Я – дочь твоя!

Из гетто девочка, спешу прижаться к «маме»,

Чтоб выплакаться на твоей груди.

И если б даже не было «стены», -

Я все равно б не удержала слез.

Прости меня,

Я шла к тебе годами грез...

Туман тайги запорошили годы,

А в Тель-Авиве – вечная весна.

Прости меня за то, что я твоя.

Горбуша, уходя за перекаты,

Как истина, свой продолжает путь,

А я пришла к тебе,

К своей единственной земле,

Где дома я, но в вечном я долгу,

И расплатиться я уж не смогу.

Когда писала эти строчки, думала о том, что действительно не смогу расплатиться за то, что ощутила то добро, которое окружило меня здесь. В той стране, где прожила всю жизнь, я проработала 45 лет. Естественно, задавала себе вопрос: «А какую пользу я принесла здесь? Пользу стране, где меня приняли как дорого гостя, а не бедного родственника?!» Я стыдилась того, что я должна брать, ничего не давая взамен. Мне казалось, что люди смотрят на меня с укором. И все-таки, приехав в 58 лет, я умудрилась проработать почти 9 лет. Вы, все мои 10 внуков или отслужили в армии, или сейчас проходят службу, кто в Газе, кто на Голанах, кто в Иерусалиме. Только сейчас стыд постепенно проходит, ведь за меня «долги» постепенно отдаете вы – мои внуки. Вы все честно выполняете свой долг. Я очень горжусь вами. Надеюсь, что вы понимаете, как важно мне рассказать вам мою историю, которую я сейчас попытаюсь изложить на бумаге. И как важно для вас знать все, что происходило много лет тому назад...

Самый страшный день был, когда мы с сестрой стояли у смертного одра своей матери. Она лежала на соломе, шевелящейся от вшей. Обятянутая вначале желтой кожей и похожая на скелет, затем она начала пухнуть от голода. Отеки были настолько сильные, что вместо глаз остались лишь щелки. Потерявшие форму ноги, выглядывали из-под лохмотьев, которыми она была едва прикрыта... Мама стала неузнаваемой, совсем на себя непохожей. Все казалось чужим, неестественным, каким-то ненастоящим.

А люди вокруг уже стали называть ее не по имени, а «покойница», а нас назвали новым страшным словом «сироты»! Так несчастье навсегда нарекло нас новым именем. Вот и все! Это было мгновенье, когда свершился переход – из рая в ад, к которому мы шли уже несколько месяцев. Мы с сестричкой Малкой остались одни на белом свете. И Малка в свои 13 лет заменила мне, четырехлетней, – мать.

Мамочка, родная, что сделалось с ней?! Куда ее уносили? Я каталась по нарам от боли, чуть не теряя сознание. Перенесла голодный кровавый понос. Когда боль немного утихла, и я опомнилась, то вдруг увидела, что на том месте, где была мама – теперь пусто. Не к кому теперь прижаться, некому пожаловаться, не от кого ждать утешения... Так мы расстались с самым дорогим человеком, расстались навсегда. Настоящее было страшно, а будущее? Кто знал, будет ли оно!? Прошлое так недосягаемо, так безвозвратно утеряно! Но, если не думать о нем, не вспоминать, значит можно считать, что мы уже мертвы. И мы вспоминали, сидя в бараке, и жили пока только этими воспоминаниями.

Какое счастье, что у меня была моя сестричка, но какой обузой я легла на ее детские плечи! От нее я узнала о корнях своих, кто мы и откуда, в каком краю появилась на этот свет я, и как возникло наше маленькое местечко Садагуры, которое сидит на плечах большого города Черновцы, как гриб на березе. Словно маленький бугорочек на нашей большой земле, который мы называем свой Родиной... И наш семейный куст, выросший на этом бугорке. На «кусте» были красивые белые ромашки, которые по утрам открывали свои лепестки навстречу солнцу, приветствуя его. Были здесь и еще несозревшие бутоны в виде «сизых пуговичек», которые крепко держались за стебель с сильным корнем. Они пустили свои отросточки, надеясь со временем стать такими же красивыми ромашками. Внезапно налетел шквал холодного ветра, вырвал куст из почвы и понес его, как перекати-поле. Погибли красивые ромашки, пожухли листья, только маленькие сизые «пуговички» прижались к земле, прогретой солнцем. И продолжали жить! По ним шли тяжелые чужие сапоги, их порой вымораживал мороз, иногда уже терялись все признаки жизни. Но затем под солнечными лучами они оживали вновь, как будто это было велением свыше! Спустя многие годы, наперекор всем стихиям, они превратились все-таки в большие белые ромашки. Не дал Всевышний бесследно пропасть этому корню...

Нелегко было жить, каждое мгновение ощущая свою сиротскую долю, не стало рядом нашей мамы и ее добрых рук, которые загораживали от любой беды. Постоянно вспоминали, как мама укладывала нас под колыбельную песню. Тихо и спокойно было в нашем еврейском местечке Садагура. Жизнь текла размеренно. В пятницу мама отправляла старших сестер к пекарю. Этот пекарь готовил субботние халы для всей округи. Девочки (мои старшие сестры) отправлялись к нему с огромной корзинкой, в которой находились 3 противня: в одном – тесто, заплетенное косичкой, – это хала, во втором – кныш из картошки с выжарками, и, наконец, в третьем – малай! Вы, наверное, не знаете, что такое малай? Малай – это вроде запеканки из кукурузной муки, сладкая и вкусная как бисквит. Когда мы приносили свои заготовки, пекарь Фройке говорил нам, чтобы посидели на скамейке у дверей, где не так жарко. А печь у него была огромная, занимала почти все помещение. Я знала, что он никогда не забудет угостить нас свежими бубликами. Но если он, бывало, замешкается, я начинала крутиться, выразительно смотреть на него. Сил моих не было ждать, когда получу из рук Фройке этот горячий бублик! Так вкусно там пахло, что сразу же начинали течь слюнки (а мне ведь было только четыре года)! Когда мы получали свою готовую выпечку, реб Фройке насыпал нам сверху в корзину еще такие же бублики, приговаривая: «Детям на субботу!» Но удивительное дело: дома они были совсем не такие, как там, в пекарне, полученные из рук самого Фройке, всегда пахнущего свежим хлебом. Наверное, реб Фройке был очень добрый, добрый, как кусок свежего хлеба.

Возле нас жил портной. Целую неделю он шил и пел. Пел одну и ту же песню: «От, азой нейт, а шнадер, ота зой нейтер гит»... «Всю неделю зарабатываю крейцерс дверк». Наша мама посмеивалась и говорила: «Растянется дырка в крейцере... Слава богу! Дети у него сыты, сын учится играть на скрипке, талантливый мальчик. Так хорошо играет, не сглазить бы!»

А сапожник Шлойме, наш другой сосед, живший в одном доме с кантором, сидел целый день у окна и забивал в подошву маленькие деревянные гвоздики, которые он держал в зубах. А мы, дети, собирались у него под окном и ждали, когда же они у него кончатся, и тогда он начнет рассказывать нам всякие байки, на что он был большой мастер. Мама любила разговаривать с Шлойме-сапожником. Она всегда спрашивала: «Реб Шлойме, у вас, не сглазить бы, полный дом детей. Но почему они у вас, сапожника, все время бегают босиком? (Летом, конечно, мы все поголовно бегали босиком). Мама всегда ожидала, что философ сапожник выдаст ей что-нибудь интересное. И он с усмешкой отвечал: «Дорогая моя соседушка! Я хочу, чтоб ноги моих детей соприкасались с родной землицей. Пусть они хоть сейчас чувствуют под собой родную землю. Вырастут, разлетятся, покинут наше маленькое местечко, уедут в большие города. И не только свою родную землю помнить не будут, но даже отца с матерью редко будут вспоминать!»

Это правда, как только дети нашего местечка подрастали, они сразу же уезжали устраиваться в Черновцы. Это недалеко было – всего семь километров, но там можно было учиться, получать специальность, работать. Там же женились и выходили замуж. У нас особенно никаких предпринимателей и богачей не было, к кому можно было бы пристроиться. Население в основном бедное и среднего достатка. Единственные богачи, которые жили рядом, – семья Куперман. У них была пара магазинов, большой дом с зеленой оцинкованной крышей, а также очень много гусей. Осенью мама надевала фартук и шла помогать откармливать гусей. Она садилась рядом с хозяйкой и что-то всовывала в клюв птицам, наверное, кукурузу. Мне почему-то было очень жаль этих гусей. Это были мои друзья! Рано утром, после того, как меня напоят молоком, я отправлялась с гусями в полет. Их выгоняли из соседского сарая, который они покидали с таким шумом, как могут только гуси, выхаживали важно, будто о чем-то рассуждая. А дойдя до луга, неслись, распластав крылья и громко гогоча. С подскоком, с подлетом неслись к реке. Я за ними, тоже распластав руки, вприпрыжку! Га-га-га – звали они меня за собой. Меня не было видно в высокой траве, но мама всегда находила меня там, где гуляли гуси. Я глядела в голубое небо, на белые облачка, и мне казалось, что это мои гуси поднялись в небо и летят белыми друзьями...

Под этим мирным небом жил мой городок, мои родители и мы, три сестры. Каждая из нас родилась с перерывом в восемь лет. Самая старшая – Рухале – закончила румынскую гимназию.

Наши родители познакомились интересным образом. Мама с подругой купались на реке Прут, которая местами имела сильное течение. И вдруг маму понесло этим течением, она начала тонуть. Это увидел папа, бросился ее спасать и вытащил за косы. Так началась их любовь. Но поскольку молодой человек был не местным, приехал из Галиции и работал столяром у местного богача, родители моей мамы не хотели отдавать свою дочь за него замуж. Они были интересной парой: мама – черноволосая, крупная, папа – небольшого роста, белолицый, голубоглазый. Дед с бабушкой гордились своими корнями: они происходили из колена Леви. А тут какой-то «чужак»! Но мамин брат- дядя Вигдор уговорил своих родителей. После свадьбы папа снял жилье недалеко от своей работы, у вокзала. Но однажды ночью в домик пробрались цыгане и обчистили их до нитки. После этого случая дед купил молодым полдома у резника, напротив синагоги. В этом доме и появились на свет все мы – три сестры. Я многое помню из нашей довоенной жизни, а многое рассказала мне сестра.

Наш папа уходил на работу рано утром в воскресенье, а приходил так поздно, что мы его посреди недели не видели. В ночь на пятницу он приезжал на подводе и привозил продукты на целую неделю. Мы любили его встречать, вносить в дом покупки, дожидаться гостинцев. Но главные мы получали позже, после вечерней молитвы. А по возвращении, папа садился у окна пересчитывать свой недельный заработок, откладывая «леи с дырочками» – нам на конфеты.

Папа был всегда занят, кроме столярных работ, он вставлял зеркала в рамы, иногда его забирали в село стеклить окна.

Отношения родителей были очень нежные, они были словно два голубка. Помню, когда бывало папа задерживался на работе, мама говорила с улыбкой: «Ну, где сегодня мой белый голубок?» Самые богатые люди нашего местечка заказывали папе мебель. У Куперманов, я слышала, тоже вся мебель была сделана папиными руками. У нас в сарае всегда пахло лаком, папа возился там любую минуту, когда ему удавалось пораньше прийти с работы. Незадолго до прихода немцев, папа выкопал там яму примерно два метра в глубину и закопал в ней все добро, что у нас было. Оно, наверное, и до сих пор там лежит, если не сгнило.

У нас была соседка, тетя Хайка. В то время все называли ее «Козина мама», из-за многочисленных коз, водившихся в ее дворе. Количество и разномастность этих коз поражали: и маленькие беленькие, и пятнистые, и черные. Был огромный черный козел по кличке Пилат, из-за которого у «козиной мамы» были все неприятности. Жрал он все подряд, без разбору, рога имел загнутые, а также острую длинную бороду, напоминающую бороду нашего кантора Есика. Мы его не боялись, угощали яблочными огрызками, капустными листьями, морковкой. За это он нам благодарно кланялся, что вызывало смех у окружающих. Хайка была очень привязана к своим козам, разговаривала с ними, как с детьми, маленьких целовала в мордочки. Своих детей у нее не было, и, очевидно, козы ей заменяли их. От двора «Козиной мамы» нас отделял низенький плетень, который мы просто перешагивали. Про мою сестру Малку, которой было 11 лет, мама говорила, что не успевает глазом моргнуть, как ветер переносит ее в соседский двор. Папа соорудил нам во дворе «царское ложе» – широкий топчан, стоявший в высокой пахучей траве. Когда начиналась летняя жара, мама укладывала нас спать на нем, говоря: «Дышите воздухом, пока в доме душно!» Она пела нам песни, пока мы не засыпали под звездным небом, укрывавшим наше еврейское местечко, словно одеялом.

А утром, когда начинался день, из-за горы выкатывалось солнце. Его первые лучи грели глиняные горшочки, висевшие на кольях плетня, отражались от них и падали нам на косы. Солнечное тепло щекотало и будило нас. Каждое утро «Козина мама» кричала: «Ривка, наверное, твои дети рассердились на моих коз! Почему они не встают пить молоко?» Этим козьим молоком она поила всех детей в округе. Услышав, что заболел ребенок, она тотчас наливала кринку и относила больному, приговаривая, что скоро он поправится, потому что пьет козье молоко. А если кто-нибудь, не дай Б-г, умирал, она восклицала: «Надо было пить козье молоко!»

Люди относили очистки, разные пищевые отходы «Козиной маме», часто старались нарвать травы для ее коз. Она со своими козами была как бы общая. Когда их выпускали пастись на гору, то стерегли их все дети местечка, потому что гора была местом наших игр. Но гора была не только пастбищем, а также укрывала от северного ветра.

Нельзя не вспомнить и проказы козла Пилата. Он промышлял, где только мог! Однажды произошла такая история. Возвращаясь с пастбища, Пилат стащил с веревки рубаху, где сушилось белье Дворы, соседки. Козел успел сожрать уже половину рубахи ее мужа, когда его настигла хозяйка белья с вилами в руках. Хорошо, что «Козина мама» перехватила вилы, нависшие над бедным Пилатом. Словом, крик поднялся на всю улицу. «Козина мама» ко всему была еще неплохим дипломатом. Она пыталась придумать, как уменьшить ущерб от съеденной вещи. Обещала и молока дать, сколько попросит потерпевшая. Но Двора на чем свет стоит кляла животное. У «Козиной мамы» даже сердце защемило, слезы на глаза навернулись. С досады она вдруг припомнила, как после праздника Пурим кот Дворы залез к ней в форточку и съел печенку, за что она запустила в него скалкой. Кот, правда, как жрал печенку, так и продолжал трапезу. В конце концов после длинного монолога Хайка предложила установить добрососедский мир.

Надо заметить, что козье молоко Хайка никогда не продавала. Возить его в город было для нее непросто. Надо было подводу нанимать, да с бидонами таскаться. «И на кого я буду их оставлять!?» – кивала она на своих коз. Когда возвращался с работы муж Хайки, то нередко приходилось ему выслушивать жалобы соседей. То листья на деревьях объели, то в огород залезли... Опустив глаза, он объяснял людям, что для Хайки, обделенной детьми, они заменяют семью, и не может он лишить ее всего.

А в семьях нашего местечка, действительно, было полно детей! Я – самая младшая в нашей родне – родилась на Песах. Дед мой обрадовано воскликнул: «Вот Песяле к нам явилась, слава Б-гу!» Так меня и называли – Песя. Все мне уделяли внимание. То и дело слышалось: «Песяле, иди сюда! На тебе яблочко. На тебе конфетку!» Росла я шустрая, кудрявенькая, крутилась то там, то сям.

Помню, однажды вечером, в пятницу, улица была почти пустая: отцы, деды, старшие братья, – все ушли в синагогу, стоявшую на большой площади напротив нашего дома. И наш папа, облачившись в талес, тоже ушел молиться.

Тихо в нашем местечке: не стучат молотки, не напевает за работой портной. Но вот закончилась вечерняя молитва, семьи рассаживаются за празднично накрытыми столами, позвякивают ложки, вилки, разламывается хала...Вскоре нарядные взрослые и дети высыпают на улицу, но вдруг падают капли дождя, гремит гром и одновременно сверкает молния. Но ведь так не бывает! Сначала молния оповещает о том, что сейчас будет греметь гром. Но тогда никто не обратил на это внимание: был слышен только детский смех и голоса взрослых. Почему-то после грома, раздавшегося одновременно с блеском молнии, послышался нарастающий гул. Он приближался к нам, переходя в ритмичный стук тяжелых сапог по нашему деревянному мостику. Это двигалась колонна фашистских солдат.

Когда люди это поняли, улица опустела, в домах закрылись окна и двери. Мы с родителями забрались на чердак, а папа даже затащил за нами наверх лестницу. Мы удивились: как же потом спустимся? Отец полушепотом велел нам молчать и вести себя тихо-тихо. Мы смотрели сквозь чердачное окно, по которому текли струйки дождя – дождевые слезы, словно сама природа нас оплакивала. А дом наш содрогался от стука солдатских сапог. Мне показалось, что под окном проползла огромная змея – так выглядели ряды мокрых от дождя зеленых касок, словно зловещая змеиная чешуя. Мама держала меня на руках, прижимая к себе. Я слышала непривычно тревожный стук ее сердца и прерывистое дыхание. Она плакала, а мне передавалась ее тревога.

Зарывшись лицом у нее на груди, я, конечно, не могла понять, чего теперь надо бояться, но мамин страх передался и мне, словно я находилась в ее утробе.

Через несколько дней мама, придя с улицы, сказала, что комендатура объявила о необходимости всему еврейскому населению пришить на одежду желтые звезды. Потом она долго смотрела в окно на нашу синагогу, затем села и стала вырезать из картона шестиконечные звездочки, обшивать их желтой тканью...

Получив на одежду звездочку, я была так довольна, что хотела тут же бежать и похвастаться детям своей обновкой. Но мама не разрешила, сказав, что завтра с этими звездами мы пойдем все вместе.

И действительно, рано утром, когда было еще совсем темно, мама разбудила нас, одела меня потеплее, повязав сверху еще платок, потом поднесла меня к косяку двери и сказала на идиш: «Целуй мезузу, дитя!» Затем мы вышли на улицу, где уже стояли в колонне наши соседи с тележками, чемоданами, самодельными рюкзаками и узелками. Шел мелкий дождик, папа посадил меня себе на плечи, и я увидела перед собой целое море разных зонтов – больших черных и разноцветных маленьких. И вдруг зонты колыхнулись и колонна тронулась. А тут «Козина мама» метнулась к своей калитке с криком, что она не открыла сарай, и козы останутся голодными! Но добежать она не успела. Ей оставалось сделать два шага, когда раздалась автоматная очередь... В толпе раздался стон, заблеяли осиротевшие козы, а наша мама тихо сказала, что козы плачут о своей маме.

Мы медленно отдалялись от родного дома, от того места, где я впервые увидела смерть близкого человека. Так в свои четыре года я попала в зубы чудовища по имени «Война»! Это как в песне: «Белц, ман штейтале Белц, ман эймале Белц...» И какая разница, как называлось твое местечко. Ты его любишь и помнишь всю жизнь.

А наша колонна, охраняемая фашистами с автоматами, двигалась по слякотной дороге в никуда. Стали попадаться свежие трупы и лужи крови. Ночевали мы под открытым небом за колючей проволокой. Все мы были совершенно мокрые, т.к. дождь шел всю ночь. Сейчас вот пишу эти строчки и думаю, как же мы все-таки выжили тогда?

Всю ночь был проливной дождь, мокрая одежда тянула к земле. Ноги подкашивались от усталости. Но к полудню солнце, сжалившись над нами, стало нас обогревать, а затем нещадно палить. Я стала ныть, проситься на руки. Очень хотелось пить Папа на секунду выскочил из колонны, зачерпнул дождевой воды наполовину с грязью, из лужи у дороги. Но это ему чуть не стоило жизни, так как по его следу тотчас раздалась автоматная очередь.

Вдоль дороги все чаще встречались трупы. Стариков и детей, которые лишались сил, тут же пристреливали. Впереди показался железнодорожный мост. Подойдя к мосту, мы увидели подводы. Местные крестьяне нанимались переправлять людей через этот мост, но оплату просили золотом. Моя старшая сестра, сняла с себя сережки, подаренные ей в честь окончания гимназии, и отдала их. Меня посадили на подводу. Место было открытое, дул пронзительный ветер.

Сестра была старше меня на шестнадцать лет, совсем взрослая. Она боялась в толпе меня потерять. Взявшись за подводу она бежала вместе с лошадьми. Подводы были очень тесно нагружены. До тех пор, пока мне слышен был голос матери, я себя вела спокойно. Я все время прислушивалась к голосу мамы в толпе. Мама всю дорогу молилась: «Ребойне шел ойлем! Йтуп ди киндер.» Мама, как всегда молила Бога за своих детей.

Сестра успокаивала меня. И от того что она была со мной рядом, мне было спокойнее. Она была вся мокрая, разрумянилась, вспотела. Ее обдувало резким пронизывающим ветром. Мы не знали, что этот зловещий ветер уносит жизнь из молодого организма моей сестры. Она тогда простыла, и это явилось первой причиной того, что смерть уносила ее первой из нашей семьи. Она и сейчас стоит у меня в глазах, как бежит рядом с подвозкой. Длинные, волнистые волосы развеваются на ветру. Мокрая одежда облепила девичью фигуру. Маме все время говорили, что у нее дочь красавица. А сейчас, глядя на нее, соседка, что шла рядом с мамой в колонне, сказала маме, что красота моей сестры слишком бросается в глаза сопровождающим... Тогда, после этого перехода через мост, сестра заболела двусторонним воспалением легких. Идти она не могла, все время отставала, и мы уже шли почти в конце колоны. За спиной у сестры был рюкзак с теплыми вещами. Было дождливо, и вечер наступил быстро. Ноги вязли в грязи. Луна спряталась за тучу. Наступила темнота.

Вдруг из за угла угловой хаты выскочило четверо парней, мы услышали удары и крик моей сестры, и тут, луна осветила нам страшную картину. Сестра сидела среди дороги в грязи. Со лба стекала струйкой кровь. Огромные глаза были открыты, словно задавая вопрос, что это? Зачем у меня жизнь отнимают? Кому я помешала на нашей земле в свои девятнадцать, что со мной так жестоко обошлись? Никто не мог дать сейчас этому ответ. Мою больную сестру добили мародеры, они совсем не лучше этих фашистов, которые сопровождали нас. Мы увидели, как за домами скрылись те четверо, которые забрали с плеч рюкзак у сестры. Теперь нам объявили остановку в этом селе, к которому мы подошли. Сестра была в ужасном состоянии. Когда мы вошли в село, возле дома, в который мы сейчас вошли, стоял колодец. Мама велела моей средней сестре набрать в колодце воды. За ней увязалась и я. Воды в этом колодце не оказалось, колодец был заполнен мертвыми телами, рядом засохшая лужа крови. По дороге в это село мы видели одиночные трупы, но так много трупов сразу видеть не приходилось. Сестра попятилась назад, и мы бегом побежали в ту хату, где находились родители. В этой хате мы нашли позеленевшие сухари. Эта еда была первой после двухдневного перерыва приема пищи. И снова раздалась команда: следовать дальше. Сестра уже идти совсем не могла. Ее тянули почти волоком. Моим родителям помогали мужчины, поддерживали мою сестру. Теперь нас пригнали к зданию, где разрешили переночевать. Никому не хотелось оставаться на улице на ночь. В здании набралось столько народу, что не было, чем дышать. Сидели друг у друга на головах. Утром, когда нас стали выгонять, слышался стон людей, многие после этой ночи остались там навсегда.

Те, у которых оставались там родные, пошли в своем горе дальше. Нам еще пока удалось поднять нашу Рухале. И мы как-то дотащились до тех бараков, которые теперь находились перед нами. Это были те бараки, где потом умерли и сестра, и мама. Это была последняя остановка. Бараки стояли за колючим проводом, под самой крышей этих бараков были продолговатые узкие окошки. Внутри были нары, покрытые соломой. Раньше здесь находились лошади, или коровы. На нарах лежали вещи. Очевидно, до нас здесь были люди.

Родители уложили больную сестру на нары, мы были такие уставшие, что я сразу уснула. Проснулась я от крика матери. Умерла моя старшая сестра. Ее укладывали на деревянной лестнице. Волосы распущены, и этими волосами мама укрывала ее. Ее унесли на наш двор. После смерти сестры мама никогда не переставала плакать. Папа нашел способ добыть пищу, достал тряпку и навязал соль в маленькие узелочки. Соль стояла в углу барака. Вечером папа полез под колючую проволоку и ушел в село, он выменял соль на вареную картошку и печеную белую свеклу. Так он еще умудрялся сходить несколько раз и приносить нам эту скудную еду, которую мама уже есть отказалась. Она все время плакала и приговаривала, что она слышит голос, ее дочь зовет. И жить она все равно больше не может, у нее нет сил. Через несколько дней папу забрали в рабочий лагерь, в город Николаев. Раньше, когда папа уходил за продуктами, мама вечерами прислушивалась и к лаю собак, и к каждому выстрелу. Теперь мама лежала безразличная. Еды у нас не было совсем.

Вши съедали нас, солома под нами ходила ходуном от вшей. Мама стала худой и желтой. Через некоторое время она опухла. Сейчас она лежала такая опухшая, что глаз у нее не видно было. Вместо глаз теперь проглядывали щелки. Она стала неузнаваемая. Однажды женщина поднесла маме корочку хлеба, но мама отрицательно покачала головой и сказала, что она уже умирает, чтоб она лучше отдала эту корку детям. Средняя моя сестра Малка испугано расплакалась, бросилась к матери, но мама ей сказала, чтоб она не плакала, и сказала, что мы будем обязательно в Палестине. Мы тогда не понимали значения этих слов. А маму уже вскоре уносили...

Я в эту минуту каталась от боли в животе на нарах, у меня был кровавый понос. Очнувшись, я вдруг увидела, что там, где лежала наша мама, пустое место. Ее последние слова остались в нашей памяти. «Вы будете в Палестине». Сейчас мы остались сидеть на наших вшивых нарах. Два желтых скелета одни, без матери. У меня через некоторое время почернели на ногах пальцы и стали отпадать. У сестры ноги под коленками буквально срослись, потому что она сидела все время, поджав ноги под подбородком. Нас тогда люди, оставшиеся еще в живых в этом бараке, стали называть сиротами, это имя было теперь нам дано на всю жизнь.

Мы лежали среди трупов. Те, которые оставались еще живые, ничем не отличались от тех, которых уносили. Нам оставался источником жизни единственный луч света, который падал из окна, которое находилось под самым потолком. К этому месту мы подползали каждый день, обогреваясь под лучом, падающим с окна. Но однажды открылась дверь барака, и незнакомая женщина стала нас выгонять из барака. Мы испугались, бывало, что из нашего барака уводили на расстрел, мы об этом знали. И кроме того мы не могли идти, У меня ноги были опухшие, покрасневшие. Пальцы были черные. А у сестры коленки, не разгибались. Но эта женщина была настойчива, она растерла сестре ноги и перевязала мне стопы тряпками. Она вывела нас на дорогу, которая вела в сторону села Ободовка. Там стояли подводы, на них сидели дети, их уже отправляли в гетто города Балта. Посадили на подводу и нас. Всех остригли наголо, загнали под душ, а одежду забрали в камеру, для дезинфекции.

Нас было много таких, стриженых, одинаковых. Сестра меня в толпе потеряла. Я слышала крик, но не могла понять, почему кричит моя сестра. Она меня потеряла в толпе, потом она догадалась объяснить, что у меня на груди, с левой стороны, родимое пятно. И ее подвели ко мне. Моя сестра была настолько счастлива, что обмыла меня слезами. Она очень боялась меня потерять, ведь мы остались двое из всей семьи. Мы думали, что нашего отца нет в живых; после того, что его забрали в рабочий лагерь, никаких вестей от него не было. Нас привезли в детское гетто, которое находилось внутри, где находились взрослые. В здании у нас были те же нары, покрытые такой же соломой. Больше никакой разницы с тем местом, где померли мать и старшая сестра. Вскоре появились и наши постоянные спутники – вши, которые не уступали прежним в своем количестве. Нас подымали рано утром, ставили в строй и заставляли петь румынский гимн, который начинался словами: „Славься король!» Я не знала, что я пою? Но мы все должны были широко раскрывать рот. Иначе надзирательница, Домника Бендерская, наказывала нас. Не давала еды. Еда наша состояла из кукурузной похлебки, которую нам давали два раза в день. Мы могли заработать наказание за то, что в строю ставили одну ногу на другую. Мы были без обуви, ноги на каменном полу мерзли, и тогда мы ухитрялись стоять на одной ноге.

Однажды я сильно пострадала от нашей строгой надзирательницы, пострадала так, что меня отвезли в больницу. Больницей считался барак, в который увозили с тифом или с подозрением на него. Вечерами в комнате, где мы принимали пищу, к нашей надзирательнице приходили гости -немецкие офицеры. У них были до рассвета танцы. Играла музыка. Готовясь к очередной такой оргии, она начистила туфли и решила помыть после этого руки. Не знаю, или кружка, которую она мне дала, была для меня очень тяжела, или сил у меня было очень мало, но я ей на руки вылила много воды,и она забрызгала, начищенные туфли. За это я получила оплеуху, от которой влетела головой в стенку деревянного туалета. Я не знаю, что было потом, потому что потеряла сознание. Но очнулась я от крика моей сестры. Я лежала в тифозном бараке на полу, а моя сестра стучала по стеклу окна.

Когда я очнулась, надо мной стояла женщина, вглядываясь в меня, когда я открыла глаза, она испугано отпрянула. Из этого барака редко кто выходил живой. А я пролежала очень долгое время без сознания. Тогда моя сестричка забрала меня из барака. Идти я от слабости не могла, ноги были, как ватные. Был теплый солнечный день. И сестра повела меня на речку, стала меня намазывать глиной и обмывать, мыла у нас не было. В это время к нам подошла женщина и заговорила с сестрой. Я не понимала, о чем они говорят, так как они говорили на румынском.

Моя сестра объяснила, что эта женщина, узнав, что сестра ходила в румынскую школу, умеет варить и вязать, решила взять мою сестру к себе для работы. Эта женщина оказалась женой полицая. Она пришла и договорилась с нашей надзирательницей, чтоб утром сестра уходила на работу, а вечером возвращалась к нам в гетто. Работала она с зари до зари. Но она была сыта, и меня подкармливала теми крохами, которыми ей удавалось украсть. Она приносила мне печеную картошку. Когда пасла в поле коз, она выкапывала и пекла на костре иногда корочку хлеба или кусочек сала. А главное, ей иногда удавалось достать обмылок, которым она лечила мои фурункулы, которые меня донимали от малокровья.

Она меня лечила сама, надрезала бритвой фурункулы и прикладывала мыло, чтоб вытягивало гной. Через некоторое время моей сестре удалось найти врача, среди наших узников гетто. Он сказал, что у меня сильное малокровие, и мне необходимо вливание крови. Она его стала упрашивать взять кровь у нее. Фурункулов на моем теле было много. Но врач долго не соглашался. Говорил, что одного ребенка спасет, а второго может погубить, но сестра настояла, мне несколько раз влили кровь, мне стало гораздо легче. Вечерами в каком-то углу я всегда дожидалась свою сестру, она почти всегда старалась принести что-нибудь съестное.

Если бы не она, я бы не выжила. У нас на дверях со всех сторон было написано «ТИФ». Это написала женщина из нашего гетто. Она почти все время находилась с нами, детьми, находящимися здесь. После этой надписи, к нам не стали заходить немцы.

Но однажды это не помогло, и мы, дети, были сильно напуганы пьяным конвоиром, который забрел к нам. Было очень холодно, мы уселись кружком у нашего единственного источника света. На столе стояла стеклянная бутылочка с керосином, на этой бутылочке лежала круглая, обрезанная картошечка, через которую проходил ватный фитилек. Фитилек освещал тусклым светом комнату, где вокруг стола сидели мы. Мою сестричку в этот вечер хозяйка, у которой она работала, отпустила пораньше. Но она ее отпустила с ручной работой на дому. И она с нами сидела у нашей коптилки и вязала носки для детей хозяйки. Я была рада, что в этот вечер со мной рядом моя сестра. Вдруг дверь открылась, вошел патруль и начал строчить из автомата, поворачиваясь вокруг своей оси, Мы все страшно испугались и залезли под нары. Мы были настолько перепуганы, что нас сковало от страха, выползти из-под нар мы боялись. Нас потом насилу вытащили. Мы упирались, плакали, страх не проходил. Они с каждым днем становились злее, было понятно приближение советских войск.

К нам в детское гетто снова теперь стали заходить и румыны, и немцы. Они забирали детей постарше на работу, мальчишки возвращались изможденные, побитые. Девушек забирали также на работу. Однажды забрали девушек и надругались над ними. С тех пор старшие девушки стали дежурить, глядя во все стороны, не идут ли в нашу сторону солдаты.

Однажды в теплый солнечный день моя сестра, расчесываясь у открытого окна, которое служило ей зеркалом, вдруг увидела немецкого офицера, направляющегося к нашему зданию. Заметила она его, когда он был уже совсем рядом. Девушки уже не смогли успеть спрятаться. И моя сестра, зная немецкий язык, «приняла бой на себя». Она встретила его в дверях и, заглядывая фашисту в глаза, заговорила с ним. «Здесь находятся дети, сироты, – сказала она. – У тебя наверно в Германии тоже есть дети, а там наверху есть Бог, я перед тобой стою, и ты можешь сделать со мной что хочешь!» Офицер, к удивлению, не произнес ни единого слова, повернулся и вышел. Все дети бросились обнимать мою сестру. Сестра редко находилась с нами, она все время находилась у своих хозяев. Работала она с зари до зари. Приходила с работы очень поздно. А иногда, когда ее хозяева, полицай со своей женой, уходили на ночные торжества, она оставалась у них на всю ночь, и мне было очень тоскливо ее дожидаться. Однако в эти холодные ночи, когда она возвращалась и только успевала пригреться, я будила ее, по той причине, что на наших нарах, покрытых соломой, без одеял было очень холодно, и малыши часто бегали в туалет, туалет был на улице, идти одному было страшно. Мы были все перепуганы, дети часто мочились тут же на наших нарах. Немцы стали вести себя подозрительно. Они теперь часто наскакивали к нам ночью. Кого – то искали, врывались к нам, мы сонные пугались, женщина, которая находилась с нами, уговаривала нас, чтоб мы не плакали, не раздражали солдат, а то они могут поднять стрельбу в здании. Однажды, закрывая дверь на ночь, женщина, которая находилась все время у нас, обнаружила возле нашего порога младенца, завернутого в тряпки. Она его занесла к нам. Ребенок был совсем больной.

У нас была взрослая девушка-горбунья. Она каким – то образом примкнула к нам, и она заменила нам сестру, а может и мать. Каждому она старалась помочь, каждого она старалась утешить, к каждому она находила добрые слова.

Умея смягчить горе, отвлечь нас от злободневности, которые страшили нас. Не могу в своем рассказе не уделить особое внимание, не рассказав об этой девушке. При своем физическом недостатке, она была лицом очень привлекательна. Черные огромные глаза, которые излучали необыкновенную сердечную теплоту. При наличии двух горбов, спереди и сзади, и к тому же короткой ее ноги, она, очевидно, знала, что она обречена на одиночество. И когда у нас появился подкидыш, наша Берта полностью посвятила себя этому младенцу. Она не отходила от нее. А девочка еле дышала, кормить ее было нечем. Я упоминала о том, что нас кормили кукурузной похлебкой, но если кто-нибудь из ребят что-то раздобывал у итальянских солдат, эту добычу мы приносили Берте для нашей малышки. Однажды мы нашли обмылок во дворе, где мы убирали вокруг немецкого госпиталя. Когда мы принесли этот обмылок Берте, она от радости расцеловала нас. Ей нечем было мыть ребенка, ему тогда было несколько месяцев. Беспокоило ее, конечно, не только это. У этой девочки из заднего прохода вываливался кишечник. Бедная наша Берта заправляла ей кишечник, и всегда горевала, приговаривая: «Только бы она не умерла!» Но огромные человеческие усилия по спасению девочки были потрачены зря…

Немцы отступали, мы боялись выходить из здания, где мы находились. Однажды утром мы обнаружили под нашей дверью мешки с хлебом. Кто мог положить его нам под дверь? Люди умирали с голоду. А нам положили под дверь пять мешков хлеба. Немецкие круглые буханки. Мы глядели на этот хлеб голодными глазами. Но нам не разрешили его есть, опасаясь, что он может быть отравлен.

Наши шефы, женщины, которые все время находились возле нас, решили, что сейчас, когда немцы уже начали отступать, они решили отравить нас. Пока думали, как проверить этот хлеб, мальчишки стащили одну буханку и раздали нам по кусочку. Прошел день, и к вечеру мы только сознались, что ели этот хлеб. Тогда нам разделили по большому куску хлеба и дали с кружкой кипятка. С нами все обошлось благополучно. А вот с нашей грудной девочкой, получился заворот кишок. Она чрез некоторое время умерла. Берта была в таком шоке, что глядя на нее, невозможно было удержать слезы. Нам было страшно за нее. Она, прижав мертвую девочку к груди, плакать не могла, смотрела в одну точку. Раскачивалась и без конца повторяла: «Этого не может быть, она не могла умереть!» Роза Львовна пыталась забрать из рук Берты этот маленький трупик, но Берта не отдавала его. Она положила столько труда, чтоб оживить этого ребенка, когда она его нашла. Почти год она боролась за его жизнь. А теперь, жизнь покинула это маленькое тельце. В то время тысячи таких невинных умирали на каждом шагу. Смерть косила, не разбираясь, но этот ребенок был нам очень близок. И мы так же, как Берта, не могли, не хотели поверить в то, что наша малышка умерла. Берта была очень образованая, добропорядочная. Знала много языков и успела до войны получить высшее образование. Тем не менее, она понимала, что из-за своего увечья она вряд ли заведет семью. И терять этот маленький комочек, который она сейчас к груди прижимала, который составлял ее полное счастье. Хлеб, который нам принесли, оказался для нас спасением, а одной из нас принес смерть. Очень маленькая была эта девочка, и хлеб для нее оказался грубой пищей, для ее маленького, голодного желудка.

Когда начались частые бомбежки, мы были настолько привыкшие, что не обращали внимания, Мы лазили по полям в поисках остатков урожая с прошлого года. Если нам удавалось найти в земле полугнилую картошку, мы это считали за счастье и устраивали себе праздники. Разжигали костер и танцевали вокруг костра, если видели на крыльях самолетов красные звезды. Мы им кричали: «Наши, наши, бей сильней!» Нам казалось, что нас видят и слышат. Но однажды мы убедились, что это не так. Бомба упала совсем рядом, и меня отбросило волной в яму, а сверху оказались убитые, и моя сестра долго искала меня по полю, пока случайно не заметила мои пальцы, которые выглядывали и шевелились. Меня извлекли из ямы, где были трупы.

Мы с сестрой надеялись, что отец у нас живой. И действительно, при ослаблении контроля немцев в рабочем лагере, отцу нашему удалось убежать из лагеря города Николаев. Он нас разыскал. Помню, пришел к нам. Весь оборванный, с длинной бородой, я сидела у него на руках, по бороде у него ползали вши. А он целовал нас и плакал, радуясь тому, что нас нашел. И мы так же были неимоверно рады, что у нас есть отец. Но через несколько дней к нам пришла в гетто женщина. Она вызвала мою сестру, и они направились с моей сестрой к мосту, который был недалеко от нас. Я запросилась идти с ними, но эта женщина сказала, что мне туда нельзя потому, что я маленькая. Через некоторое время сестра вернулась плача. Она мне рассказала, что папу убили. Он лежит на мосту с ранением в живот. Румынский солдат дал очередь из автомата по брюшной полости. И теперь папа лежит на мосту, глаза открыты, как будто смотрит в небо, а эта женщина видела, как это все произошло. «Теперь, – произнесла моя сестра сквозь слезы, – мы круглые сироты". Вскоре детей стали отправлять в Палестину. Нас на пароход не взяли. Документы у нас были потеряны. А пароход, на который нас не посадили, был подорван. Нам наверно было суждено остаться в живых. А вот папа наш не дошел до нас всего пятьдесят метров. И город Балта освободили через три дня после его смерти.

Девятое мая мы встретили, как и многие, со слезами на глазах. Сестра моя очень сильно плакала. Я стала спрашивать свою сестру, почему она плачет, а она мне сквозь слезы ответила, что с этим праздником у нас умерла последняя надежда. Теперь мы знаем, что у нас никого нет на всем белом свете. Мирные дни мы встретили, ели живые, жалкими дистрофиками. Теперь на базе нашего детского гетто в этом же здании организовали детдом. Детей, которые были постарше, стали трудоустраивать в Одессе. Так же и мою сестру должны были услать для устройства. Но она попросилась у директора съездить в Черновцы и поискать родных, возможно, кто и остался в живых. Туда добраться ей директор помог средствами, а на обратный путь у нее денег не было. Она нашла в Черновцах дядю, маминого брата. Он с тремя детьми только вернулся из гетто. Помочь материально он ей не мог. Сестре помогли в еврейском обществе, куда ее надоумили обратиться. На время своего отбытия она попросила присмотреть за мной Берту. Через некоторое время сестра приехала за мной. Моей радости не было предела, когда я вновь увидела свою сестричку около меня.

Теперь мы с ней возвращались в родной город. Приехав к дяде, моя сестра усомнилась в том, правильно ли мы сделали, что забрали меня из детдома города Балта. У меня была дистрофия и туберкулез после гетто. Нужно было лекарство и усиленное питание. Дядя не мог нам дать даже элементарного питания. Он получал хлебные карточки на свою семью из пяти человек, а приходилось ему делить этот ломоть хлеба на семь, а не пять кусочков. Мы с сестрой решили пойти посмотреть, в каком состоянии наш дом. Идти было надо километров пять. Мы пошли пешком.

Наконец мы увидели водокачку, которая стояла, как мы помнили, до войны возле нашего дома. Напротив дома стояла синагога. Теперь мы ее увидели без стекол, темные окна смотрели на нас, как пустые глазницы покойника. Было непривычно видеть синагогу с темными окнами. А нашего дома вообще не было. Вместо него, мы увидели яму, наполненную дождевой водой. Вокруг ямы росли огромные лопухи. Солнце садилось, и дождевая вода в яме от заходящих солнечных лучей сделалась багровой. Словно это отражался символ погибших людей нашего дома. А с пастбища этим вечером медленно потянулось мимо нас стадо коров. Сестра, глядя им вслед, вдруг опустилась на траву и заплакала, приговаривая: «Коровы, животные, имеют свои стойбища, свои жилища, а мы остались бездомные!» Сестра понимала, что она не может сидеть на шее у дяди. Ей было уже шестнадцать лет. И мы решили, что меня устроят в Черновицкий детдом, а сестра будет устраиваться на работу и будет искать жилье. В крайнем случае, в детдоме хоть с питанием будет лучше и с лекарством.

Время было очень тяжелое. На Украине и в Молдавии был страшный голод. По железнодорожной колее с сухих полей бежали мыши, которые не могли найти на поле зерна. А у нас в ту зиму в детдоме пухли ноги с голоду. Маленькую тоненькую пайку хлеба, которую нам давали, тут же за столом могли отобрать старшие ребята. Ябедничать было не принято, могли сделать «темную». Был случай, когда мальчик рассказал про хулиганство главаря, и за это его утопили в колодце. Меня по возможности подкармливала моя сестра. На выходные меня сестра уводила из детдома к дяде.

ЛЮБОЧКА.

Я не приму упреков, если вы мне скажете, что мои рассказы все грустные.

Что прожила, что выпало мне в жизни пережить, о том и вам рассказываю.

Если бы мне встречались в жизни на каждом шагу легкие мгновенья радости, я бы вам о них с удовольствием рассказала. Но такие мгновенья были так немногочисленны, что по счету пальцев одной руки будет много.

Было проявление таланта, который, я не могла осуществить, чтоб дать ему дорогу в жизни. Была яркая, но мгновенная любовь, яркая и короткая, как вспышка молнии. А затем боль, словно жизнь мне поясняла: за все, даденное тебе, нужно рассчитываться. Не требуй от жизни больше, чем тебе предназначено, а то придется отдавать вдвойне. И я безропотно отдавала, за что меня мои родные дети называли «Мазохистом». За это я не обижаюсь на них. Потому что большей радости, чем они сами, у меня не было. А я тем, что безропотно несла свой крест и не боролась с его тяжестью, невольно именно на них перекладывала немало тяжести, так как они были рядом, и им некуда было деваться.

Но мой рассказ не об этом. Я просто хочу вам рассказать о тех страшных временах, которые нам пришлось прожить. И иногда некоторые персонажи или случаи, которые были тогда незабываемы десятилетиями, и нужно сказать, что чем человек становится старше, чем ближе к вечности, тем острее эти воспоминания.

Я постоянно помню...

Голод и тех жадных насекомых, которые постоянно высасывали мою детскую кровь, их было бесчисленное количество. Вот что я сильней всего помню. Да это и не удивительно, потому что когда мне было всего четыре года, рядом со мной на нарах умерла моя мама. А вот в то время, про которое я вам хочу рассказать, мамы давно уже не было. Мы с сестрой в это время были уже в другом, детском гетто. Оно почти ничем не отличалось от того гетто, где мы с сестрой остались на вшивой соломе тех нар, откуда вынесли маму. Здесь были такие же нары, та же вшивая солома. Но здесь нам давали утром и вечером кукурузную похлебку.

Правда, мы, даже в таком возрасте, как я, пятилетние, честно отрабатывали свою похлебку. Рано, утром нас подымали и босиком, в любую погоду, нас выводили из барака. Мы тщательно подметали улицу вокруг госпиталя, где находились раненые фашисты.

После окончания этой работы мы спешили на розыски пищи. Было большой удачей, когда мы находили гнилой помидор, или арбузную корку. Шелуху от картофеля или, что еще большей удачей являлось, это найти кормовую белую свеклу. Она, когда ее спечешь, сладкая. А детям, как известно, всегда хочется сладкое. Поэтому, когда находили такую роскошь, у нас был праздник.

Я только встала с соломы, где пролежала долгое время, некоторое время без сознания. Была высокая температура. Не знаю, каким чудом, как удавалось моей сестричке несколько раз вытаскивать меня с того света. Этот день, когда я первый раз после болезни вышла на промыслы в поисках пищи, возле меня не было моей подруги Любочки. Теперь она болела, мы с ней постоянно были рядом: и на нарах, и на «промыслах», и на работе. Если мы из детского гетто ходили в близлежащее село попрошайничать, на нас уже стали спускать собак. Мы ходили очень часто, наверно, местному населению мы уже надоели или им уже нечего было подавать, а мы все шли и шли просить. Меня с Любой дети постарше отправляли первыми, потому что, завидев большую толпу и более взрослых детей, чем мы, селяне калитку не открывали. А когда подходили мы с Любочкой, мы были очень маленькие, нас больше жалели, и даже собаки нас порой пропускали. Кусочки хлеба, картошку, свеклу, морковь, кукурузу, все мы делили на всех. Когда я лежала больная и со мной рядом лежала Любочка, моя сестра приносила иногда мне кое-что раздобытое ею из еды, я всегда делилась с Любой. А сегодня мы ушли в дальнее село, потому что мы ближние села уже, можно сказать, «обобрали», нам здесь уже ничего не подавали. А сегодня мы были рады, что нам кое-что перепало. Я торопилась в гетто, неся в лопуховом листке кусочек хлеба и небольшую, сваренную в мундире картофелину. Я бы давно съела содержимое в этом лопуховом листе. Но торопилась отнести Любе, подумав о том, что могу обрадовать ее своим приношением.

Переступив порог нашего барака, я вдруг обнаружила, что на соломе, где лежала Люба ее нет. Я подошла к одной из более взрослых девушек, которых угоняли на полевые работы. Была осень, уже темнело, и эта девушка сейчас оказалась в бараке. Я спросила ее, где Люба? «Ее больше нет, – ответила мне девушка. – Она умерла!» Я утром, покидая барак, сказала Любе, чтоб она дожидалась, я все равно что-нибудь принесу. Я смотрела на этот кусочек хлеба, картофелину, а во рту была такая горечь, что я поняла, как бы мне ни хотелось, я это съесть не смогу. Я протянула этот лист лопуха с приношением, который предназначался Любе, этой девушке, выбежала из барака и разрыдалась.

К тому времени, пятилетнего возраста, я уже много смертей видела, но смерть Любы я тогда пережила очень трудно. Хорошо, что в то время возле меня была моя сестричка. Она не только спасала меня от голода, она усыпляла мою детскую психику, всегда успокаивала меня. Тем не менее, я недавно в свои восемьдесят лет услышала от своего сына: «Ты, всегда сердясь на нас, говорила: «Вы не слушаете меня, а мне так тяжело приходилось без родителей. Ты, любила нас, но чаще обижалась и давила на нас, из-за той прошлой обиды, которую тебе пришлось пережить.» Да, жизнь даром не проходит, она берет свои долги...

По возвращении из гетто и...

Рассказ Полины

Убедившись, что наш дом безнадежно разрушен, мы отправились назад, к дяде в Черновцы. Сестра со слезами на глазах пыталась объяснить мне, что жить у него нам невозможно. Наступил самый тяжелый послевоенный год: голодный сорок седьмой...

Мыши убегали с сухих полей, где не находили хлебного зернышка. Поезда буквально буксовали: рельсы были завалены мышиными тушками, а люди пухли с голоду. Дяде приходилось делить хлебные карточки, полученные на его семью, еще и на нас. Изредка удавалось раздобыть немного кукурузной муки или картошки. Меня же надо было лечить от развивающегося после гетто туберкулеза.

Малка вообще стала сомневаться, правильно ли она сделала, забрав меня из Балты. Там в детском доме начали давать самым ослабленным дополнительное питание: ломоть хлеба, намазанный настоящим сливочным маслом и посыпанный сахаром. А у меня, кроме туберкулеза, была еще и дистрофия, и больной желудок.

Сестре было уже 16, она стыдилась, что мы оказались у родственников на иждивении, поэтому она устроилась работать на токарно-шлифовальный станок обтачивать пластмассовые ручки и расчески. У этого станка она стала падать в голодные обмороки. Меня же решили отдать в Черновицкий спецдетдом. Конечно, было страшно расставаться с сестрой. Но она успокаивала, что никогда меня не оставит, а по субботам будет меня забирать к дяде.

Детский дом располагался в угрюмом сером здании, огороженном таким же неприветливым каменным забором с замыкающимися воротами. Нас сразу же предупредили: кто попытается уйти без разрешения, будет наказан. Я видела, что дети любят залезать на забор в полметра шириной, чтобы наблюдать жизнь внешнего мира. Ну а мы – дети, вернувшиеся из гетто, были слишком слабы, чтобы последовать их примеру. Мы также отличались внешне от остальных ребят: желтая кожа, присохшая к костям. Мы сутулились, втягивали голову в плечи, словно стремились вжаться в стену, чтоб лишний раз не получить затрещину от старших воспитанников.

А дети там были разные. Одних привезли родственники из села, чтобы они пережили здесь голодное время. Были и те, кого сняли с поезда, где они пытались воровать. Поэтому в таком окружении зевать за столом было опасно: стащат пайку хлеба моментально, и придется выхлебывать пустую баланду, где картошку найти было непросто. А ябедничать нельзя – сделают «темную»! Накроют одеялом и так отлупят, что не встанешь...

Был такой случай. Новенький мальчишка, молдаванин, пожаловался воспитателю на главаря этих отморозков. За это его бросили в колодец и утопили. А сказали, естественно, что он упал сам.

В спальнях было очень холодно, поэтому мы, малыши, спали по двое, чтобы накрываться двумя одеялами – все же теплее. А наши пустые кровати ночью занимали старшие ребята, которым было лет по 14-15, с двумя взрослыми девочками. Нам было очень страшно, когда это все происходило на наших глазах.

Да могли еще и зло подшутить над нами: налить сонному малышу в ухо воду, закрутить бумажку между пальцев ног и поджечь ее.

Однажды ночью мы проснулись от крика, а высунутся из-под одеяла боялись, так как спали, укрывшись с головой. Кстати, эта детская привычка осталась у меня до сих пор. Утром увидели, что две девушки понесли в туалет стирать окровавленную простыню. А в нашей спальне появилась новенькая из старшей группы – Галя Чаплина. У нее на коленях мы увидели цветные карандаши, что было в то время целое богатство. Возле нее появился главарь детдомовской шайки Гришка Раскатов. Кроме карандашей он выкладывал ей на колени хлеб, орехи, конфеты. Он успел вернуться с базара, куда каждый день мальчишки уходили воровать. Нас разбирало любопытство, но лишь мы просунулись в спальне, нас оттуда выгнали.

Когда Гришка ушел, и мы вернулись в спальню, то увидели, что Галя все еще сидит, отупевшая, на кровати и жует хлеб с конфетами. Мы стали расспрашивать, не боится ли она этих отморозков, и за что ей привалило такое богатство. И она ответила, что уже не боится, а больно было только, когда Гришка «это» сделал с ней первый раз...

Нам тогда было по 7-8 лет, и мы, конечно, не понимали, что это такое творится в нашей спальне. Так Харытя Рингер, 11-летняя девочка, объяснила, что такое происходит здесь ночью, чем занимаются старшие, назвав это откровенным блатным грубым словом. И еще рассказала, что сама она очень боится, как бы однажды ночью и с ней «это» не сделали. Поэтому она ложилась спать между нами, самыми маленькими, на кровати, которые мы сдвигали вместе в угол, подальше от свободных коек.

У каждого ребенка здесь была своя невеселая история. Про Галю, которую мы прозвали «цветные карандаши», мы узнали, что ее родители погибли в своем доме, который подожгли немцы, а она спаслась потому, что в тот момент находилась у бабушки на другом конце села. Старенькая бабушка после войны отвезла Галю в Черновцы к своей бездетной дочери. Та торговала чем-то на базаре, а ночью в ее доме собирались подозрительные люди, пили, ругались. Девочке было довольно страшно там спать. А однажды какой-то дядька, которого называли «главный», предложил ее тетке продать ему племянницу. На следующий день тетка решила отдать девочку в детский дом, где ее ждал холод, голод, разврат...

Были там и глухие дети, которым приходилось особенно несладко. Мы с ними объяснялись жестами. Помню девочку Олю, совсем слепую рыжую красавицу, которая была старше меня на несколько лет. Много было жестокости со стороны воспитанников детдома к таким ребятам. Кто-то был жесток по глупости, кто-то просто подражал им, не задумываясь. Любили, например, отправлять слепого ребенка в другую сторону. Так однажды Олю привела к уличному туалету девчонка и сказала, что под ногами у нее – сухая груша, тогда как это был просто кусок... дерьма. Поскольку она всегда была еще голоднее нас, ведь у нее, скорее всего, за обедом воровали ее хлеб, Оля жадно схватила его и потащила в рот. Еле я успела предупредить ее, не дав поиздеваться над ней до конца. Та дрянная девчонка, увидев, что я вступилась за слепую, полезла ко мне драться, а она была старше и крупнее меня. К счастью, поблизости находились девочки из старшей группы, и они не дали меня в обиду. С тех пор я стала охранять Олю, всегда была рядом с ней. Однажды подвела ее к лошади, на которой нам привозили продукты. Оля была так рада: гладила ее, прижималась к ней лицом. А потом привела к ней собаку, которая стала узнавать девочку: как только Оля выходила во двор, собака была тут как тут и не отходила от нее. Иногда она поворачивалась к солнцу и говорила: «Я чувствую солнце, но не вижу его, совсем не вижу». Было страшно смотреть на ее доброе, вдохновенное лицо с совершенно слепыми глазами. Но вскоре открыли детдом для слепых детей, и Олю перевели туда. Но нам еще довелось встретиться с ней. Как-то детей из этого детского дома привели к нам, чтобы они дали нам концерт. Оля оказалась очень музыкальной девушкой. Только она зашла во двор, сразу сказала, что чувствует, что я здесь. Их муз.работник удивилась, как она может знать. На что Оля ответила: «Если Поля будет где-то рядом, я сразу это почувствую». Мы были очень рады этой встрече.

Еще помню, что за углом нашего «дома» часто стояла какая-то женщина, которая тайком меняла наши хлебные пайки на стакан семечек. Сначала это был обычный стакан, и нам казалось, что это гораздо больше и лучше вязкого, как глина, черного хлеба. Но женщина день ото дня уменьшала свой стакан, так что в конце концов у нас на ладошке оказывалась лишь маленькая горсточка, мы чуть не плакали, но продолжали менять.

У Володи Исаенко, попавшего к нам из Ленинграда, и еще у одной девочки начали пухнуть от голода ноги. А меня подкармливала сестра. Малка ушла от дяди, стесняясь сидеть у него на шее, и стала работать на станке. Надо еще было платить за жилье, питаться, чтобы не упасть от голода на работе, кроме того, мы были босые и голые. Так вот, по совету людей, она решила рискнуть и заняться торговлей. Заняла немного денег и для начала купила канистру постного масла.

Приходилось ей нелегко. Ослабевшей девушке таскать канистры, прятаться от милиции, убегать, когда грозила облава. Малка снимала угол возле самого базара. Это значило: спать на полу, на матрасе там, где разрешит хозяйка, пользоваться чайником и туалетом во дворе. Так устраивались жить многие женщины.

Вскоре сестре удалось вернуть долг. Она зарабатывала на картошку с постным маслом и кусочек хлеба. Если ей удавалось достать два кусочка, то вечером она прибегала ко мне и приносила теплую картошку с хлебом. И откуда у нее хватало сил?! Думаю, что без помощи Б-га, мы бы не спаслись. Ведь то, чем занялась тогда сестра, называлась спекуляцией, за что можно было загреметь в тюрьму. Нелегко и опасно было убегать с тяжелым бидоном, но Малка приноровилась перебрасывать его через забор, а потом спокойно проходить мимо милиционеров. К несчастью, один молодой участковый «положил глаз» на симпатичную, светловолосую, чернобровую, с чудесной фигурой девушку (сестре было без малого 17 лет).

Нелегко ей было этим запретным промыслом добывать для нас хлеб насущный. И однажды она попалась с поличным. Тот милиционер, что преследовал ее, повел Малку к себе в отделение. Она расплакалась, просила простить ее и отпустить. «Ну, а если отпущу – чем будешь расплачиваться?» Она еще сильнее стала плакать, объясняя, что, если ее посадят, то маленькая сестренка в детдоме умрет от голода и туберкулеза, ведь мы остались сиротами после войны. Она просила его вспомнить Б-га, подумать о том, что, может, и у него есть маленькая сестренка.

Парень задумался, закрыл ее в своей дежурке и ушел. Так и просидела она голодная там целый день. Только вечером он пришел и с порога начал: «Ишь, какая умная, о Б-ге заговорила, о совести! А о том, что закон нарушаешь – ни разу не вспомнила!» Потом опять завел разговор о плате. Объяснил, что он ее от облавы на целый день спрятал. «Сегодня четыре человека, таких, как ты, подальше увезли».

И тогда Малка стала, плача, объяснять ему, что она вытерпела уже немало, что ни голод, ни тюрьма ей так не страшны, как позор... Потом сказала, что сегодня, 23 декабря, ей исполнилось 17 лет, что она должна была отоварить свою хлебную карточку, забрать сестричку из детдома, чтобы вместе попить чаю. Услышав все это, участковый улыбнулся и сказал: «Меня зовут Алексей, давай я на дежурной машине заберу твою сестру домой, ведь уже темно». Малка ушам своим не поверила. Но когда Алексей спросил, куда ее везти, назвала адрес дяди. Не только потому, что устыдилась своего убогого жилища, но и не хотела, чтобы он узнал, где она живет. Дядя, как все евреи, хорошо напуганный за время войны и немцами, и своими тоже, увидев нас с милиционером, переменился в лице, побледнел. Алексей же улыбнулся, успокоил дядю, объяснив, что принял приглашение зайти на чай. Дядя развернул полотенце и стал резать хлеб, прикидывая, сколько же кусочков надо на нашу компанию. Алексей, мгновенно оценив ситуацию, произнес: «Подождите, не пейте чай без меня, я на минутку!» Действительно, вернулся он быстро и выложил на стол буханку, банку повидла и конфеты. Я смотрела на это богатство и глазам своим не верила. Мы молча пили чай. Этот день рождения Малки запомнился навсегда! Когда Алексей ушел, дядя стал поздравлять ее на идиш, пожелав нам всем дожить до лучших времен. Сестра опять, плача, рассказала дяде, что пережила за этот день, волновалась, как он обойдется с ней в дальнейшем, а главное, как она сможет поддерживать меня. Это всегда была главная ее забота. Хорошо, что наш дядя разбирался в людях и смог успокоить сестру, сказав, чтобы не боялась она Алексея, что он ее не обидит и никому обидеть не даст. «Ты ведь ему честно сказала, что сирота, что по плохому пути пойти не можешь». И дядя оказался прав. После этого, обходя свой участок, проверяя базар, Алексей делал вид, что не видит сестру, а если готовилась облава, – старался ее предупредить. Встречая же на улице, справлялся о делах и обо мне.

Но как же долго тянулась эта тяжелая зима! Наконец, пришла весна, и мы, ослабленные дети, стали забираться на забор и оглядывать внешний мир. Первое, что нам бросилось в глаза – идущие с мамами дети. Зависть и боль жгла сердце, если мы видели, как мама наклоняется и целует своего малыша. Мы обзывали таких ребят «домашники», а сами думали, лучше бы нам не видеть чужой материнской ласки. А нас, когда мы выходили из стен своего приюта –одинаково плохо одетые – сторонились и говорили: «это детдомовцы!» Такое клеймо очень долго лежало на мне, когда меня потом отправили в ремесленное училище, где еще три года пришлось ходить в форме и солдатских ботинках...

Голод еще долго мучил нас, поэтому мы обрывали недозревшие фрукты у соседей, выкапывали на чужих огородах корни хрена. Однажды так его наелись, что покраснели глаза и в животе начало жечь. Пошли жаловаться нашему воспитателю Марии Васильевне. Сначала она стала ругать, а потом сама заплакала, сказав, что понимает, как мы были голодны... Вообще, мы эту женщину очень любили, играли в дочки-матери, а маму изображали в виде Марии Васильевны, потому что каждому хотелось иметь такую вот маму, как она. Мы тогда, конечно, ей обещали, что больше не будем есть хрен, но голод был сильнее нашей решимости. Наконец, той же весной к нам прислали завучем мужчину. Мы услышали как-то разговор воспитательниц и узнали, что Александр Аронович – бывший воспитанник самого Макаренко – директора знаменитой детской колонии малолетних преступников, выпустившей немало хороших людей, перевоспитанных там. Мария Васильевна надеялась, что, если это так, то и у нас в детдоме восстановится порядок. Действительно, тех старших «базарников», как их называли за воровство на рынках, тех, кто лишал нас хлеба в столовой и безобразничал ночью в спальне, отправили в рабочую колонию, а те, кто был у них «шестерками», присмирели. Больше никто не врывался ночью в нашу комнату, за обедом хлеб спокойно лежал рядом с тарелкой. Мы слышали, как мальчишки говорили про нашего нового завуча: «Попробуй ему не подчиниться, вот Гришка по зубам получил!» Из кабинета Александра Ароновича мальчишки, вызванные к нему, выходили присмиревшие. Самое большое ругательство у него было: «Чертова кукла!» Казалось, что он тебя видит насквозь, когда произносил эти слова, глядя прямо в глаза. Но зато, сколько нового и интересного узнали мы от этого израненного офицера запаса, бывшего учителя истории. Обо всем на свете он умел рассказывать нам так, что помнили мы это всю жизнь. Я счастлива, что мне выпала удача быть в числе воспитанников этого талантливого воспитателя. Когда для таких, как наш детдом, организовали спецпрофучилище, А.А. перешел работать туда, таким образом, я осталась его подопечной вплоть до юношеского возраста.

Новый завуч быстро навел порядок у нас, а потом выследил ту женщину, у которой мы меняли хлеб на семечки. Взяв ее за шиворот, провел через наш двор, приговаривая: «Я тебе, дрянь такая, покажу, как моих детей обманывать!» Самым важным для нас оказалось то, что он назвал нас «своими детьми!» Эти слова мы потом передавали друг другу, ведь так хотелось чувствовать себя нужными кому-то, быть чьими-то!

Осень того года не забудется никогда. Впервые мы увидели, зайдя в столовую, на столах хлеб, лежавший на подносах большими горками. Трудно было поверить такому счастью: не сиротская пайка рядом с тарелкой, а целая гора! Мария Васильевна, улыбаясь, говорила, что с этих пор мы можем есть хлеб, кто сколько хочет – голода больше не будет! И сам заведующий, и медсестра старались сделать все возможное для нашего оздоровления. Как-то выхлопотали для нас поездку в сельскую местность. Поехали мы на поезде на пасеку, принадлежавшую одному деревенскому детдому. Долго шли через густой лес, по совету воспитательницы сорвали себе огромные лопухи, чтобы укрыть голову от солнца, когда окажемся на открытой местности. А день был жаркий. Подвода, которую обещали нам выслать, не появилась, мы, конечно, устали, пока добирались до места, и только тут увидели выехавшую из детдома подводу. Не успели мы расположиться во дворе на траве, как в нас полетели комья грязи и камни, а вдогонку крики на украинском языке: «Геть отсюда, жидовня!» Наша воспитательница стала кричать, звать на помощь, пыталась заслонить нас, и сама получила камнем в голову. Появившийся директор распорядился садиться на подводу и уезжать обратно на железнодорожную станцию, так как он ничего сделать не может, а он опасается, что могут быть раненые. Тогда Александр Аронович услышал про все это, то со слезами на глазах, только повторял: «Как же это так?! Я ведь на фронте защищал детей всех национальностей, а здесь такое…!»

Таким вот горьким медом обернулась неудавшаяся оздоровительная поездка, где мы впервые почувствовали враждебное отношение к себе таких же, как мы, сирот.

Мирная жизнь постепенно стала чувствоваться прежде всего сытой жизнью, восстановлением разрухи. Только вот синагогу – огромное здание посреди города – наоборот взрывали. Говорили, что семь раз подкладывали взрывчатку, а оно от взрыва поднималось в воздух и опять возвращалось на свое место. В домах вокруг окна заклеивали, словно в войну, а оно и до сих пор стоит. Синагогу восстановить в нем не разрешили, а устроили кинотеатр. Только в 1994 году, когда я уезжала в Израиль, увидела на стене мемориальную доску, которая свидетельствовала, что здание некогда принадлежало синагоге. Значит, не стерлась на земле память о Божьем храме!

Я безмерно благодарна всем тем людям, для которых работа в нашем детском доме была частью их жизни, которой они отдавали свою душу. Музыкой с нами занимался пианист Исаак Абрамович Шапиро. По возрасту этот человек годился нам в дедушки, тем не мене у него хватало сил не только разучивать с нами обязательный в те времена гимн страны, но и красивые песни, которые нам нравились, рассказывать нам о композиторах, готовить наших солистов на областные олимпиады и побеждать там.

В моем духовном развитии большую роль сыграл и мой дядя – мамин брат, единственный оставшийся в живых наш родственник. Человек он был добрый, спокойный, и, как моя мама, любил петь и пел хорошо. Вообще дядя любил искусство, музыку. Не только послевоенные песни я услышала от него, но и те, что пела раньше мама. Часто отстукивая рукой ритм по спинке стула, пел вальсы. Пел громко, с чувством, глядя на нас восторженными глазами, приговаривая: «Дети, пойте! Радуйтесь! Радуйтесь, что остались живы! Радуйтесь, что мы сидим с вами вместе, что можем съесть сейчас кусок черного хлеба! Радуйтесь, что за окном мирное небо, и не надо бояться за жизнь близких!» Он пел мелодию за мелодией, потом вскакивал, хватал кого-нибудь из нас и начинал кружить по комнате в танце. Я этого никогда не забуду, как он вытаскивал в круг одного за другим, и требовал, чтобы мы радовались и благодарили господа, что нам дарована жизнь. Каких только песен я ни слышала от него, а он продолжал нас веселить, вселяя в нас свой оптимизм.

Через какое-то время дядя устроился работать в еврейский театр рабочим и дворником. Он был уже немолод и не очень здоров, но вставал затемно и шел с ломом скалывать лед перед театром. И всегда в нем чувствовался оптимизм и любовь к людям. Я надеюсь, что переняла от него эти качества, а еще сохранила свое еврейство, хотя лишилась так рано родителей. А однажды, когда меня взяли к дяде «на побывку», меня ожидал сюрприз: дядя объявил, что он проведет нас по контрамаркам в театр на спектакль «Блуждающие звезды» по Шолом-Алейхему. Мне повязали розовый бант на шею (сделанный из тетиного шарфика), надели белый берет вместо детдомовской шапки с ушками. «Посмотри в зеркало! Театр – это праздник!» – сказал дядя. Я осталась довольна своим видом, и мы отправились в театр.

В зале погас свет, и зазвучала грустная мелодия, которую заиграли скрипки. Впервые я слышала настоящую музыку, которая проникла в мое маленькое сердечко. А когда зажглись огни маленького еврейского местечка, – я уже была там, а не в театральном зале. А вот и девочка Рейзел с узелочком в руках убегает из дому, послушная зову таланта, которым наградил ее Б-г! С шумом двигались по сцене артисты, и мне казалось, что это совсем не сцена, а реальная жизнь, в которой Рейзл – это я, разлученная с любимым, пою песню. Счастливую и заплаканную, дядя вывел меня из чудесного сна. Мы возвращались домой по вечерней улице, и я говорила, что когда вырасту, то обязательно стану артисткой!

Очевидно, дядя выбрал именно меня из всей семьи как родственную ему душу, с таким же эмоциональным характером, как у него. Поскольку он старался находить какие-то работы везде, где только можно было заработать на кусок хлеба, он что-то делал и в филармонии. Так у него появилась возможность повести меня как-то и на концерт. Выступала знаменитая в то время еврейская певица Сиди Таль. Я не могла удержаться от слез, слушая песни, напомнившие мне мое тяжелое детство, когда я была рядом с мамой. А когда она стала декламировать знаменитый рассказ Шолом-Алейхема «Мальчик Мотл», и я услышала слова героя: «Мне хорошо, – я сирота!», то мне казалось, что лучше меня никто в зале этого не понимает. На обратном пути с концерта дядя заметил, что я грустная, что меня прошибла слеза, и стал рассказывать мне об Эршале Острополере. И мы оба начали смеяться. Вот такой он был чуткий человек, находивший со своей осиротевшей племянницей много общего. Я уже тогда понимала, что это счастье, что у меня есть моя сестра и такой дядя!

Однажды писатель, чье имя мне не хочется называть, спросил меня, а какие достижения были у детей нашего детского дома? Я с гордостью ответила: «Они стали людьми!» Конечно, как и в каждой семье, одни стали лучше, другие похуже.

Я не стала артисткой, но зато не стала и воровкой. К сожалению, голод заставлял многих детдомовцев приобретать эту дурную «привычку».

Помню такой эпизод. Как-то перед обедом, когда уже был слышен звон раскладываемых в столовой ложек, а голодный червячок особенно интенсивно начинал сосать наши маленькие желудки, меня встретил в темном коридоре высокий мальчик и дал мне целых два куска хлеба! Не такого, как нам давали в столовой — вязкого, будто глина, с тянущимися паутинками на разломе, а необыкновенно вкусного, как мне показалось тогда. От голода я проглотила его моментально, не успев даже насладиться вкусом нормального хлеба. А Юра, так звали этого мальчика, сказал, что завтра пойдем добывать такой хлеб вместе. Это было еще в голодное время.

На следующее утро он зашел к нам в спальню за мной, а я совсем забыла о его словах. Он велел мне быстро одеваться и идти к перелазу, к тому месту, где было проще преодолеть забор детдома. Мне было неполных восемь лет, но роста я была очень маленького, поэтому Юре пришлось поднять и посадить меня на стену. На улице нас уже ждал Данилка Ковальчук. Мы отправились в сторону базара. По дороге Юра инструктировал меня, как себя вести. «Сначала, – говорил он, – на базар не входи, а сядь за забором, сиди и не показывайся, пока я тебя не позову. Войдешь, когда народу будет побольше, найдешь меня и тогда не спускай с меня глаз. Увидишь, что я взял хлеб и побежал, — кричи, визжи и показывай в противоположную от меня сторону: «Вот он, вот он побежал!» А потом, не спеша, выходи с базара. Смотри не перепутай! – напутствовал он меня». Я долго сидела под забором, когда стало мне холодно, начала прохаживаться. Вскоре Юра пришел за мной и велел быть подальше от него, гулять между забором и прилавками, там, где люди сидят к нам спиной. Продавцы расстелили кто полотенце, кто просто белую ткань, а на них резали хлеб толстыми пайками. Юрка долго крутился и кружился вдоль прилавков, пока одна из бабок, сидевшая с краю, не отвлеклась на разговор с соседкой. Юра в одно мгновение схватил полотенце с хлебом и бросился в толпу. А я стала кричать, показывая на него пальцем: «Вот, вот он!» Но Юрка уже давно передал хлеб Данилке, и теперь пустой быстро шел к воротам. Поскольку я этого не видела, то продолжала кричать и показывать на него пальцем, пока он не скрылся из виду. Выйдя с базара, я увидела, что к Юре пристал какой-то дядька, держа его за руку и за грудки. Услышав, что мужчина кричит мальчику: «Это ты! Тебя видели!» – я взяла Юру за руку и, заплакав, сказала: «Это мой брат, мы тетю потеряли!» Мужик, видно, решил, что обознался, отпустил его, и мы отправились в обратный путь. Вскоре увидели Данилку, который не дождавшись нас, уже жевал хлеб. Юрка дал мне два куска хлеба, а затем спросил: «Хватило?» А после отвесил оплеуху: «Это тебе добавка! Чтоб помнила, куда надо пальцем показывать, недотепа!» А когда мы уже перелезали через наш детдомовский забор, потеплел и объяснил: «Черт меня дернул взять для подстраховки такую легкую, как пушинка и бестолковую, как пень! Больше я тебя с собой не возьму!» Мне было обидно, значит, я больше не смогу ждать ниоткуда дополнительного кусочка хлеба. Удивительно, но иногда Юра приносил мне кусок хлеба, объясняя удивленному Данилке, что все же я его выручила, мол, бестолковая, но не предательница. А на базар он стал брать вместо меня Любу Шадрину, которая мне потом передавала: «Юра сказал, что ты не плохая, но бестолковая». Так, благодаря своей «бестолковости», я не стала ученицей-воровкой, а ведь могло быть иначе... Когда я позже рассказала об этом случае сестричке, она сочла, что это Б-г нас спасает и оберегает от плохих дел. А мои способности проявились в музыке: у меня был хороший слух, я могла петь все те песни, которые мы учили на хоре, и те, что я слышала от Сиди Таль, и вообще, то, что пришлось слушать. Еще обладала природной гибкостью, без труда делала мостик, садилась на шпагат и т.п. Никто меня этому не учил, просто смотрела, как делают другие, и начинала подражать. А когда в детском доме появился Владимир Иванович Новиков – акробат из цирка, и организовал кружок акробатов-эксцентриков, то меня он сделал солисткой.

Мальчики работали на китайском столе, а я делала разные акробатические фигуры у него на руках. Вскоре Владимир Иванович выпустил меня на олимпиаду. Я и еще одна девочка из 7-го детдома заняли первые места. Тогда нас решили отправить в Киев в детский дом для одаренных детей. Отвозила нас в столицу пионервожатая Нина Михайловна Цыганкова. Там нас долго водили по каким-то комиссиям, затем поместили в изолятор, а наша провожающая возвратилась назад. Мы с Соней Руснак, оставшись одни, решили убежать. Уж не помню, что нам так не понравилось, может, просто все казалось чужим. Так в тамбуре, зайцами, добрались мы до Черновиц. Добрались-то, добрались, а зайти в детдом – боялись. Мы залезли с Соней на нашу «китайскую стену», где нас и увидели ребята. Они вынесли нам хлеба, которого уже давали вдоволь, а мы, конечно, хорошо проголодались. Так мы сидели, жевали хлеб, а спуститься во двор было боязно. Продолжалось это до тех пор, пока нас не увидела директор. Она завела нас в кабинет, долго ругала, потом объяснила, что мы еще пожалеем об этом. Но из детдома меня больше не отсылали, а Соню вернули в ее детдом, который был рядом с нашим.

Однако, на этом моя связь с искусством не прервалась. Вскоре к дяде приехал родственник (брат жены) – дядя Володя Нудельман. Он отбывал срок где-то на Севере, с 1938 года. Кроме того, что после заключения не разрешалось селиться в больших городах (а он был из Москвы), его жена не разрешала ему встретиться с единственным сыном. И вот видя, что у меня проявился талант, а заботиться обо мне некому, он повел меня в платную балетную школу и записал к лучшему педагогу Елене Николаевне Голдовской. Дядя Володя следил за моими успехами, хотя честно сказать, особенных успехов не было, и оплачивал мою учебу. Он говорил, что даже если балерины из меня не получится, то, по крайней мере, не буду сутулой. А я еще долго ходила ссутулившись, придавленная страхом, оставшимся после войны. Он очень хорошо ко мне относился и заботился, очевидно, это как-то заменяло ему заботу о его родном ребенке. Ну а мне снова не повезло: дядю Володю вскоре снова посадили, все происходило еще при Сталине, и мои занятия балетом стало некому оплачивать.

А между тем мы росли и менялись. Наши старшие детдомовки... весной расцвели: налились и порозовели щечки, оформились фигурки. И настала пора отправлять их – окрепших, подросших, похорошевших – в ремесленное училище. Мы – младшие девочки –смотрели на них с завистью и грустью от предстоявшего расставания. Хоть мы и не знали, что их там ожидает, но так хотелось уже снять «детдомовскую шкуру», которая вызывала у окружающих презрительные взгляды.

Самое обидное было, что в новое спецремесленное училище переходил работать Александр Аронович. Мы боялись, что в детдоме возобновятся все те безобразия, которые были до него. Мы ведь уже были достаточно большие девочки, многое понимали, и оттого нам было особенно страшно оставаться без нашего любимого, справедливого и строгого воспитателя, обеспечивавшего нам спокойную жизнь.

Теперь мы оставались в детдоме «за старших». Место директора заняла Вера Иосифовна Глебова –полковник мед. службы. Она была строга, хотя ее строгость была больше показной. Она не вникала в то, что творится между детьми. Она договорилась с воинской частью, куда отправляла десяток мальчишек играть в молодежном оркестре. Каждый праздник этот оркестр сопровождал нашу детдомовскую колонну на парад. А что касается девочек, то изредка мы по очереди ходили в колонне сбоку, одетые санитарками: в белых косынках и с белыми сумками с красным крестом. Остальные же девочки оставались делать «генеральную уборку» в корпусах. Уборщиц у нас не было, а после девочек Вера Иосифовна проверяла, проводя по полу медицинской ваткой. Все должно было быть идеально чисто – и стены, и столы со стульями. Мы чуть не плакали, когда она посылала нас за ватой к медсестре, тете Наташе. А та многозначительно говорила: «Полковник велела – значит, так надо!»

Однажды на седьмое ноября, когда все, кроме мальчишек, наказанных за плохое поведение, ушли на парад, я осталась делать уборку. Мне достался самый крайний корпус, где жили мальчики. Убираясь там, обнаружила следы рвоты с запахом алкоголя. Раньше я краем уха слышала, что один из мальчиков накануне пришел поздно вечером пьяный... Вот мне и пришлось убирать эту гадость.

Я понимала, что у нас ябедничать опасно – можно за это поплатиться! Поэтому продолжала убирать эту комнату, потом стала мыть крашеные панели. Неожиданно туда ворвались человек пять мальчишек, они нагло глядели на меня. Я догадалась по усмешкам и злым шуткам, что они задумали сотворить со мной. Не дожидаясь этого, я вскочила на подоконник, это было на третьем этаже, здание было старой постройки, достаточно высокое, но я об этом в то время не думала. Мне было страшно, противно и обидно. Это же были мои детдомовские ребята! Я крикнула с подоконника, что кто ко мне подойдет, я прыгну. Угроза подействовала, и они молча покинули корпус. После этого я сдвинула все койки, подперев ими дверь, и не выходила, пока воспитатель не пришла звать меня на обед. Она увидела баррикаду, и, очевидно, о чем-то догадалась. Я сказала, что больше сюда убирать не пойду, если даже меня за это из детдома выгонять будут! А про себя решила, лучше уйду в ремесленное училище. Для того, чтобы поступить туда, мне нужны были документы. А свидетельства о рождении мое и моей сестры были потеряны при перемещении из одного гетто в другое. Была только справка из красного креста, по которой я ездила в Киев. Я тогда видела, как ее укладывали, вместе с характеристикой из дома народного творчества, отправляя меня в детдом одаренных детей. Но когда старших девочек, у которых также не было документов, повели для определения возраста к судмедэксперту, я тоже увязалась за ними. Я была среди них самая маленькая. Увидев меня, мед эксперты не хотели мне давать метрическую, где было бы написано четырнадцать лет, как я у них просила. Они заявили, что мне не больше одиннадцати, хотя в справке из красного креста было написано: двенадцать. Я расплакалась и сказала, что тогда я все равно, из детдома убегу, потому что там мальчики безобразно себя ведут, я там находиться больше не буду. Там, в комиссии, был пожилой врач. Он успокоил меня и выписал справку, по которой мой возраст соответствовал тому, что меня можно отправить в училище. Так я рассталась с детским домом, который был для нас родным домом. Мы часто навещали его, если была какая-нибудь обида, несправедливость. Там была наша Мария Васильевна, которую мы, маленькие, называли мамой, потому что она по-матерински к нам относилась, и мы всегда это помнили.

Там была наша Мила Игнатьевна, которая нас приучила читать, привила любовь к книжке настолько, что мы без этого уже обойтись не могли. И за это мы ей также были благодарны.

Там была Полина Ароновна, которая просиживала со мной час, растолковывая мне упущенные уроки по болезни. Там была наша любимая медсестра, тетя Наташа, которая со слезами на глазах, упрашивала нас в голодовку пить рыбий жир, спасая нас от дистрофии.

И другая тетя Наташа, повариха, которая учила нас экономно чистить картошку, и тут же втихаря подкармливала нас, самых слабеньких. Для нас все это было важно. Было дорогим воспоминанием нашего общего дома.

Потом постепенно мы привыкли к училищу, и там оказались порядочные люди, относившиеся к нам по-доброму.

О жизни в училище я расскажу дальше в главе, названной мной «Женский монастырь». Но сначала я хочу еще рассказать о самом дорогом для меня человеке – моей сестре Малке. Она еще долго оставалась жить в том самом «углу» около базара. Но пришло время, и она расцвела. Кто мог позаботиться о сироте, чтобы выдать ее хорошо замуж в порядочную семью. Я помню ее в голубом платье с ромашками, со светлыми распущенными волосами. Мне говорили: «Это твоя сестра? Какая она красивая! Познакомь!» Однажды у нее появился кавалер, парень по имени Давид. Его родители жили в районе. И вместо того, чтобы привезти их в город и познакомить со своей девушкой, он предложил Малке поехать к ним в село и предстать перед родителями. Это показалось ей неприемлемым: вроде как она сама поедет свататься к нему! И хотя чувства у них были взаимными, гордость пересилила, Малка перестала с ним встречаться.

А тут вскоре к ней подослали сваху. Это сделал один из троих братьев – Моня. Он был лидером в семье, и взял на себя заботу о двух братьях. Младшего надо было выучить, дать ему в руки профессию, а среднего – женить. Этот средний брат Арон – скромный, застенчивый человек, стал очень замкнутым в результате полученной на работе травмы: в эвакуации он работал на буровой вышке, где произошла авария. Из больницы, куда Арон попал контуженный, он вышел совершенно лысым, с расшатанными нервами. После этого он, очевидно, стыдясь своих болезней, не заводил никаких знакомств с девушками. Инициативу взял в свои руки старший брат; который увидев, как Малка ловко промышляла на базаре, пытаясь заработать на кусок хлеба, решил, что она – подходящая кандидатура для его брата. Так около Малки и появилась сваха. Долго женщине пришлось уговаривать мою сестру, которая переживала разлуку с Давидом. Уговаривать, объясняя, что послевоенное время – тяжелое для всех, и для молодых девушек тоже, что на одного парня сейчас приходится по девять невест, что время быстротечно, что хватит ей уже валяться на полу в чужом доме и тому подобное. Обещала, что Малку хорошо примут в семье, а также не оставят заботами и меня, ее сестричку, ведь мысль о моей судьбе никогда не оставляла Малку. В конце концов, встреча с женихом состоялась. Малка увидела только стыдливую улыбку, но не единого слова от него не услышала. Зато Моня – старший брат и шутил, и отпускал ей комплименты, будто это он сам собирается на ней жениться. Свадьба все-таки состоялась. Так и стали они жить: муж на все вопросы отвечал только «да» или «нет», да изредка, очень изредка улыбался. Если случались какие-нибудь экстремальные ситуации, он становился бледный, как стенка. Это был тихий и добрый человек, на работе – безотказный и трудолюбивый. Зарабатывал он при этом гроши, но никогда не возмущался, ничего не просил у начальства.

Непросто складывались отношения Малки с ее свекровью. Когда-то богатая женщина, рано овдовевшая, она привыкла властно вести свое немалое хозяйство, как она рассказывала, что скота у нее столько, что трудно было счесть, поэтому считали только крупный скот, умела управлять людьми, и воспитывать своих сыновей. На свою молодую невестку смотрела свысока, не понимая, что и сама она сегодня такая же нищенка после войны и эвакуации, как и та. Свекровь не терпела неподчинения, а Малка обижалась, когда ей тыкали, указывали, и не обращались по-человечески. Поселили их с Ароном в проходной кухне, а сама свекровь жила с младшим сыном Гришей в комнате. Этот юноша был весьма интеллигентным, всегда хотел учиться, никогда не встревал в домашние дрязги. Старший, Моня, весьма удачно занимался коммерцией, что тогда называлось спекуляцией, и помогал материально и матери, и младшему брату, которого очень любил. Надо сказать, что Малка, в отличие от своего робкого мужа, шла по пятам Мони, за что он уважал ее, и даже, как я слышала, был влюблен в мою сестру. Хотя уже давно их обоих нет на этом свете, но помню, как светились его глаза, когда он смотрел на Малку.

Нелегко пришлось сестре со свекровью. Привыкшая властно контролировать все и всех, она так же относилась и к Малке. Ее интересовало буквально все: как и из чего она варит суп, заглядывая при этом без спросу в ее кастрюлю, отчитывала, если та купила себе чулки, не посоветовавшись с ней и т.п. Положение сестры еще осложнилось, когда родилась дочка. Назвали мы ее в честь нашей мамы – Ривкой. Я в то время еще училась в ремесленном училище. На выходные, получив увольнительную записку, я приходила к ним и с удовольствием оставалась с племянницей, которую полюбила так же, как любила Малку. В такие часы сестра могла побежать на базар, что-то там продать, словом, подзаработать. Свекровь же никогда не соглашалась посидеть с внучкой. Даже когда ветреной зимой, сестра спала с ребенком в продуваемой комнате, где дверь выходила прямо на улицу, Малка получила отказ посадить дочку на горшок в ее, свекрови, теплой комнате. А когда она все же потихоньку зашла с ребенком туда, свекровь устроила скандал, созвала в 5 утра соседей, кричала, что невестка выживает ее из собственного дома.

На счастье, в том же доме вскоре должна была освободиться комната: соседи уезжали в Палестину! (так обычно называли тогда Израиль) Это была в то время большая редкость. Сестра сумела договориться с хозяйкой, что она займет комнату в ту же ночь, когда люди ее покинут. Денег, чтобы оплатить сделку у Малки не было, пришлось занять у подруги, с обещанием через месяц вернуть долг. Мы надеялись, что работники жилконторы не выселят ее с ребенком на улицу. Малкин муж во всем этом не участвовал, считая, что деньги пропадут зря; как обычно он всего боялся и остался жить у своей мамы. Был еще конфликт у Малки со свекровью и из-за козы. Сестра купила козу в надежде иметь всегда для дочки молоко. Однажды свекровь избила животное, когда Малка привязала козу рядом с ее сараем. В результате этого коза скинула плод, а значит осталась без молока. А свекровь всем показывала руку, за которую ее схватила Малка, пытаясь остановить избиение козы, и говорила, что невестка поломала ей руку.

Перебравшись на новое место жительства, Малка обрекла себя на новые трудности: боялась уходить из дома, чтобы в ее отсутствие работники ЖЭКа не выбросили бы ее вещи на улицу. На летних каникулах я жила, конечно, у Малки. Мы сидели месяц на одной картошке, даже сахар себе не позволяли, только для ребенка покупали. И вот к нам нагрянул участковый с работником ЖЭКа с предписанием немедленно убираться из квартиры. Малка расплакалась, объясняя, что у нее маленький ребенок на руках, да и сестричка, которой после училища тоже идти некуда, потому что мы сироты. Как было объяснить им, что она, можно сказать, сбежала сюда от такой свекрови. Малка понимала, что надо дать взятку, но из каких денег!? На счастье, я была летом свободна, и Малка могла опять промышлять на базаре. В чем-то ей помогал Моня. Короче, через два месяца сестра смогла что-то сделать, и ей выписали ордер на эту комнату. После того, как Малка стала законной обладательницей такой же квартиры, как у свекрови, только комната была теплее, да к кухне был пристроен коридорчик, к ней перебрался Арон и занялся хозяйством. Как я уже говорила, он был мужчина хозяйственный и трудолюбивый: и колодец всегда был вычищен, и дрова нарублены, и во дворе порядок. Но сестре было нелегко с ним, человеком замкнутым, нервным, неэмоциональным. Да и взгляды на жизнь у них были совершенно разные. Малка, пережившая голод и лишения, любила делать запасы, иногда покупала какую-нибудь вещь в надежде потом продать ее подороже. Из-за этого у них возникали скандалы, в результате вещь оставалась лежать в доме мертвым грузом, а деньги были потрачены зря. Еще он очень не любил, когда жены не было дома, считая ее пребывание на базаре пустой тратой времени. Придя на обед и не застав Малку дома, мог выкинуть тарелку с картошкой в ведро. Однажды, когда ей надоели его срывы, Малка взяла стопку тарелок и выкинула их следом, сказав, что теперь он будет есть из тазика. Я теперь думаю, что иногда их отношения осложнялись из-за того, что я долго жила у них. На недовольство мужа Малка отвечала, что я – единственное, что у нее есть. Правда, Арон ни разу не предложил мне уйти, но разговаривал со мной раздраженным тоном. Когда я жила у них, то свою зарплату полностью отдавала сестре. И любила баловать нашу Риту, Ривкале: красиво наряжала, водила в кино, в кафе и кормила мороженным. Однажды перекормила ее пирожным, так что ее потом рвало.

У нас, на западной Украине, антисемитизма было предостаточно, но я – комсомолка –верила, что коммунистическая власть самая справедливая. Когда Ривочку укусила собака, и в больнице мы не могли дождаться оказания помощи, хотя она истекала кровью, я написала жалобу в газету. К нам пришел корреспондент, но дома оказался Арон, который, как всегда, испугался. Поэтому, показывая на меня, сказал, что я ненормальная, что у меня плохо с головой, и не надо меня слушать. Так и остались безнаказанными те, кто не хотел быстро оказать помощь ребенку. Потом Риточка заболела коклюшем. При кашле у нее закатывались глазные яблоки под лоб. От этого у нее развилось косоглазие. Она стала нервная, пугливая. А тут еще ссоры родителей, Арон становился почти невменяемым, а Малка плакала. Все это тоже плохо отражалось на ребенке. Слава Б-гу, что хоть пьяницей Арон не был! Конечно, он делал, все, что мог, но обеспечить как следует семью не удавалось. Но когда Малка устроилась кондуктором автобуса и стала ездить по районам, муж был очень недоволен, что тоже не улучшало атмосферу в семье. Однажды Малка попросила мужа проводить ее на работу – надо было выходить из дома в три часа ночи, чтобы успеть на первый рейс в пять утра. На улице было темно, скользко и она видела, что все время встречает незнакомца, который будто преследует ее. Но муж отказался.

Малка побежала одна, ведь было страшно, упала, у нее случился выкидыш. Так она потеряла мальчика, которого очень хотел муж. Потом она попала в больницу с заражением крови, а муж при этом еще и заподозрил ее в чем-то. Эту обиду она не могла забыть. Наверное поэтому она впоследствии так сопротивлялась, когда я собиралась замуж за инвалида. А когда услышала от меня, что я его люблю, стала грустной и сказала: «Ну, хоть ты любишь, может и будешь счастлива!» И стала признаваться, как тяжело ей живется, что вот родила двоих детей, и почти без поцелуя, никакой ласки не видела за свою жизнь! Хотя со стороны мне иногда казалось, что Арон смотрел на мою сестру с улыбкой. Но видно, она страдала от нехватки ласки и внимания, которые недополучила в рано закончившемся детстве. А были у него и нервные приступы. Однажды он так напугал Малку, что ее лицо перекосило. Так они и прожили свою долгую жизнь, оставаясь чужими друг другу, не зная, что такое семейное счастье.

Приехав в Израиль, я была безмерно счастлива, что могу вновь увидеть свою сестричку после тридцатилетней разлуки. К сожалению, переночевать у нее хотя бы одну ночь не смогла из-за ее мужа. Да и моему мужу было тяжело общаться с Ароном. А вот ее свекрови я благодарна по сей день за то, что у нее я много нахваталась в плане еврейской традиции, ведь меня она никогда не обижала, а наоборот, разговаривала на религиозные темы. Как видите, не бывает в жизни такого, чтобы нельзя было человека помянуть чем-нибудь хорошим. Добро, если оно было, остается в нашей памяти.

Когда моя сестра осталась вдовой, я приезжала к ней, она укладывала меня рядом с собой, клала мою голову себе на грудь, разговаривала со мной, произнося: «Песиле, майн кинд!» (ребенок мой). Никто никогда не называл меня моим настоящим, потерянным именем...

А однажды Малка мне сказала: «Знаешь, я забываю, что ты уже в возрасте, у тебя внуки уже есть!» И я поняла, что она всегда считала меня своим ребенком, я для нее так и оставалась маленькой беззащитной девочкой.

Я помню ее последний взгляд, укор, или сожаление, или вопрос. И я опять корю себя за непослушание. Да, она была мне мамой, а мамы говорят устами Б-га, но начинаем мы это понимать слишком поздно...

Рассказ Полины

Это жизнь беззащитной

В воспоминаниях о моем трудном, нелегком детстве голодный 47 год занимает особое место. В то время я ходила в женскую школу (тогда обучение было раздельным для девочек и мальчиков), которая находилась довольно далеко от детского дома. Мне это очень подходило: можно было хорошо прогуляться, особенно если последний урок был физкультура, от которого я была освобождена, так как очаговый туберкулез, полученный еще в гетто, весной и осенью обострялся. Кроме того, мой путь проходил мимо дядиного дома, и можно было при случае заскочить к ним.

Училась я неважно, но с большим старанием. Особенно мне нравился французский язык. Наверно потому, что любили учительницу –немолодую, маленькую полную женщину. Она знакомила нас с классическими французскими книгами: с романами В. Гюго «Человек, который смеется», «Собор Парижской Богоматери». Учительница выбирала и читала нам самые захватывающие места. Учили мы наизусть и стихи, словом, привила нам любовь к языку. А еще я любила уроки русского языка и литературы, которые вела Ефросинья Тарасовна. Учила она по своей методике. Мы не зубрили правила, а слушали какой-нибудь красивый отрывок из произведения, а потом обращала наше внимание на особенности языка писателя, мы записывали предложения, затем объясняла правописание трудных слов. Так правило вытекало само по себе и запоминалось без зубрежки. Е.Т. никогда никого не стыдила, не унижала, не кричала. Возможно, некоторые правила поведения привила нам именно она. А ведь мы – послевоенные подростки  – были колючие, как ежики, и с нами было нелегко. Но учительница литературы была нам другом, которому можно доверять.

А вот с математикой у меня были проблемы. Во-первых, я часто болела, много уроков пропустила, поэтому тянула еле-еле на троечку. Да и мой характер нередко мне мешал. Похвалы моим золотистым кудряшкам и моей гибкости (редко кто из детей мог выгнуться, так сесть на шпагат и сделать мостик, как я) сделали из меня вертлявую кокетку. Где же тут было сидеть и думать над задачками. Другое дело – выразительно рассказать стих по-русски или даже по-французски!

В детдоме меня очень любила медсестра Наташа. Она нас называла «родненькие», и действительно относилась к нам, как родным. Нередко она, смеясь, говорила: «А ну, Поля, иди сюда, узнаем, какая погода будет завтра!» Это потому, что тетя Наташа заметила, что мои серые глаза меняют цвет при изменении погоды. Эта красивая женщина была одинока: муж, с которым они воевали, погиб на ее глазах. Когда, уже будучи взрослой, я спросила, почему она так и осталась одна, тетя Наташа просто ответила: «Я свою любовь схоронила в 44-м!» Еще помню, с какой радостью она сообщила, что ей удалось выпросить где-то в воинской части бочонок рыбьего жира, которым она начала поить нас перед обедом. Мы, конечно, не понимали, что это настоящее спасение для нас, больных детей, дистрофиков, и ей иногда приходилось бороться с теми, кто отказывался его пить. А вообще, что бы ни случилось, мы бежали не к воспитателям, а к ней, нашей тете Наташе. Иногда и от наказания нас прятала, и от старших ребят, которые задирали младших.

Рядом с нашим детдомом находился сад, хозяин которого не успевал снимать урожай, так как мы обрывали зеленые фрукты. Однажды он спустил с поводка свою овчарку, а один из наших мальчиков в тот момент находился в саду и, убегая от собаки, прыгнул с дерева на забор и порвал мошонку. Тетя Наташа, которую мы срочно позвали на помощь, подхватила его на руки и отнесла в свой медпункт. Попросив старших ребят крепко держать потерпевшего, сама все ему зашила.

А сейчас хочу рассказать, что случилось со мной, и как та же тетя Наташа помогла мне. Училась я во втором классе. Со мной за партой сидела высокая, полная девочка Сара Боровик, дочь адвоката. Жила ее семья по тем временам довольно зажиточно, по крайней мере, в школу она приносила такие завтраки, которые нам тогда и не снились. Голодными глазами смотрели мы, как она поглощает свои жирные котлеты, а потом вытирает платочком руки... У нас тогда и платочков-то не было, и в школу нам ничего не давали. Нередко Ефросинья Тарасовна говорила ей, чтобы Сара подвинулась, пока не скинула меня на пол, ведь она занимала почти всю парту, когда мы писали. Иногда мне от нее доставался какой-нибудь кусочек хлеба от ее завтрака, который я тут же проглатывала. После школы мы шли к ним домой и делали уроки. Ее мама изредка угощала меня яблоком или грушей, а бывало, что я получала кусочек хлеба, намазанный чем-нибудь. И вот однажды мы пришли к ним пораньше, так как не было одного урока. Поскольку дом Сары находился между школой и детдомом, то я успевала потом к себе на обед. При входе к ним всегда ощущался запах сытого уюта. Пахло вкусной едой, а в тот день, наверное, варился куриный бульон. Мама сразу же позвала Сару обедать, а мне велела сидеть и ждать ее. Я сидела в комнате с приоткрытой на кухню дверью, и запах пищи кружил мне голову. Через некоторое время и меня позвали поесть, т.к. Сара плохо кушает, сказала ее мама. Понятно, что голодный ребенок всегда рад довольствоваться хотя бы и объедками... Я уже было собралась идти за ней в кухню, как вдруг она посмотрела на сервант и закричала: «Сара, ты не знаешь, где твои золотые часики?! Они всегда лежали здесь, за стеклом». Она стала спрашивать с меня, а я и в глаза их никогда не видела, но тут растерялась и не смогла сказать ни слова. Тогда хозяйка схватила мою сумочку из белого полотна, куда умещались все мои школьные принадлежности, и начала вытряхивать все на пол. Конечно, там ничего не оказалось, а я стала собирать разбросанные тетрадки и карандаши. В это время Сарина мама обратила внимание на мою кудрявую голову (когда нас водили стричься, то, как я однажды услышала, у дяди Саши-парикмахера просто рука не поднималась снять наголо такую шевелюру!) и пригрозилась состричь мои волосы, чтобы найти в них эти злополучные часы. Она ощупала мою голову, потом заставила меня снять сандалии, чулочки, и так, пока не раздела меня совсем. Слезы заливали мое лицо, я не знала, что сказать, как оправдаться, как доказать, что я не вру, что не видела и не брала часы. Не помню, как я вернулась в детдом и пошла не в столовую, а прямиком в изолятор. Меня трясло, тетя Наташа измерила температуру, уложила в постель и начала поить меня чаем с какой-то травой. Не знаю, что было главным – слабость, недоедание или испуг – только мне все казалось, что по мне бегают мыши (еще по дороге в гетто я была напугана мышами, когда пришлось ночевать в стогу сена).

Когда пришла моя сестра, мне уже было немного легче. Увидев ее, я расплакалась и рассказала, что меня обвинили в воровстве. Конечно, Малка тоже заплакала, она было очень чувствительна, когда дело касалось меня. Уже здесь, в Израиле, она снова рассказала мне о наших предках, о том, что нашу семью всегда считали очень честными людьми, вспомнила, что в самые голодные времена мы с ней собирали гнилые овощи, объедки, просили милостыню, но никогда не решались воровать, даже такая мысль в голову не приходила. Только во время своей работы в семье полицая она брала без разрешения кусочек хлеба или обмылок, чтобы лечить мои нарывы, уносила это под мышкой ко мне в гетто.

Сколько воды утекло со времени моего тяжелого детства, а все равно обида до сих пор не проходит, и сердце опять ноет от той несправедливости. Вновь вспомнить эту детскую обиду мне пришлось много лет спустя. Я жила и работала в Сибири, была уже бабушкой. Надо сказать, что условия там были не только тяжелые, но и вредные. Словом, жизнь проходила в экстремальных условиях: жестокие морозы много месяцев зимой, постоянные выбросы с химических производств. Поначалу вообще жили в палатках, скудно питались, не видели овощей (даже картошка подчас была только перемороженная). При весьма слабом медицинском обслуживании, еще и дефицит лекарств. Конечно, постепенно быт налаживался: построили добротные дома, и мы стали жить в благоустроенных квартирах. Да и зарплата со временем стала неплохая, плюс разные льготы. Все равно ждали отпуска и мечтали съездить в теплые края – это было для каждого настоящим событием. Как-то ехала в отпуск на Украину, уже подъезжали к Москве, и я раздумывала о том, что на обратном пути при пересадке с поезда на поезд, нужно будет успеть купить внукам и детям гостинцы, и вообще чего-нибудь вкусненького, как мои размышления прервал знакомый говор с украинско-еврейским акцентом. Это появилась в купе новая немолодая пара, которая вела себя по отношению к пассажирам не очень дружелюбно: ни на какие просьбы – то ли закрыть окно, когда дуло, то ли, наоборот, открыть, чтобы не было душно, – они не реагировали. Постепенно разгорался спор, голоса становились все более раздраженными. Наконец, я оторвалась от книги и подняла глаза. Общее неудовольствие вызвали дородный мужчина в пижаме и женщина, едва втиснутая в халат, который еле застегнулся на ее телесах. Они-то постоянно и переругивались со всеми людьми. Наконец, одна из пассажирок не выдержала и сказала: «И кто только были ваши родители, что не научили вас уважать людей!?» На что скандальная дама, взглянув на меня, расплылась в улыбке: «А вот, надо же! Это моя одноклассница, Поля! Это же ты, да? Подтверди, что мой папа был известный адвокат! Правда!» Я не отреагировала, хотя действительно узнала ее – это была Сара Боровик. Та самая, чья мать так унизила меня у них дома, когда мне было 9 лет. Сделала так только потому, что я была сирота, ребенок из детского дома. Помню, как Сара потом объясняла учительнице: «А что тут такого, ведь все беспризорные воруют». После этого случая я проболела две недели, конечно, отстала по математике, и учительница, зная, что мы делаем уроки вместе, опять попросила ее помочь мне. Я расплакалась и отказалась идти к ним домой. Но мне не пришлось нарушить нашу детдомовскую заповедь – не ябедничать, потому что Сара сама рассказала учительнице о происшествии у нее дома. О том, что ее двоюродная сестра надела ее золотые часики и пошла гулять, а мама подумала, что это Поля их взяла. Конечно, она не упомянула о том, как меня обыскивала ее мама, как раздевала, как обещала состричь мои кудри, если обнаружит в них пропажу. Но учительнице и

так стало кое-что понятно. Поэтому она спросила Сару: «А почему вы подумали на Полю?» И в моих ушах до сих пор звенит голос одноклассницы: «Ну, она же детдомовская, а беспризорные все воруют!» И вот теперь, глядя на эту женщину, я думала о том, что она впитала наглость, действительно, с молоком матери. Сара все допытывалась у меня, узнала ли я ее, и почему, если сразу узнала, не созналась в этом, не сказала ничего о ее семье. Пришлось прямо объяснить ей, что, конечно, узнала, но только ничего сказать о порядочности семьи Боровик не смогла бы. Что эта встреча разбередила мою старую рану, пробудила давнюю обиду, что, слава Б-гу, ни моих детей, ни внуков еще никто не обвинял в воровстве. «Будем считать, что я никогда не знала вас, и избавь меня Боже, впредь от такого знакомства!»

А потом я долго раздумывала, что может именно этот случай уберег меня от того, что еще могло со мной, маленькой, случиться... Вспомнила о том, как сказала воспитательнице Марии Васильевне, что больше не полезу с другими детьми в чужой огород, ведь это – воровство. И это стыдно. Мария Васильевна тогда похвалила меня, хоть и жалела до слез других детей, которые воровали от голода. Так эхо далекого детства откликнулось еще раз в моей уже взрослой жизни.

ВЕРА МИХАЙЛОВНА

Вспоминая свое детство, я никак не могу не рассказать, о близком мне человеке. О Вере Михайловне, которая проживала в одной квартире с моим дядей много лет, и стала нам родной. Это была выстрадавшая мать, которая потеряла ребенка. Она старалась скрасить мое сиротское детство. Это было давно. Но для меня это незабываемо. И поэтому, в память о ней, я хочу вам пересказать этот рассказ, услышанный мной от самой тети Веры. Теперь прошло уже тридцать лет с тех пор, как я его услышала впервые. И вдруг она ушла так внезапно, как только я вновь нашла ее после тридцатилетней разлуки. И сейчас не могу поверить, кажется, что еще только вчера, Вера Михайловна, тряся головой «седого одуванчика», пристально глядя мне в глаза, с надеждой спрашивала. «Ты никогда, нигде не встречала моего мальчика, моего Сережу?» Столько уже прошло лет, как я слышала ее рассказ, о потере ее сына. И еще больше времени прошло с тех пор, как она держала его на руках, прижимая к своему материнскому сердцу, стараясь защитить от настигшего урагана войны. Закрывала, как птица крыльями, маленькое его тельце, но не уберегла от того урагана, который настиг всех внезапно. И ушла, откуда никто не возвращается, не получив ответа на главный свой вопрос.

Теперь ты не услышишь меня, дорогая моя Тетя Вера. А я, зная твою невыносимую боль в прошлом, в твоей прошлой жизни, не могу удержать слез, спрашивая тебя сейчас, на твоей могиле.

После того, что покинула ты мир, дорогая моя Вера Михайловна, успокоилась ли ты? Или ищешь и там, откуда никто не возвращается? Не могла успокоиться в этом мире твоя изболевшая душа. Так и ушла в тот мир, с одним вопросом, на который тебе никто не мог дать ответа. И не мог прийти твой сын оплакать тебя. Возможно, и он по белому свету искал тебя, если жив, но об этом, уже никто не узнает. Ты искала свое дитя, пока глаза твои навек не закрылись, так и не узнав, жив ли он? В тяжких раздумьях я стою на одинокой могиле. Легкий ветерок шевелил листочками бумажного веночка из блеклых цветочков. Венок, выгоревший на солнце, скромненький, очевидно положили работники из «Дома-престарелых». Почему-то эта могилка оказалась в стороне от остальных могилок. Стоят еще такие же могилки убогие.

Но у всех стояли кресты, а у этой могилки просто дощечка с надписью. Не положили Веру Михайловну под крест, а вот как схоронить по ее вере не знали. Да и кому знать в этом селе под Хотином, как хоронить человека по иудейской вере? Тишина напоминает о том, что здесь сиротская душа была так близка к тебе. Ты так внезапно ушла. Кто знал, что, видя тебя всего несколько недель назад, я уже сегодня, буду стоять у тебя на могилке.

С моим отъездом на короткий срок ты острее почувствовала одиночество. Прости меня. Тебе некому было сказать свое последнее слово. Мы с тобой снова встретились, через очень долгое время. Ты была рада, что нашла меня, и с моим временным отъездом, думала, что снова потеряла, а терять у тебя уже сил не было. Никто тебя не назвал всю жизнь «мама». А ты все ждала, искала, надеялась. И с этим ушла навсегда. Теперь я словно виновата, что не была с тобой последнюю минуту. Стою на пригорке у твоей могилы. А город Хотин протянулся так далеко, словно уходит в то мое далекое детство...

Тогда мы были с тобой так близки. Мы, в то время дети нашего детдома, приезжали сюда, в Хотин, привозили нас посмотреть крепость. Город тогда, и особенно окрестность, которые сейчас расстроились, были совсем убогим местом. Домики под Хотином стояли маленькие, под соломенными крышами без труб. По дороге, сразу после войны, нам рассказывали, что власти за печную трубу брали налог. У крестьян нечем было платить такие налоги, и дома стояли без труб. Мы тогда смотрели, как дым поднимается, прямо с крыши. Словно в маленьких хатках пожар. А теперь передо мной простерся огромный город в цветущих садах. Протянулся далеко, глазом не охватить. А дома, выстроенные у окраины, двух и трехэтажные. Благодатный край! Город стоит, как сноп зерна, обросший васильками. Красуется город. Почему-то крыши города, покрашены в синий цвет. Прошел достаточно долгий срок с тех пор, как я, семилетняя, приезжала сюда и видела крыши окраины этого большого города под желтой соломой.

Кладбище на высоком пригорке. Я сейчас обозреваю тот же исторический город. Кажется, через тысячу лет. Настолько здесь все изменилось. Мои внуки сейчас уже старше, чем я была тогда.

Тогда домики стояли, как маленькие грибочки, и я была маленьким подранком. Вот в то время мы и породнились с Верой Михайловной.

Это было однажды, в первые, послевоенные годы. Осенью, в дождливый вечер, меня отпустили из детдома на побывку к дяде. Я видела, что набегают тучи, но решила, что успею добежать. И вдруг, сверкнула молния, небо словно раскололось.

Подул ветер, и захлестал косой дождь. Я успела вбежать в кухню. В доме топлива было недостаточно. Уголь доставали с большим трудом. Поэтому мы постоянно обогревались у бака с теплой водой в единственном теплом месте, в нашей кухне. Здесь мы пили чай с сахарином, здесь мы общались. Это тогда для меня было большим удовольствием, и я наслаждалась домашним уютом у дяди в доме среди родных и, несмотря на плохую погоду, на то, что не переставал хлестать по нашим окнам дождь, мне было сейчас хорошо. Вдруг как кленовый лист осенним ветром, прилепилось к нашему стеклу лицо женщины. Она несмело постучала по стеклу. Дядя открыл дверь. Перед нами тогда впервые и появилась Вера Михайловна.

С ее одежды ручьем стекала вода. Она до ниточки промокла. Вокруг огромных глаз круги. Она еле держалась на ногах. Моя тетя дала ей переодеться. Положила на тарелку кусок мамалыги, две вареных картофелины и налила большую кружку кипятка. Нас, детей, на время попросили выйти. Когда мы возвратились, то увидели пустой бак, а тетя Вера (так мы ее сразу назвали) была в теплом халате моей тети на голове платок. И мы поняли, что наш «источник тепла» улетучился на благое дело. Тете Вере эта водичка из бака, где мы грели руки, оказалась нужнее, чем нам. Но нам все равно не хотелось уходить из кухни. Здесь было теплей. Да и, как все дети, мы были любопытны, а тут появился незнакомый человек. Когда мы вошли, тетя Вера сидела на досках, которые лежали на двух табуретках. Доски были покрыты большим ватным одеялом, на котором она могла спать и заодно им укрыться. Это все, что мои родные могли предложить сейчас Вере Михайловне. Ни кровати лишней, ни постельной принадлежности не было. Ведь они сами только вернулись из гетто. Но она не знала, как благодарить за приют, предоставленный ей.

Моя тетя задала ей вопрос, как она очутилась под таким дождем без крова. Тетя Вера тогда, рассказала нам тот страшный рассказ, который я постараюсь рассказать вам и который остался у меня в памяти на долгие годы.

До войны Вера Михайловна жила в Одессе. Родители у нее умерли, когда она еще была студенткой. Ее, молодую студентку, послали на практику учителем младших классов в село под Одессой. Там она встретилась со своим будущим мужем. Он по национальности украинец. Но именно он был похож на еврея, а не она. Удивительно то, что у него были семитские глаза и черные кудри, волосы густые, как шапка. Роста большого, крупный и добряк. Он был офицером. Их часть была расположена под Одессой. А родные его жили в том же селе, где она проходила практику. Встретившись тогда в то лето в селе, они связь не потеряли, их отношения оказались серьезными. Вскоре она вышла замуж за этого офицера, детей у них лет пять не было. Потом в благодарность долгого ожидания, родился мальчик. Он был удивительно похож на своего отца. Черные кудряшки и семитские глаза, такой мальчик родился у мамы, натуральной блондинки, у которой были к тому же глаза, как синее небо.

Счастливая у них была семья. Но недолго они успели насладиться счастьем.

Когда началась война, муж Веры Михайловны, сразу предложил уехать ей с сыном к его родным в село. Он ей объяснил, что в селе ей будет легче, и ему спокойнее. Но им очень не хотелось расставаться, и они решили, что тетя Вера уедет, когда дадут знать об отправке воинской части, в которой служил муж Веры Михайловны.

Они узнали, что из соседнего села, где живут родные мужа, должна прийти подвода за семьей сослуживца мужа тети Веры.

Но вот однажды утром прибежал муж тети Веры и впопыхах произнес: «Собирай быстро Сережку, я помогу вещи собрать. Пришла подвода. Мы тоже трогаемся сегодня.»

Казалось, что издали слышен гром. Но это был не гром, а слышна была стрельба из пушек, не хотелось верить, что уже недалеко идет бой. Она попрощалась с мужем, с отцом своего ребенка, и кто знал, что в тот же день закончится ее человеческое счастье навсегда.

Только подвода отъехала от дома, тучи стали затягивать небо. Не успели доехать до села, где жили родные сослуживца, уже начал накрапывать дождь. Им оставалось доехать до места двенадцать километров. Там жил брат мужа тети Веры Петро с женой Марией и еще много родственников. Они Веру Михайловну очень хорошо встречали, когда она приезжала к ним на летние каникулы. Но хозяин подводы не хотел их сейчас везти дальше, и эти двенадцать километров, которые оставались им до места, пришлось идти пешком. Стрельба слышна была все ближе и усиливалась. У них с собой была сумка с едой и рюкзак с вещами. Все намокло. По двум сторонам дороги росла кукуруза. От дождя спрятаться негде было. Вдруг они услышали шум моторов. Они успели отскочить с дороги и спрятаться в кукурузу. Мимо них на мотоциклах пронеслись солдаты в касках. Они не поняли, что это немецкие солдаты, так как им еще никогда не приходилось видеть немцев.

Вера Михайловна сына предупредила, что, если еще раз услышат посторонний звук, то нужно немедленно прятаться. Ее мальчику было тогда шесть лет. Но он был не по годам смышленый. Дождь не прекращал лить. Наступали сумерки. Устали, но теперь уже стали подходить к селу. Перед самым селом был овраг. Тут недалеко за оврагом стоял сарай, в котором брат мужа Петро столярничал. А за сараем уже стоял их дом. Петро нарочно поставил дом в отдалении от сарая, по безопасности от пожара. В сарае всегда было много стружек.

Вера Михайловна увидела издалека сноп яркого света, который вырывался из открытой двери сарая. И вдруг она обомлела! В упор на нее уставился немец. Преимущество было только в том, что луч света освещал немца, а не тетю Веру, она была у оврага, в темноте. Но ее эта неожиданность сковала.

Мгновенно сработал материнский инстинкт. Только бы отвлечь внимание от Сережки. Она быстро столкнула своего сына в овраг, прошептав ему: «Немцы, прячься, я за тобой вернусь». И бросила ему следом сумку с едой и рюкзак.

Она не поняла, заметил ли он Сережку или нет, но хорошо помнила внешность своего ребенка, черные кудряшки и большие семитские глаза, как у его отца. И ей никак не хотелось, чтоб его увидели эти незваные гости. Больше всего на свете она в эту минуту этого боялась. В окнах дома Петра света не было. И она с улыбкой, которую она постаралась изобразить, пошла прямо, направляясь к дому Петра. Она не избегала привлечь внимание к себе, только бы отвлечь внимание от сына. «О, фрау, фрау!» – услышала она. Ее подхватили под руки двое и повели в сарай. Она заметила, что они хмельные. Впереди стоял темный дом Петра без единой щелочки света. «Господи, – подумала она, – хоть бы ребенок не пошел меня искать!» В сарае, на перевернутой бочке, банки с консервами, огурцы, хлеб. Тетя Вера, рассказывая нам, дошла до этого места, вдруг побледнела и замолчала.

Мой дядя, глядя на Веру Михайловну, произнес: «Не надо рассказывать», – так как, было ясно, что эти воспоминания доставляют ей огромную боль. Она словно ком не могла проглотить. Моя тетя принесла ей воды. Тетя Вера, выпив залпом полный стакан, произнесла: «Я расскажу все до конца, и мне легче будет, и вы все поймете. Ей было необходимо эту страшную горечь выплеснуть.

Она окинула нас взглядом и стала продолжать.

«Немцы посадили меня на ящик, в котором раньше был инструмент Петра. Налили стакан спиртного и поднесли мне. Я отрицательно покачала головой, выражая мимикой, что выпить это не могу. «Но, но!» – запротестовали они и насильно влили мне алкоголь в рот. У меня поплыло все перед глазами, все, как в тумане.

Не помню, подносили ли еще. Наверно в памяти был провал. Не помню, как очутилась на соломе, брошенной тут же. Всю ночь меня насиловали».

Она снова вдруг замолчала, вздохнула так, как будто не хватило воздуха. «Все эти звери, их было четверо, мной попользовались. Это была невыносимо страшная ночь. Но меня впереди ожидала еще большая трагедия... Когда я очнулась, немцы спали. Часового не было. Я выползла из сарая. В окнах дома Петра, как и вчера, не было света. Из последних сил, я доползла до колодца. В ведре оказалась вода. Я боялась шуметь воротом колодца, и к моему счастью, вода оказалась в ведре. Я стала пить эту чистую, холодную воду, чтоб изнутри вымыть боль и позор. Затем стала мыться сама. Горело все тело, я чувствовала, как горит мое тело от самой макушки до пальцев на ногах. Отмываясь от поругания, которое меня жгло изнутри и снаружи, я стала поливаться еще и еще холодной водой. У меня в эту минуту было огромное желание, пока они спят, поджечь сарай.

Но у меня нечем было это сделать. Я заставила себя отбросить мысль, чтобы поискать, чем поджечь сарай. Меня остановил страх, что, увидев огонь, ребенок может ринуться ко мне и попадает на глаза фашистам. Я заспешила быстрей к оврагу. Спустилась вниз и стала звать Сережку, совсем тихо, боясь, что проснулись фашисты, затем громче, но никто не отзывался.

«Возможно, спит под лопухами», – подумала я. Лопухи там были огромные. Бывало, на каникулы приезжали дети, прятались здесь в овраге в лопухах, а мы искали их и отыскать не могли. Затем, прибегут домой, мы их спрашиваем, где были. А они говорят, что были под лопухами в овраге. Вот и сейчас, успокаивала я себя. Наверно Сережка сильно устал и спит на рюкзаке.

Но я облазила весь овраг, а ребенка не нашла! Спустилась на самое дно оврага, где было сплошное месиво грязи, от вчерашнего дождя. Под каждый лопух посмотрела. Сережки нигде не было. Я вся испачкалась в грязи, нашла на дне оврага туфельку Сережки. Сердце у меня защемило: босой, на улице слякоть. У меня появилась надежда, что он мог уйти на другой конец села. Там жила младшая сестра моего мужа, Ольга. Дети у нее были ровесники Сережки. Летом, когда мы приезжали в село, мальчишки целыми днями проводили вместе. У меня появилась надежда, что Сережка убежал к ним, и я заторопилась к Ольге. Увидев меня, она сразу спросила про Сережку. Когда я ей все рассказала, она сразу оделась и поехала со своим мужем искать его на подводе. Меня она оставила у себя в доме. Я была в таком состоянии, что она за меня испугалась. Она объяснила мне, что, если нам повстречаются немцы, мой вид может привлечь внимание, она дала мне переодеться в крестьянскую одежду.

Ольга с мужем вернулись поздно. Они проехали по дороге, ведущей в соседние села, но нигде ребенка не обнаружили. Еще неоднократно ездили искать. Предупредили всех знакомых из этого села и близлежащих сел: кто увидит мальчика, чтобы сообщили. Они сообщили его приметы. Через некоторое время я услышала, что в городе Балта, находится детское гетто. Я засобиралась туда с надеждой отыскать там Сережу. Ольга отговаривала меня, утверждая, что я сама в пекло лезу. Я знала, что внешностью на еврейку не похожа, но документов у меня других не было, кроме тех, которые действительно подтверждают мою принадлежность к моему народу. И я направилась в поиски, зная о том, что я попаду в гетто. Не могла я пересидеть, как мне предлагала Ольга, у них и пока прятаться, не зная о том, жив ли мой ребенок. Но к моему большому разочарованию, среди детей, которые там находились, я своего Сережку не нашла. «Мы там были, и нас там нашел наш папа, – сказала моя сестра, – но всего через несколько дней, как он нас нашел, его убили.» Вера Михайловна посмотрела на нас с сестрой и сказала: «Война осиротила и больших и маленьких. Дети плачут по родителям, а родители – по детям». Она обняла меня, прижала к себе, так мы и просидели остаток того первого вечера нашего знакомства. Мы с первого вечера стали близкими друзьями.

Она, очевидно, старалась восполнить мне ту материнскую ласку, которую она не могла отдать своему ребенку. С тех пор, как у дяди в квартире появилась тетя Вера, я, заходя в дом к дяде, сразу направлялась к ней, зная, что она меня ждет больше других в этом доме. У нее родных не было никого. И мной, маленькой сиротой, она восполняла свое одиночество. Она всегда встречала меня с радостью, припрятав какие-нибудь гостинцы из скудного пайка, который тогда людям выдавали. Кусочек хлеба, сэкономленный ею, она мне с щедростью отдавала. Постепенно времена становились лучше, голод на Украине кончился, я подросла. Но наша дружба не прекращалась.

Однажды я пришла на выходной день из детдома в гости к дяде, и тетя Вера, дождавшись меня, заявила, что приготовила для меня сюрприз. Оказалось, что она купила билеты на концерт с участием знаменитой певицы, которая исполняла песни на еврейском языке. Это для меня был, действительно, сюрприз.

Слушая песни, которые исполняла Сиди Таль, я не могла удержать слезы, я узнала в них те песни, которые пела мне мама. Тетя Вера, глядя на меня, обняла меня и прижала к себе. Мои слезы падали ей на руку, которой она обнимала меня. Так мы и просидели весь концерт, каждый думая о своей боли. Я о своей маме, а она о своем сыне.

После детдома меня отправили в ремесленное училище. Я редко стала заходить в дом, где проживал дядя и их соседка Тетя Вера. Она после того дождливого вечера так и осталась жить вместе с ними, в одной квартире. И стала всем нам родным человеком, ей некуда было ехать и не к кому. И в этом ее убедил мой дядя, так как на все запросы о розыске родных она получала отрицательные ответы. А меня после ремесленного училища отправили на отработку за учебу в училище – в Московскую область. Потом я уехала на целину. А затем уехала в Сибирь. В итоге меня не было тридцать лет на Родине.

В этом, 1986 году, я вышла на пенсию. И приехала на Родину. Девятого Мая, я, как обычно, по российской традиции, отправилась на кладбище. Там теперь покоилась мать моего мужа, была также могилка парня из моего детдома, две родные могилки, которые, я пришла проведать.

Покидая кладбище, я увидела памятник, который издалека выглядел, как летящая белая птица, это памятник Сиди Таль, в белом концертном платье, все выполнено из белого мрамора. Это было на могиле той певицы еврейской песни, которую я слушала тогда, давно, в своем голодном детстве. Песни, которые нам нужны были тогда, как тот же хлеб.

Я разволновалась, подумав о том, как быстро улетели мои годы. Казалось, совсем недавно слушала в исполнении этой певицы песни моей мамы, которые она напомнила мне тогда.

Тогда мои слезы капали на добрые руки тети Веры, обнимавшие меня.

Где же она сейчас, моя тетя Вера? Жива ли она? Нужно узнать, обязательно ее навестить. И я тут же направилась туда, где раньше жила тетя Вера. Доехала до нужной остановки и вдруг заметила, что здание, в котором жила тетя Вера, снесено. А вместо него построен новый дом.

Где же я найду теперь свою тетю Веру? Сегодня после посещения кладбища я не в состоянии искать. А завтра обойду соседей у этого дома и все узнаю.

Задумавшись, с тяжелым сердцем, я направилась на остановку. И вдруг я заметила, как мне навстречу над тротуаром плывет седой одуванчик размером с человеческую голову. Мне шла навстречу пожилая женщина. Шла, низко согнувшись над тротуаром, так что ее фигура образовала букву «Г».

При каждом ее шаге голова колыхалась то вверх, то вниз. Казалось, ветер несет мне навстречу огромных размеров одуванчик. В руке у нее была палка, согнутая полубубликом. Приглядевшись к ней, я подумала, что в этой старушке я узнала Веру Михайловну, Я не уступила ей дорогу, а остановилась на ее пути, когда она подошла поближе, я убедилась, что сомнений нет! Это моя тетя Вера.

«Тетя Вера, это Вы?» Она подняла голову, внимательно посмотрела на меня. И спросила: «Это кто?» «Тетя Вера, это я, Поля, твоя полундра! Так, кажется, ты меня в детстве дразнила?» Она смотрела на меня широко открытыми глазами. А я, заглядывая в эти родные с детства глаза, думала о том, что мне тогда, давно казалось: не было красивей глаз, чем у тети Веры.

Голубоглазая красавица, блондинка, с вьющимися локонами, цвет кожи, как розовый мрамор, и незабываемый цвет глаз.

Но на меня теперь смотрели глаза, которые выцвели, выплаканные глаза матери. И столько в них было страдания, в этих глазах, которые теперь потускнели. Она с трудом меня узнала. Ведь и я теперь девять раз бабушка.

Но как только она поняла, кто перед ней, сразу задала свой извечный вопрос. «Поля, ты была очень далеко, тебя очень долго не было, ты нигде не встречала моего Сережу? Ты его нигде не видела?» Услышав ее вопрос, я чуть не разрыдалась. Не знаю, как я удержалась. А она тем временем все повторяла: «Ты была так далеко, может быть, ты могла где-нибудь встретить моего сыночка. Мне говорила Рива, что ты на севере.» (Это она имела в виду мою двоюродную сестру, дочь, моего дяди.)

«Рива всегда мне привет передавала. Ты наверно долго поездом ехала, ты где-нибудь могла его встретить. Жалко, что у меня нет фотографии, ни одной...» Я постаралась перевести разговор, потому что меня душили слезы. «Тетя Вера, где же вы теперь живете? Дом ваш снесли?» «Нет! Его не снесли, он обрушился. Счастье, что все были на работе. Никто не погиб, а вот вещи все завалило. Мы с работы пришли, а там яма, семь метров глубины.» «Где же ты теперь живешь?» «А вот, через дорогу,»- показала она на противоположную сторону улицы.

Я пошла с ней рядом. Все останавливалась, глядела в давно забытое лицо моей тети Веры. Не хотелось верить, что это тот мне родной человек, та красавица с глазами синими, как небо, как два озера. В свое время, тогда, когда мы с тетей Верой гуляли по парку, не однажды я слышала комплименты, отпускаемые в адрес тети Веры. Комплименты она не принимала во внимание, ее сердце заскорузло, но я гордилась тем, что моя тетя Вера такая красивая. И на нее обращают внимание.

«Ну, тетя Вера, зайдем к тебе, посмотрю, где ты живешь». Ее комнатушка напоминала узкий высокий сундук. Стеклянная дверь, выходила на мизерный балкончик, она служила и окном. Мизерный угол, где ютилась Вера Михайловна, не мог вместить уже окно. В углу стояла односпальная железная кровать, рядом тумбочка. Стол заменяла доска, положенная одним концом на перекладину спинки кровати, а другим – на тумбочку. Благо тумбочка, совпала по высоте.

У двери стояла табуретка, на которую я поторопилась усесться. Убогость жилища меня настолько поразила, что я не заметила, как на пороге появилась женщина неопределенного возраста. Волосы выкрашены в рыжий цвет, и ярко накрашены губы. Подойдя, не поприветствовала нас, с видом хозяйки как бы проверила, кто явился в ее владения, и отошла. Я обратила внимание на то, что тетя Вера смутилась, увидев ее.

Стала расспрашивать тетю Веру, где ее вещи и где их сан.комната. А она мне указала на тазик, который стоял у нее под кроватью, и произнесла: «А вот в этом тазике моюсь, а вещи мои под кроватью в чемодане». Я вышла из комнаты тети Веры и попросила соседку проводить меня в туалет. Увидела большую ванную комнату, приличная ванна. А в прихожей большой шкаф. Смежная комната рядом с тети Вериным углом – вообще огромный зал. А соседка этой коммуналки, между тем, провожая меня, разворчалась: «Когда приходят к Вере Михайловне, мне прихожую приходится убирать, мне приходится дверь открывать!» «А многие ли к ней ходят?» – спросила я. «Теперь почти не ходят.» Забыли, – подумала я, и я очень хотела сказать этой неприветливой даме пару ласковых... Но, – подумала, – разберемся попозже. Я сразу поняла, что моя тетя Вера в этой коммуналке придавлена или задавлена этой «мадам». Ну уж нет! Теперь за Веру Михайловну есть, кому заступиться! На следующий день я пришла в эту коммуналку пораньше. Подумала, что перед тем, как мне уехать в Москву со своими хлопотами, я наведу порядок у тети Веры в доме. Собрала постельное белье, отнесла в прачечную. Принесла продукты. В подвале дома, где мы жили, оказалось много консервированной заготовки. Сделала в ее комнатушке генеральную уборку. И собралась искупать тетю Веру в ванной. И вдруг она мне говорит испугано: «Поля, будет скандал!» Я поняла, что тете Вере не разрешают мыться в ванной. Я стала настаивать, нарочито громко, чтоб нас соседка слышала. И она, действительно, подняла скандал. Стала угрожать, что вызовет милицию. И она не позволит, чтобы у нее в ванне купались люди из грязи.

Услышав о том, как она сказала про Веру Михайловну, я не удержалась. Сняла плащ с вешалки этой дамы, подала ей, и велела поторопиться в милицию, подумав о том, что пока она прогуляется, я успею искупать тетю Веру. Но она вышла в подъезд и стала кричать, на что никто не обратил внимания. А я этим временем искупала свою тетю Веру. Соседка продолжала скандалить.

И тогда я решила с ней обойтись, как нам подсказал Райкин. Я сказала этой крашеной даме, что, если она будет впредь давить на Веру Михайловну, то я с тетей Верой поменяюсь жилплощадью, и мы, четыре человека, будем купаться в этой ванне. А сделаю я это ради Веры Михайловны.

Не знаю, как она восприняла эти слова. Но в следующий раз она молча меня встретила и молча проводила. Я же твердо решила, как только узаконю за нами жилплощадь, тетя Вера будет жить у нас. Однажды я пришла к Вере Михайловне, она мне показала письмо от подруги из дома – престарелых, где ее подруга зовет к себе. Она описывала о том, что красивое место, много зелени, хорошее питание, и она очень бы хотела, чтоб Вера Михайловна была с ней рядом.

И тетя Вера меня попросила помочь устроиться туда. Зная о том, что мне скоро необходимо ехать в Москву, я поторопилась ей помочь устроиться, согласившись с ней, что во время моего отсутствия ей не следовало бы оставаться в одной квартире с этой соседкой. Если тетя Вера так решила, пусть будет так. Нужно помочь ей устроиться.

Вот узаконю наш дом, тогда, если Вера Михайловна захочет, всегда может жить у нас.

И я ей об этом сказала. «Не волнуйся, я уеду на некоторое время, как только вернусь, навещу тебя, и мы разберемся, где тебе будет лучше».

Прощаясь со мной, она мне сказала, что я ей напоминаю моего дядю. Он тоже тогда, когда она попала в дядину квартиру, оставил ее там на долгие годы.

Он пожалел ее, одинокую и бездомную. Не знаю, насколько она сейчас верила мне, но продолжала вспоминать о том, как хорошо ей было в доме по соседству с моим дядей, она себя чувствовала там одной семьей с ними. А я ей отвечала, что по ее желанию она у меня будет в доме вместо матери. Перед тем, что мне ехать, я еще раз навестила тетю Веру.

Глаза у нее были потухшие, видно было, что она очень сильно о чем-то переживала. Оказалось, что ее подруга неделю, как умерла от сердечного приступа.

А тетя Вера после похорон подруги сильно заскучала. Я сходила к заведующей, попросила уделять больше внимания Вере Михайловне, оставила немного денег. А ей еще раз сказала, что по приезду сразу буду у нее.

Но, вернувшись из Москвы, я ее уже не застала.

Очевидно, смена привычного места и долгое мое отсутствие испугали ее. И, возможно, она подумала о том, что найдя близкого человека, она тут же его потеряла. А терять у нее уже не было больше сил! И она ушла одинокая, со своим вечным вопросом. А в мире, как эхо, раздается тот же вопрос многих, у которых война сыновей унесла. И слезы не высыхают у сирот, потерявших родителей.

ВКУС ЗЕЛЕНОГО ЯБЛОКА

Весна давно наступила.

Первая мирная весна, после той страшной войны, когда мы остались в мире, многочисленные подранки, голодные, обездоленные. Вот почему мы, девочки, прижимались друг к другу, как маленькие цыплята, чтоб согреть друг друга исхудавшими телами. В наших комнатах в детском доме было очень холодно. И мы, малыши, укладывались по двое, укрывались двумя одеялами и так вместе согревались. А мне очень повезло. Настенька, с которой я спала, была пухленькая, мягонькая, и мне с ней было теплей спать. Прежде с Настенькой никто из девочек вместе не ложился спать, и она мерзла одна под одним одеялом. И постоянно ее дразнили «толстухой», нам непривычно было видеть в те времена упитанного ребенка. Мы все почти были, как скелеты, особенно те, что возвратились из гетто. А я была такая костлявая, недавно пришедшая оттуда, возле костей которой, не только не погреться, но и острые кости давили. У Настеньки кости не выпирали так, как у меня. И главное, у нас с Настенькой была прочная защита в лице брата Настеньки, Аркадия. Аркадий был старше Настеньки на три года, а Настенька была старше меня на три года. Мне в то время, было уже восемь. И кроме того, что Настенька меня опекала, я невольно попала и под опеку Аркадия. Настенька с Аркадием попали в детдом совсем недавно. Их привезли из села, где они проживали с бабушкой, которая в эту зиму умерла от воспаления легких. Очевидно, им с бабушкой жилось неплохо, они были довольно упитанные, крепкие. По крайней мере, Аркадий считался среди ребят одним из сильнейших. Его даже подранки, которых приводили с поездов или с улицы, не трогали, потому что знали, что получат хороший отпор. Драться Аркадий умел, но зазря никого не цеплял. До тех пор, пока кто-нибудь не обидит Настеньку. Уж тогда берегись! Аркадий будет защищать ее и драться смертным боем! Я с Настенькой была, как не разлей вода. Да и куда мне было деваться? Без них я была одинока. Я была у них как сестренка, под защитой. Но через год, я лишилась и тепла, и защиты. Но пока что я об этом не знала и жила, как говорится, припеваючи. Вот и сегодня нас Аркадий спас от страха бегающей по нашей столовой голодной крысы. Мы ее очень испугались, думали, что она бросится на нас. У нас вход из столовой вел в комнату, где мы умывались. Комната была без окон, в ней было всегда темно. Под самым потолком была одна лампочка, которая очень тускло светила. Но то ли ее часто разбивали, потому что взрослые мальчишки там курили, то ли она от сырости или неисправной проводки лопалась, с потолка капала вода. И эта лампочка часто тоже не горела. И страшней всего, водились там огромные крысы. Утром мы туда одни боялись ходить умываться. И нашему воспитателю ничего не оставалось, как находиться с нами в этой умывальной комнате, пока мы все не умоемся.

После того, как умоемся, все заходили в столовую, а здесь были большие окна, выходящие прямо на улицу, в которые мы любили смотреть на Мир. Для этого мы старались занять места у окна, и часто за эти места была драка. Мы с Настенькой настроились увидеть сегодня «Мир» из окошка и бегом заняли места у окна. Но случилось непредвиденное. Вдруг из нашей темной комнаты появилась крыса. Она была размером, как нам показалась, больше всех тех, которых нам раньше доводилось видеть. Может, нам это показалось, потому что у страха глаза велики. А, может, нас поразила ее невиданная смелость в том, что она среди белого дня, при ярком свете появилась у нас в столовой. Очевидно, «голод – не тетка», и мы это вполне понимали, был голодный послевоенный год. Фруктовые сады, которые находились вокруг нашего детдома, были очищены нами еще до далекого созревания фруктов. Хрен на огороде давно выкопан и нами съеден. Мы наверно успевали обшарить углы раньше этих крыс. Когда из нашей кухни шелуху от картофеля выносили, мы ее подбирали, надевали на прутик и жарили на костре. Таким образом, крысам мы ничего не оставляли. Вот сейчас крыса и вышла в поисках пищи, и выгнал ее голод, поэтому она осмелела. Но мы, когда увидели ее, все залезли на стол и подняли такой визг, что наверно слышно было в центре города. Мы с Настенькой открыли окно, но прыгнуть из него пока не решались, было сильно высоко. И вдруг за окном появился Аркадий, мы ему закричали, что у нас в столовой крысы. Он сразу врубился, понял по нашим лицам, как мы перепугались. И, подставив нам руки, помог спуститься на улицу. Мало того, он сам залез в окно и через некоторое время, появился с убитой им крысой, которую держал за хвост. Это нам показалось тоже страшно и мерзко. Мы теперь отдалялись от самого Аркадия, который догадался зарыть ее на наших глазах в землю. Он посмеялся над нами и произнес: «Дохлые крысы не кусаются, чего вы теперь боитесь?» Но мы боялись, и это место, где он зарыл крысу, долго обходили стороной. Мы до того испугались, что не могли успокоиться. Аркадий вымыл руки у нашего колодца во дворе, заставил нас с Настенькой вымыть руки и лица, а затем увел нас через дорогу к забору соседа, где был тот роскошный сад, из деревьев, которые мы каждой весной делали скелетами. Залезая за зелеными яблоками, мы или не успевали, торопились, чтоб нас не застали, или собака нас не настигла, срывали зеленые яблоки вместе с листьями второпях. После нашего нашествия было жалко смотреть на эти деревья. Теперь Аркадий перелез через забор сорвать для нас зеленых яблок. Но не успел определиться, раздался лай овчарки. Аркадий быстро спрыгнул к нам с забора, два яблока у него в руке все же были. Он виновато посмотрел на нас и объявил: «Только два!» И подав мне одно яблоко, сказал: «Кусай!» Я откусила маленький кусочек: «Больше кусай! Половину!» Потом подал Настеньке второе яблоко и сказал ей: «Теперь, ты ей дай откусить!» Так Аркадий разделил нам яблоки «по –братски». Вкус зеленого яблока, словно успокоил нас, отвлек, утолил страх, и я почему-то не могла долго забыть этот вкус. Через год мне пришлось с Настенькой и Аркадием расстаться.

Однажды утром к нам в детдом пришел немолодой солдат, он сказал, что он разыскивает своих детей. Солдат стоял в дверях нашей столовой, пыльный, уставший, и обводил нас, детей, глазами. Возле меня стояла Настенька. И так же, как и я, и все мы, смотрела на солдата с любопытством. И вдруг Аркадий бросился к солдату, и мы услышали его крик: «Папа, мы здесь, вот наша Настенька, мы ждали тебя, надеялись, но не знали, живой ли ты!» Отец их забрал тогда, Аркадия и Настеньку, я была рада за них, но мне стало совсем одиноко, когда они уехали.

Прошли годы, мы все выросли, но мне никогда не приходилось встретить ни Аркадия, ни Настеньку. Но однажды, когда мне было уже девятнадцать и я работала на Целине, я встретила Аркадия. Это была весьма странная встреча. Я жила в семье казахов. Добрые, гостеприимные люди. Хозяин, у которого я жила, работал на лошадях в зерносовхозе, его жена – телятницей. У них было четверо детей в возрасте от восьми до пятнадцати, один за другим. Дома хозяйничала бабушка. Управлялась с домом и коровой. Пристройка, где содержалась корова, была вплотную пристроена к землянке, где мы все проживали. Летом они там же, в отгороженном углу варили еду. А зимой у них другая печь была. Я не понимала, как топилось там так, что и корове с теленком тепло было, и в землянку под полом тепло проходило. И зимой там, где мы постоянно находились, было всегда тепло. Как-то весной, рано утром хозяйка отправилась подоить корову и наткнулась на спящего на сене мужчину. Она испугалась, не зная, кто этот человек, и вернулась испуганная домой. Я пошла с ней узнать, кто там, и узнала в этом человеке Аркадия, чему очень удивилась.

Мне было странно встретить вдруг Аркадия при таких необъяснимых обстоятельствах. А он мне поведал, что он в опасности, его ищут бандиты.

В то время, как отец забрал Настеньку и Аркадия из детдома, Настенька через три года поступила в медицинский техникум. Техникум был в районном городишке, от их села восемь километров. Она всегда шла на занятия и домой пешком. Осенними вечерами Аркадий встречал ее. Но однажды у него не получилось встретить сестру. Ее в этот вечер встретили двое из соседнего села. Они внезапно наскочили, явно не с добрым намерением. Успели порвать на ней платье, побили девушку, разбили лицо. К ее счастью, мимо проезжал сосед на подводе, нападающие сбежали, и она была спасена.

Аркадий узнал, кто обидел его Настю, и решил не заявлять, а подстеречь их. Оказалось, они работают в районе и каждый вечер ходят по этой дороге домой с работы. Аркадию удалось их подстеречь, он их с другом так «предупредил», что они некоторое время оба в больнице отлежали. Но на них за нападение на девушку не было заявлено в милицию, а на Аркадия дело завели и дали срок два года. А так как была амнистия на малые срока после смерти Сталина и в связи с поднятием Целины, всех амнистированных посылали работать на Целину, здесь оказался и Аркадий. Но, очевидно, те, которые тогда хотели опозорить сестру Аркадия, не остановились в своих хулиганских поступках. О них шла молва, что эта шайка бандитов много чего творит. Но пока пойманы не были. К большому несчастью Аркадия, глава этой шайки, который оказался одним из тех, что, напали на Настеньку, встретил Аркадия здесь на Целине. И пригрозил Аркадию, пообещал с ним рассчитаться за прошлое. Этому «подонку» было мало того, что Аркадий отсидел, а они тогда остались безнаказанными за то, что обидели девушку, и сейчас пригрозили Аркадия убить. Вот он и спрятался от них, попав к моим хозяевам по случайности, и оказался там, где жила я.

Господни пути бывают неисповедимы! Он отсидел у нас целую неделю. Через неделю после того, как Аркадий от нас ушел, к нам явились каких-то двое незнакомых, очевидно, шли по следу Аркадия. Я догадалась, что его могут выследить и предварительно предупредила хозяев, чтоб они сказали, что они ничего не знают. Но они задавали вопросы только мне и угрожали, что если я не скажу, куда девался Аркадий, то меня поймают в темном углу и мне покажется свет не мил. Но я действительно не знала, куда направился Аркадий, а если бы знала, то все равно не сказала бы им. А Аркадий как внезапно появился к нам в дом, так внезапно и пропал. Я думала, что беда миновала Аркадия. Но, ошибалась!

Мы работали в тот день на элеваторе возле станции железной дороги города Кустаная, работали дотемна. По дороге домой нужно было переходить через большой мост. Но нам попался попутчик на подводе, нас было две девушки из села Михайловское Миндыгоринского района.

И вдруг у самого моста мы увидели: лежит человек. Не понятно, пьяный, больной или неживой. Когда подошли к нему, первое, что бросалось в глаза, это то, что он был совсем синий, синий, как чернила, которыми мы в то время писали. Лицо настолько распухло, что трудно было определить черты лица. Но я все-таки с большим трудом узнала Аркадия. Признаков жизни он не подавал. Когда мужик, который вез нас на подводе, тронул Аркадия за шею, он объявил нам, что он живой. Глаза у Аркадия заплыли, он их не открывал, на одном глазу был кровяной подтек, не известно остался ли этот глаз вообще цел. Мы трое его затащили на подводу при помощи доски, которая лежала на той же подводе, затаскивали, как труп, поднять мы его не могли. В больницу нужно было ехать часа три. Не знали, довезем ли живого, так как он и сейчас не подавал никаких признаков жизни. Я не переставала причитать и плакать. У меня не было никаких сил видеть перед собой близкого мне с детства человека в таком состоянии. Я уселась у него в головах. Положила его голову себе на колени. Душа кричала, ныла, плакала! А в голове роились воспоминания моего детства и вкус тех зеленых яблок, когда было мне сказано: «Больше кусай, половину! «Я подумала сейчас, что у меня на коленях лежит голова моего брата. Хоть бы он остался жив! Наконец, мы доехали до больницы. Остановились перед входом, надежда, что спасут Аркадия, не угасала, я старалась бороться с сомнениями, которые меня одолевали.

Наутро я дала телеграмму на имя Настеньки в сельсовет, куда, помнила, увезли в детстве Аркадия с Настенькой. Через неделю, в выходной день, я упросила хозяина, мы поехали с ним на подводе в больницу узнать, что с Аркадием. В палате, где лежал Аркадий, у его постели мы встретили Настеньку. Дошла моя телеграмма.

Аркадий шел на поправку, опухоль спала, теперь его, по крайней мере, можно было узнать, да и с глазами было все в порядке. Мы обнялись, Настенька была теперь стройной красавицей. Она рассказала о том, что банду эту в их районе ищут, но найти не могут, она уже была в милиции, и ей сказали, что теперь им будет легче их найти. «Спасибо, Полина, что ты жизнь спасла моему брату!». «Это и мой брат! И нам с тобой он тоже жизнь спасал, помнишь, от голодной крысы нас спасал? А вкус того зеленого яблока у меня надолго во рту сохранился, я и сейчас чувствую этот вкус»...

ЖЕНСКИЙ МОНАСТЫРЬ

С большой щедростью я поделюсь с вами этим рассказом. Приятно вспомнить те юношеские четыре года, которые мне пришлось побывать в ремесленном училище. В городе это ремесленное называли «женский монастырь». В этом здании действительно до того, как пришли Советские войска на западную Украину, был женский монастырь. Не знаю, куда делись потом монашки. А здание отдали под вновь открывшееся ремесленное училище. Собрав туда из детдомов четыреста девочек со всей Черновицкой области и Молдавии учить швейному делу. И одели нас в форму, которая состояла из черных шинелей, черных беретов, черных платьев с белыми воротниками, а обувь нам выдали – солдатские ботинки. Это и подтолкнуло вспомнить молодежь в городе, что нас в этом строгом наряде и живущих в бывшем здании монастыря как раз впору окрестить монашками. В принципе мы и сидели до некоторого времени в нашем здании как монашки за закрытыми воротами. Но в этом здании бывшего монастыря кипела жизнь живым потоком. С внешней стороны наше здание огорожено высокой красивой решеткой с острыми штырями. Ворота всегда были закрыты на замок. Здание находилось на одной из центральных улиц. Напротив здания, через дорогу, был наш знаменитый городской парк, который смыкался со стадионом.

В выходные дни, когда на стадионе проходил футбольный матч, в наш двор доносился крик болельщиков. По окончании матча мимо нас со стадиона лился бесконечный поток болельщиков. Проходили с шумом, обсуждая игру, которая сейчас закончилась. Под таким же красивым ограждением парка с противоположной стороны улицы проносились с шумом трамваи с висящими на подножках болельщиками. Когда мы глядели на многочисленность людей, казалось, что весь мир – любители футбола. Потом на некоторое время все замолкало. И вдруг в этой наступившей тишине в парке начинал играть оркестр. Играли так громко, будто музыканты сидели в нашем дворе. Вальс сменял краковяк, краковяк сменял польку, польку сменял фокстрот, а мы, увы, были за воротами, далеко от танцплощадки, о которой нам можно было только помечтать! И чувствовали мы себя в эту минуту как птицы в клетке. Мы жили по полувоенному режиму. Изредка, и не всех сразу, а по пять – десять человек нас выпускал дежурный воспитатель с территории училища в наши ворота по увольнительной записке, и не более, чем на два часа, и не позже, чем до шести вечера. В шесть вечера – ужин, вечерняя линейка. И если опоздаешь на построение, не видать тебе долго увольнительной записки! Но мы находили способ покинуть эту клетку.

Я вам показала вид со стороны фасада нашего «Женского монастыря». Но с торца нашего здания, во дворе, где были подсобные помещения, находились склады для белья, огородного инвентаря, продуктовый склад, баня, прачечная, гладильня. Это все было огорожено каменной высокой настоящей монастырской стеной. На такую стену взобраться, чтоб убежать в самоволку, казалось бы, никак девушке невозможно. Но одно не учли наши воспитатели: нашу изобретательность. Мы давно нашли длинную мощную доску, которую укладывали как мост с земли на этот забор. Однажды было у нас большое разочарование, когда наш завхоз эту доску распилил на мелкие куски, будто мы для него ее доставали! Попробуй среди города найти такую доску! Она, эта доска, была «родом» со двора Областной больницы, и принесли ее нам ребята с другого ремесленного, бывшие наши детдомовцы. Мы были лишены «моста» для ухода в самоволку, но ненадолго! У самой этой стены, почти впритык, росло два шелковичных дерева: одно с черной ягодой, а одно с белой.

Мы поступили в училище осенью. Эти деревья были голые, не привлекательные. Но весной, по счастливому случаю, который оказался нам на руку, через некоторое время мы стали учить, из чего делают натуральный шелк, и учитель повела нас к деревьям шелковицы показать, чем питается шелковичный червь. Деревья теперь стояли роскошные, с густыми ветвями, свежей листвой, нам всем захотелось на них залезть. И некоторые залезли, и тогда нас осенило, что это – наше открытие дороги на свободу. Потому что, если с этого дерева спуститься на наш каменный забор, то можно спрыгнуть на ту сторону. А там такая глухая улочка, по которой удобно уйти в самоволку. Мы стали этой дорогой убегать вечерами в город или в парк на танцы, особенно удобно и интересно было после отбоя, который был в девять вечера. Правда, на танцах нас могли сразу вычислить. Мы же были в «монашеской» форме. На танцы заходили наши дежурные воспитатели проверить, нет ли нас там. Зайдут, и сами не прочь покружиться в танце, а мы в это время, могли увильнуть. Но если, не доведи Господь, поймают нас в самоволке! На следующий день вечером будешь стоять на линейке перед всеми, и тебя будут отчитывать и, главное, лишат увольнительных на полгода или год! Но это еще, никак несравнимо с тем, что тебя вызовет в кабинет на беседу наш завуч, Александр Аронович.

Мы его уважали и катастрофически боялись. Это наш тот самый завуч из нашего детдома, который во время голодовки в сорок седьмом году навел у нас порядок. Отправив всех неблагонадежных в трудовую колонию, всех, которые издевались над нами, малышами, и отбирали пайку хлеба в голодное время. Сейчас он работает завучем в нашем училище. Если дежурил Александр Аронович, то никто не осмеливался убегать в самоволку.

Но у нас были молодые воспитатели, которые еще и сами погулять хотели и были менее осторожны, чем мы. Мы не раз наблюдали, когда дежурила Мария Федоровна, как она проводит на своем дежурстве время с нашим историком. Расстаются у ворот, прощаясь, целуются. Мы за ней наблюдали не столько от любопытства, как из мести. Она постоянно ябедничала на нас Александру Ароновичу и директору. И когда мы их засекали, то выкрикивали им из окон. А вот сегодня, провожая своего возлюбленного, она забыла закрыть ворота, да и ключ на нашу радость, в замке оставила. Мы это увидели в окошко и поторопились закрыть за ней ворота. Таким образом, ключ оказался у нас, а она осталась за оградой. Нужно было видеть ее растерянность. Она догнала своего кавалера, он ей подставил плечо, и она пыталась перелезть через нашу ограду, которая была с острыми штырями. И повисла! Повисла, зацепившись на одном штыре своим платьем. Теперь она болтала тонкими ножками в воздухе, в голубых панталонах до колен, а из наших окон слышен был громкий смех с визгом торжества! Это было мщение за наши слезы, как в русской пословице говорится: «Отольются кошке мышкины слезки!» Но зато теперь Мария Федоровна у нас была на крючке, и больше она на нас не доносила, боясь, что и мы кое-что о ней сказать можем, хоть мы этого делать не собирались.

Нам, пятерым из четырехсот девочек, после вступительных экзаменов в училище, разрешили дополнительно учиться в вечерней школе. Наши педагоги посчитали, что программа обучения в училище по общеобразовательным предметам недостаточна для нас. Это было исключительной привилегией, я даже предполагаю, что нам ее устроил Александр Аронович, потому что эти пять человек оказались все из того детдома, где раньше он был завучем. В данном аспекте был плюс и минус. Мы не досыпали, посещая вечернюю школу, отбой в училище был в девять, подъем в шесть. Мы возвращались из школы, только в двенадцать ночи. Вечером мы очень рано ужинали, чтоб успеть в школу, а когда приходили из школы, были уже голодные, а в такое время, никто нас уже не собирался кормить. Но мы были довольны тем, что у нас было больше свободы, в том смысле, что мы могли хоть и недалеко, но свободно прогуляться вечером из школы. У нас в училище мы вечерами выходили в основном только строем на строевую подготовку в колоне и со строевой песней. Нас учили маршировать четким шагом в строю. Мы на парадах занимали первые места по строевой подготовке. И были первыми из всех училищ, а их было шесть, и все мужские, только одно наше – женское. Я писала, что у нас был полувоенный режим. Утром зарядка, завтрак, политинформация. Мы должны были знать всех руководителей коммунистической партии. Кто какой пост занимает. Какие страны дружественные Советскому Союзу, их географическое расположение, раса, численность и климат, чем торгуют с нашим государством. Название столиц, и кто является главой данного государства. Мы сдавали по политинформации экзамены. И если посчитать к тому же наши специальные предметы: специальную технологию, машиноведение, черчение, конструирование одежды, материаловедение, обязательное выполнение рабочей нормы по индивидуальному шитью верхней женской одежды. Исходя из всего этого можно подумать, что времени на «глупости» не хватало. Но молодость сама глупость! Как говорится, кто не был молод, тот не был глуп! И нам на все времени хватало. Но нас жесткий режим закалил. И при этой нагрузке я через некоторое время как-то сама почувствовала, что я повзрослела. Спортом я как и всегда занималась серьезно, я любила спорт. Правда, приходилось идти в спортзал «Трудовых резервов», не близко. Шел туда трамвай, но денег на трамвай у нас не было. Но мы об этом даже и не думали! Лишний раз пробежаться тоже для спортсмена полезно.

Шефами у нас были артисты Государственного Украинского драматического театра. Им было удобно с нами «дружить». Мы им оказывали помощь в оформлении сцены. Шили огромные занавесы для декорации. Наклеивали звезды, обшивали занавесы бахромой. Однажды мы сшили пятьдесят шаровар и пятьдесят мужских рубах, которые обшивали тесьмой с орнаментами. Артисты этого театра в свою очередь занимались с нами. Приучали нас к искусству.

Они учили нас рассказывать стихи, танцевать, правильно ходить, уметь говорить скороговорки, рассказывали о музыке, разучивали с нами песни. Занимались с нами очень серьезно. У нас начал работать драмкружок. Я очень увлеклась. И оказалась способной девочкой. Все мне удавалось с легкостью. Лучше, чем многим. Слух у меня тоже хороший. Меня назначили вести концерты. Я читала хорошо стихи, и мне стали давать в пьесах главные роли. Заслуженная актриса этого театра приглашала меня к себе домой. Однажды она мне подарила свой портрет, где подписала мне: «Моей талантливейшей ученице». Я гордилась и этим портретом, и этой подписью. А наш непосредственный руководитель драматического кружка Эдуард Владимирович и его супруга Ксения Николаевна, которая вела у нас танцевальный кружок, тоже ко мне очень хорошо относились. У них в доме я слушала записи итальянской музыки, оперы, исполнение знаменитого певца Карузо. Они собрались написать в министерство Трудовых резервов. Просить разрешение не отправлять меня на отработку после учебы в ремесленном училище. И хотели устроить меня в Харьковское театральное училище. Мне оставался еще год учиться. Но Ксения Николаевна внезапно умерла. Эдуард Владимирович очень долго болел после того, как схоронил жену, и долго отсутствовал на работе. Когда вернулся к нам на работу, он настолько изменился и внешне и в общении, что нам казалось, что подменили нашего Эдуарда Владимировича.

Но наша театральная жизнь не прекратилась. И мы давали концерты и ставили пьесы и в театре, и в филармонии, и в доме офицеров, и в Горисполкоме, и в горкоме партии, и в воинских частях, и на аэродроме. Больше всего мне запомнился концерт в аэропорту, где я встретила мальчика, который сидел со мной за одной партой в вечерней школе. Его родители, оказалось, работали здесь на аэродроме. И они жили в этом районе. Мы очень обрадовались встрече. Когда мы собирались домой, я видела, что он надел коньки и направился нас провожать. Но не успели мы дойти до наших ворот училища, как он нас уже там встретил. Мы все удивились его скоростной езды на коньках. Борис вообще был очень способным. По математике был в классе первым. По истории только начнут нас знакомить с новым материалом, а он давно прочитал книгу на эту тему. Он был очень начитанный. Рисовал хорошо. Дарил мне портреты многих исторических личностей, рисованных простым карандашом. Меня он подкармливал фруктами из своего сада. Я теперь торопилась в школу ради того, чтоб его увидеть. Постоянно стала искать его глазами в толпе. Сама не заметила, как это произошло, но он стал главным для меня человеком. Однажды его долго не было в школе. Мы с подругой решили, что он заболел. И, узнав адрес, направились его проведать. Когда мы зашли к ним в дом, нас встретила его мать. Женщина небольшого роста, смуглая с острым взглядом. Но она улыбнулась и гостеприимно пригласила нас за стол, не спросив, кто мы и зачем пришли. Мы смутились, и спросили ее:

«Вы знаете, кто мы такие и зачем пришли?» «Конечно, знаю», – и кивнув на меня произнесла: «А ты наверно Полина?» Она угостила нас чаем с пирогами, поставила на стол фрукты. Мы стали спрашивать ее, почему Борис отсутствует в школе. «Он уехал», – ответила она со скрытой грустью и легким раздражением. Когда мы ее спросили, куда и надолго ли уехал, она ответила, что этого она не знает. С нами она была гостеприимна и приветлива. Провожая нас, завернула нам кулек с пирогами, насыпала полную сетку фруктами и вручила нам букет цветов. Мы вышли из дома, она нам показала сад и цветник. Совсем небольшой дом утопал в саду и цветнике, гостеприимная, доброжелательная хозяйка. Мне очень понравился этот дом. Впрочем, как я потом узнала, это гостеприимство часто сопровождалось застольем... И это было той причиной, из-за которой Борис просто на время сбегал из дому, он не находил общего языка с матерью. Мы сейчас убежали самовольно из училища узнать, куда делся Борис. Ушли из училища без увольнительной записки. Шли закоулками, садами, кукурузным полем, чтоб никому не попасться на глаза. Но как закон подлости, попались на глаза именно тому, кого больше всех боялись, нашему Александру Ароновичу. Мы уже подходили к училищу, впереди была та тихая улочка, куда мы всегда прыгали через забор, убегая в самоволку.

Только вышли из кукурузного поля, как вдали увидали Александра Ароновича. Мы сразу повернули назад в кукурузу. К нашему счастью, мы увидели Александра Ароновича, когда были, не очень близко, к тому же, он был очень близорук. Но он был очень умный и, конечно, вычислил нас, догадавшись, что это могли быть только кто-то из вечерников, как нас называли. Остальные в это время были на общеобразовательных уроках. И он нас взял на «понт», вызывая по очереди к себе в кабинет всех вечерников, глядя в глаза, каждому из нас говорил, что он видел нас там и в такое время. Последнюю вызвал меня. Я помню его прозрачные голубые глаза, которые, казалось, пронизывают тебя насквозь. Он ставил нас перед собой очень близко, когда отчитывал нас, нос к носу, и так проникновенно смотрел в глаза, что соврать ему, невозможно было. Меня он знал с семи лет, я рыдала сейчас на его допросе от того, что мне приходится врать ему. Не оттого, что я боялась наказания, а оттого, что мне приходится врать не кому-нибудь, а Александр Ароновичу, чтобы не выдать свою подругу. Если бы виновата была только я, я давно бы ему созналась. Он, воспитывая меня в течение семи лет, хорошо знал, на что я способна. И теперь, очевидно, разочаровавшись, как он сказал, в том, что даже у меня стала совесть пошатываться, велел срочно вызвать мою старшую сестру для беседы.

Беседуя с сестрой, Александр Аронович заявил, что он очень хочет, чтоб я получила хорошее образование, но он понял, что вечерняя школа портит меня. Потому что в вечерней школе учатся не только те, которым война помешала учиться, а и те, от которых избавляются в дневных школах как от ленивых или хулиганов, а я попала в их компанию. Но было поздно думать о том, что, если я не буду учиться в вечерней школе, то я лишусь какого-то влияния. Потому что это не было влиянием совершать что-то порочное. Это были просто мои первые чувства, которые обычно бывают самыми сильными, и не знаю, можно ли от них просто так избавиться. Я продолжала ходить в вечернюю школу, и, когда долго не видела Бориса, то везде его искала глазами. Однажды я чуть не сорвала концерт в филармонии из-за Бориса. Он должен был присутствовать на этом концерте. И чтоб я знала, что он явился, он должен был передать мне свою кепку, в которой я должна была играть в пьесе мальчика-француза, но мне кепку не передали, значит он не пришел! Сейчас я открывала концерт и первым номером я должна была читать стихотворение о Юлиусе Фучике. И я вышла на сцену, начала читать:

«Я пою о тебе, мои губы в крови от ударов.

Я пою о тебе, всею кровью своей!

Я пою и смеюсь, презирая те кары,

Что грозят мне от рук палачей».

Нас учили, что, когда мы читаем стих на сцене, нужно выбрать объект, приблизительно в седьмом ряду в зрительном зале. А я сейчас блуждала по залу глазами, обводила взглядом зрительный зал, балкон и ложи. Но нигде не видела Бориса. И тогда я оборвала на полуслове стих ушла за занавес и расплакалась. И в это время мне подали кепку Бориса. Это был знак, который я так ждала, что Борис здесь, в зале. В концерте объявили второй номер, затем третий, а к следующему номеру у меня уже слезы высохли, и я спокойно вела концерт, рассказала юмористическое стихотворение Масса и Червинского с большим юмором и вдохновением, мне долго хлопали. Затем играла в пьесе. Я очень мечтала быть артисткой. И заслуженная актриса нашего театра, Раиса Борисовна, выделяла меня как талантливую ученицу. Я гордилась этим, но после того, когда я испугалась на концерте, что Борис не пришел, и я не могла совладать со своими эмоциями, я задумалась о том, что бывают такие обстоятельства, когда артист не может справиться со своим настроением и как же тогда? Я сказала об этом нашему руководителю драмкружка Эдуарду Владимировичу. Он мне долго объяснял, указывая на примере многих его знакомых коллег: «Многое случается, но со сцены артисты не уходят». У этой бездетной пары, Эдуарда Владимировича и его жены Ксении Николаевны, я была любимчиком. Они часто забирали меня к себе на выходные дни. Я у них познакомилась с классикой. В доме у них был рояль, они оба играли, а к нам на кружок танцев, который вела Ксения Николаевна, без баяна она не приходила. Мне сейчас, после смерти Ксении Николаевны, этого недоставало.

Я училась последний год в училище, но меня не покидала мечта стать артисткой. Перед распределением назначения отработки после учебы в ремесленном училище Раиса Борисовна сказала:

«Мне очень жаль, но кроме того, что тебе не разрешит министерство Трудовых резервов не отрабатывать положенное время, тебе еще не на что будет жить. Придется ехать туда, куда будет назначение». Последние месяцы в училище и последние месяцы в вечерней школе Борис снова не появлялся в школе. Я теперь знала, что его и дома нет, и спрашивать у матери бесполезно. Она не знает, где он находится. А он не считает нужным ставить ее в известность, куда он уедет, когда он покинет дом. Очевидно, в то время, когда он его покидал, ей не до него было... Да и как сейчас судить, кто виноват? Я очень переживала, плакала. Думала, что я его никогда уже не увижу.

У нас в училище был спортивный зал. Его оборудовали в бывшей часовне, когда-то бывшего здесь женского монастыря. Здесь были узкие окна с витражами, очень высокие, под самым потолком, в зале был полумрак. Почему-то в этом спортивном зале, в углу, осталась каменная статуя Божьей матери. Мы боялись там находиться в одиночестве. Я заходила туда, подходила к этой статуе и, плача, молилась о том, чтоб с Борисом ничего плохого не случилось. Чтоб я его хоть еще раз в жизни увидела. В руках у меня была его маленькая фотокарточка, и я подносила ее к статуе и разговаривала с каменной статуей, как с живым человеком.

Никто об этом не знал. Больше рассказать о своих самых сокровенных чувствах мне некому было. Но однажды меня, плачущую, застала там моя подруга. К моему счастью, она не была болтлива, и эта моя тайна была теперь на двоих. Наконец, мы закончили учебу в ремесленном училище, и нас отправили работать в Московскую область. Я там проработала два года. Об условиях проживания в этом поселке Белоомут, Московской области, я описывала в своих рассказах.

Вернувшись оттуда, я поселилась у сестры. Я не думала, что встречу Бориса. И вообще не знала, нужна ли ему вообще эта встреча. Но однажды он пришел к нам домой. Увидев друг друга, мы оба зацвели улыбкой радости. Но сестра была этому не рада. Он был чужой, другой национальности, к нему было недоверие, мы в это время, после издевательства фашизма, страдали особенно ярко на западной Украине от антисемитов. И моя сестра делала все возможное, чтоб нас разлучить. «Подумаешь, школьные друзья! Теперь каждый должен идти своей дорогой!» Но мы словно приросли друг другу, не могли вытерпеть один день, чтоб не повстречаться. Сестра умоляла Бориса оставить меня. Она его отговаривала, как могла. «Она чахоточная и Жидовка. Ты можешь найти себе лучшую пару!». Но он возразил ей. «Я не националист и сделаю все, чтоб ее вылечить, да и вообще, неизвестно, что может еще со мной произойти». Словно чувствовал, что над ним навис страшный рок той судьбы, которая была ему обозначена. Я осталась тогда в Черновцах, устроилась на работу. А он снова, почему-то из дома уехал. Тогда я его последний раз видела физически полноценным. Потом с ним произошло то страшное, что я описываю в своих рассказах. Он остался инвалидом на всю жизнь, ему ампутировали ноги, когда ему не было еще и восемнадцати лет. И мне пришлось бороться вместе с ним за утверждение жизни на нашей грешной земле. И с этой минуты это для меня стало самым главным. Потом появились дети, и они наполнили всю мою жизнь. Может, я оказалась плохой женой, потому что вся любовь перешла к детям, и мое внимание теперь я отдавала им в первую очередь. И он искал успокоение в вине. Его угнетала физическая неполноценность. У меня была страшная моральная усталость, и стали возникать между нами частые ссоры. Не исполнилась и моя мечта быть артисткой. И если бы сейчас не дети мои, внуки и правнуки, я бы посмела сказать, что не пришлось мне даже побывать «Столбовой дворянкой», а осталась я у разбитого корыта! Но разве я сейчас могу говорить об этом, когда я стою на берегу Средиземного моря, а мои внуки и правнуки плещутся под Израильским солнцем.

И не нужно нам нового корыта, а нужен только долговечный прочный мир. А жизнь и любовь, как спичка, вспыхнула и погасла! Вот и моя спичка скоро погаснет... Или вы мои рассказы читаете, когда она давно погасла? Видите, на берегу моря светлячки, это отражение от моей спички. Они еще долго будут светить, светить вечно, возможно в этом смысл нашей жизни. Что бы ни случилось, жизнь продолжается.

Рассказ Полины  

Жизнь после училища

Жизнь беззащитной

Завершилась учеба в училище, и мы – все сто девочек получили направление в Московскую область. Звучало, конечно, хорошо, но на деле получилось, что послали нас в тьмутаракань. Выбирать не приходилось – отработка была обязательной. Добираться до места назначения пришлось совсем непросто. Доехали мы до Москвы, затем до Коломны, оттуда до Луховицы и уже затем до станции Фруктовая (никаких фруктов там в 53 году, конечно, я не видела), с нее надо было добираться до пристани на реке Ока. Уже там ждать баржу, которая шла до поселка Белоомут – пункт нашего назначения. С трех сторон он был окружен лесом и с одной стороны отсечен от мира водой. Поселок стоял на заливных лугах и торфяных болотах, значит хватало там и сырости, и комаров, а морозы доходили до 30 градусов.

Дома там были в основном старые, из теса, почерневшие и завалившиеся, холодные, оккупированные многочисленными клопами. Правда, в каждом доме была русская печь – единственная роскошь в то время, которая спасала от сырости. Продуктов в магазине почти не было. Поверьте, я совсем не хочу ославить то место, где я встретила немало хороших людей, но так было в то время. Возле хлебного магазина бабы продавали излишки со своих огородов.

Продавали там и мясо – почерневшее от соли, иначе его хранить было невозможно и негде, только в яме под полом. В сезон можно было купить разной ягоды, свежих и соленых грибов. Странно, но молока было мало – это несмотря на то, что вокруг было полно травы, аж в человеческий рост. Правда в детские сады и в фабричную столовую молоко поступало: его сдавали жители окрестных деревень. Картошки же, как и других овощей, было мало.

Мы, жившие до этого на всем готовом, пусть и скудном, не знали поначалу, как же нам выжить в таких условиях. В центре поселка стояло огромное шестиэтажное здание – важное госпредприятие, на которое нас и прислали работать. Здесь шили форму для флота, для солдат, для МПС. Изготавливали здесь абсолютно все: и мундиры, и брюки, и шинели. Фабрика высасывала из рабочих все силы: каждый месяц норма производительности повышалась. Мы напрягали все силы, чтобы заработать копейки, на которые было нереально прожить. Немного лучше оплачивалась работа на конвейерах, где шилась одежда для высшего командного состава, но попасть туда было невозможно – все места занимали местные. Местных женщин (понятно, что после войны остались в основном женщины) было тоже немного. Эта глухомань, хоть и недалеко от Москвы, была какая-то малообжитая. С жильем тоже были проблемы: при такой огромной фабрике было лишь одно общежитие. Остальным приходилось объединяться по несколько человек, чтобы вместе снимать комнату. Мы приехали туда осенью, когда было уже достаточно прохладно. Холодная вода и грязь зачерпывались в наши солдатские ботинки. Как нам тогда не хватало элементарного тепла! А его нам не могли дать наши шинели и береточки, которых мы, к тому же, стеснялись. Мы проявили массу изобретательности, чтобы превратить все это в пригодную для тех условий одежду, не сильно отличавшуюся от той, что носили местные. Застрочили шлицы на шинелях, спороли сзади хлястики, поменяли пуговицы. Морозы заставили нас сшить под шинели телогрейки из ваты, купить платки вместо училищных беретов. Даже умудрились пришить воротники из искусственного меха. Оставалось что-то придумать с обувью. Кроме того, что у нас не было денег, купить здесь в магазине было нечего, кроме резиновых сапог и калош. Нам оставалось только одно: выстрочить бурки из ваты и носить их с калошами. К сожалению, пройти в такой обуви можно было лишь возле фабрики, где был деревянный настил. По самому поселку были сплошные лужи, прикрытые тонкой коркой льда, куда в ледяную воду проваливались ноги. Высушить потом эти бурки можно было с трудом. Мы – 10 девочек из нашего детдома– объединились и сняли одну большую комнату. Прежде всего, нужно было запастись дровами и углем, а первая зарплата оказалась столь смехотворной, что мы не засмеялись, а расплакались. Но понемногу стали обживаться, узнали, что по выходным люди ездят в Москву за продуктами. Мы были совершенно неискушенными в этом: не знали где и что нужно и можно купить в столице.

Комната, которую мы сняли в старом, холодном доме, была полна клопов, они, наверное, почувствовали свежую молодую кровь, начинали зверствовать, как только комната нагревалась. Забыла сказать, откуда возникло название поселка. Как рассказывали старожилы, пошло это со времен Петра 1-го. Якобы он охотился в подмосковных лесах и забрел сюда. Заблудился – куда ни повернет – везде или болото, или заливной луг, или берег Оки. Светлое небо, отражавшееся в реке, заставило его в сердцах воскликнуть: «Белый омут!» Вроде бы с тех времен, с той избушки, которую сколотили для императора, и началась история поселка, названного Белоомут.

Чтобы выбраться в Москву за покупками, приходилось отпрашиваться у нашего мастера, начальника конвейера Семеныча. Это был пожилой местный житель, говоривший, как все в Рязанской области, акая, в растяжку. Когда бывал чем-то рассержен, то ругался: «Паралич тебя расшиби!» Мы быстро поняли, что был он человек добрый и честный, отстаивал нас перед начальством, если видел несправедливость. Мы приехали на фабрику восемнадцатилетними. Хотя по моей метрике и мне получалось столько же, Мастер увидел, что я слабее, и, возможно, моложе, поэтому поставил меня шить на «Зингере» хлястики. Он мне прямо объяснил, что если поставить меня шить шинели, то мне и поднять-то их будет нелегко. Но за эту работу, не соответствующую моему шестому разряду, я и получать буду еще меньше, чем девочки на более сложных операциях. Но я настолько быстро освоила это дело и освободилась, сшив партию хлястиков, что Семеныч решил меня спасти от нормировщика, постоянно ходившего с секундомером, чтобы повысить норму. Он поручал мне делать строчку шлицев. За качеством этой операции особенно следил контролер. Изделие принималось тщательно – ровность строчки должна была быть идеальной.

Постепенно я освоила все спецмашины, названия которых помню и по сей день: «флатлок», «оверлок», «кетельная». Поскольку я отличалась спокойным нравом, то после ремонта какой-нибудь машины, как говорили механики, на раскатку, – обычно просили сесть меня: я сливалась с машиной, прислушивалась к ее звуку, в отличие от хозяйки машины, которая нервничала, что не сможет выполнить норму, начинала пробовать ее рывками и ломала иголки. Мастер Семенович стал относиться ко мне очень хорошо, сделал резервистской, и я стала зарабатывать как лучшие работницы.

В те времена гудок на работу давался дважды. Но после второго гудка на фабрику через проходную пройти было нельзя. За опоздание снимали премиальные за целый месяц, даже если норму ты перевыполнил. А если опоздание без уважительной причины случалось дважды, то могли и судить.

Я уже рассказывала, сколько пересадок надо было сделать прежде, чем доберешься до нашего поселка. Чтобы съездить за продуктами в Москву, надо было все рассчитать, чтобы вовремя успеть и на паром, и на электричку. Но прежде всего надо было отпроситься и получить разрешение с подписью начальника, чтобы выпустили на проходной. Под честное слово коммуниста Семеновича, что это не отразится на работе конвейера, начальник цеха давал такое разрешение. Как я уже отмечала, жили мы коммуной, значит все платежи и расходы были совместными. Когда думали, кого послать за продуктами, девочки решили, что я покупаю рациональнее, неплохо разбираюсь, что лучше купить. В помощь мне выделили Милу Матушняк – самую крупную и сильную, чтобы она могла унести побольше. Возвращаясь, мы обе были обвешаны покупками со всех сторон. Покупали в основном мясо, конфеты-подушечки, баранки, которые все любили, а также консервированные овощи для супов, сухое молоко и яичный порошок. Старались распорядиться деньгами рассудительно. К весне с каждой получки приобретали кому-нибудь платье или юбку с кофточкой. Готовили в основном супы, борщи, каши. В выходные стряпали блины или лепили вареники с картошкой. Холодильника тогда не было.

Надо отметить, что поселок был не просто царством женщин, было множество, как тогда говорили, перестарок, женщин под сорок. Мужчин в послевоенные годы осталось совсем мало. Поэтому некоторые девушки пытались познакомиться заочно, по переписке. В нас – самых молодых – они чувствовали соперниц, а значит невзлюбили, презрительно называли «хохлушками», в очереди за хлебом передразнивали наш украинский говор. Могли и начать беспричинно драться. Был в поселке клуб, но настолько маленький, что попасть на киносеанс или концерт можно было лишь с большим трудом. И девушки устраивали за поселком «пятачки». Образовав круг с гармонистом посередине, выходили с частушками, причем не принято было повторяться, всякий раз придумывали что-то новенькое, высмеивая или критикуя друг друга. При этом приплясывали, выбивая дробь каблуками, разбивая купленные родителями сапожки. У нас же ничего красивого не было. Мы старались приобрести хотя бы отрез ткани в клеточку, чтобы как-то украсить или скомбинировать свои черные училищные платья. Вскоре ребята лет 15 раньше срока почувствовав себя мужчинами в этом женском царстве, стали липнуть к нам, чем вызвали уже лютую ненависть к нам со стороны «перестарок».

Летом на Оке часто устраивали гулянья. Тогда в поселок привозили лимонад, конфеты, выпечку. На реке проводили соревнования и катанья на лодках с песнями. А я больше всего любила найти уголок на отшибе, забраться в заброшенную лодку и читать. Однажды ко мне подошел студент художественного института (они приезжали сюда рисовать на каникулах) и показал мой портрет, очень похожий. Он «схватил» мою позу, привычку при чтении крутить кончик косы. Я, конечно, попросила подарить мне портрет, но он объяснил, что это экзаменационная работа, а вот после он сможет мне его отдать, когда я приеду в Москву. Записал мой адрес и пообещал сообщить, когда можно приехать. Действительно, через некоторое время я получила от него письмо с адресом. Мне пришлось сообщить ему, что для меня сложно искать его в Москве. Но если ему не трудно, то прошу его привезти портрет на вокзал, в такое – то время, такого-то числа. Я даже пообещала ему заплатить за работу (сколько это может стоить, я совсем не представляла, но уж очень хотела иметь свой портрет!). Получив его согласие, мы с Милой отправились в очередной раз в Москву. Сделав покупки и положив их в камеру хранения, мы пошли встречать нашего художника, благо времени до нашего рейса еще оставалось достаточно. Не успели мы выйти из здания вокзала, как рядом остановилась машина. Из нее вышли два китайца, схватили меня за руки и потащили к машине. Я стала отбиваться, кричать. Они не отпускали меня, и тогда я укусила одного из них за руку. Он отпустил меня, а второй не удержал – я упала и ударилась о бордюр головой. Но даже это их не остановило. Укушенный мной, уже оправился от боли и ударил меня по лицу. Мила держала меня за руку и звала милицию. На ее крик прибежал милиционер. Наши обидчики опомнились только от милицейского свистка. Отпуская меня, он со злостью прошипел: «Девчонка – собака!». На что Мила крикнула ему вдогонку: «Сами вы – псы!» Милиционер посмотрел на нее и сказал: «Тише, не кричи. Хоть они и виноваты, но за оскорбление иностранцев можешь сесть в тюрьму!» Потом, оглядев нас, похвалил Милу, что она молодец, не дала подругу в обиду. И пояснил, что будь на ее месте девочка послабее, пропала бы я с концами. Потом поинтересовался, почему мы вечером находимся в таком неспокойном месте, как вокзал, одни. Пришлось объяснить ему, кто мы такие и зачем приезжали в Москву. Оказалось, что он знал про нашу фабрику, так как сам был из тех мест. Он проводил нас на поезд и еще раз порадовался тому, что у меня такая сильная подружка.

Вспоминаю, что Милу прозвали у нас «гибрид». А произошло это так. Однажды Мила назвала нашу самую умную и начитанную девочку Тамару Радзиевскую «гений»! Та почему-то обиделась и в ответ назвала Милу: «А ты – гибрид»! Мы не знали, что это такое, стали расспрашивать. Тогда Тамара сказала: «А что вы не видите, что это смесь слона с жирафом!» Мы всей группой, конечно, расхохотались, ведь по росту, полноте –это так подходило Миле. После этого кличка «гибрид» прочно закрепилась за ней. Но Мила, действительно, медлительная и спокойная, как слон, была нашей любимицей за свою доброту. Там, где надо было взять силой – она выигрывала. У нее была сестра-близнец – Нила. Надо сказать, что, когда они только прибыли в наше училище из молдавского детского дома, никто не поверил, что эти две столь разные девочки – близнецы: Нила была малюсенькая, худенькая, взрывная. Мы даже ходили к мастеру, чтобы узнать правду. Только увидев запись в журнале, что у обеих девочек Матушняк одинаковая дата рождения, – поверили.

Как я была благодарна Миле за свое спасение! И вдруг вспомнила нашу любимую песню в училище на строевой подготовке: «Русский с китайцем – братья навек!» Мы с ней глядели друг на друга и думали, словно нас сейчас осенило, какие непредсказуемые у нас братья. Тогда мы, конечно, о портрете, ради которого и подверглись нападению, забыли. А вот наши девчонки сразу спросили о нем. На что Мила засмеялась и объяснила, что из-за портрета чуть оригинал не потеряли. Теперь уже можно было и посмеяться, а тогда на вокзале нам было не до смеха.

Но зато мы получили хороший урок от самой жизни, ведь то, что обычно девочки узнают от родителей, как вести себя осторожно в людных, незнакомых местах, нам было узнать не от кого! Как и дети, которые пока не набьют шишек, ходить не научатся, мы всю жизнь в шишках и синяках ходили…

А коммуна наша стала постепенно распадаться. Одну девушку увез парень, другая – ушла на квартиру к нашему инструктору по физподготовке, одинокой женщине, которая серьезно решила сделать из нашей Валентины чемпионку по стрельбе, потому что у нее оказались большие способности. Той осенью в поселке открылась вечерняя школа. Я очень обрадовалась и сразу же записалась учиться. Для учащихся делали послабление: ставили работать только в первую смену на отдельный конвейер, где шили постельное белье тоже для армии. Заработок был такой же, а справляться с этой работой было гораздо легче. Были и свои минусы: ходить в школу нужно было очень далеко, к тому же дорожка проходила под самым лесом, можно было оступиться и упасть в болото. На разработках этих торфяных болот работали в основном чуваши, по вербовке, местные относились к ним с недоверием. Часто местная молодежь смеялась: один пойдешь – не к волкам, так к чувашам попадешь. Но мы ни в школу, ни тем более из школы по одному не ходили, опасно было и страшно. Поскольку осенью и зимой обувь не успевала как следует просохнуть, у меня часто обострялось воспаление легких. Но школу бросать мне не хотелось. К тому же в школе сдружилась с местной девушкой, которую считали русской красавицей. Большущие глаза с длинными ресницами, длинные, толстые черные косы, сама стройная и гибкая, как веточка – Оля Лебедева была при этом серьезной, приветливой девушкой. Я ее очень полюбила, а она относилась ко мне, как к младшей сестренке, хотя старше меня была всего лишь на год с небольшим. Олина мать родила ее по молодости от приезжего солдата, одного из тех, кого присылали работать на торфяники. Потом их часть перевели в другое место. Вначале он писал, а потом перестал... Родители постарались выдать дочь, оставшуюся на руках с маленьким ребенком, замуж, особенно не разбираясь, кого нашли ей в мужья. Так тетя Панна – Олина мама – оказалась рядом с чудаком-пьяницей и родила от него двух сыновей, которым в ту пору было 7 и 11 лет. Оля стыдилась сломанной маминой судьбы, жалела и ее, и своих братишек. Часто из их дома был слышен шум, ругань или пьяные песни отца. Услышав, как пьяный муж возвращается домой, тетя Панна сразу же пряталась. Куда можно спрятаться в избе? Иногда она, как ребенок, залезала под кровать, иногда пряталась между ребятишек. А дядя Вася, заходя в дом, с порога кричал: «Где она?! Я топор наточил, голову ей рубить буду». Драться не дрался, а только хулиганил – по столу кулаком стучал так, что посуда на столе подпрыгивала, стекла звенели. Возможно, если бы тетя Панна – добрая, симпатичная – с самого начала не показала мужу, что боится его, он бы не хулиганил. А он привык так вести себя, а она привыкла прятаться. А когда он выкричится и уснет, жена его разденет, спать уложит, потом и лошадей его распряжет. У нее всегда при этом и пироги на столе были, и заготовки из грибов и ягод, в доме все вымыто, и сшито, и связано – все успевала. Хотя в доме у Оли не так уж было свободно, она часто звала меня к себе. Я понимала, что стесню их, и сказала об этом. Тогда моя подруга призналась мне, что это мама просит ее уговорить меня почаще бывать у них: и для самой Оли это хорошо, а дядя Васяпри всей дури, оказывается, был стыдливым человеком и при мне не хулиганил! Поскольку уйти из нашей комнаты теперь уже не считалось предательством, я ушла жить к Оле. Всю свою зарплату отдавала тете Панне. В доме у них всегда было тепло и уютно, всегда было молоко от своей коровы и пироги. Я училась, работала, мы всегда были с Олей вместе. Правда, здоровьем я похвастаться не могла, весной и осенью моя болезнь обострялась. Тем не менее, по выполнению нормы я была одной из лучших.

В начале марта 1953 года всю страну потрясло известие о смерти Сталина. Наш мастер стоял около конвейера и плакал, как маленький, медали тряслись на его груди. Говорил, что прошел войну и видел всякое, видел смерть своих товарищей, но сейчас потрясен и не представляет, как мы будем жить без Иосифа Виссарионовича. На собрании решили отправить от нашего предприятия траурный венок. Отвезти его назначили четырем комсомолкам, которые выполняют норму более чем на 120%. Среди этих девочек назвали и мое имя. Нас проводили на машине до парома, потом посадили на катер, а дальше с катера на поезд мы уже добирались сами. В вагоне и старые, и молодые плакали, у всех вертелся один вопрос: как же мы будем жить дальше?! Мы теперь беззащитные перед врагами и на нас обязательно нападут и т.п. Нам было страшно, мы сидели, прижавшись друг к другу, не ели, не пили. Хорошо, что со мной рядом была Ольга.

А тетя Панна вслед нашему отъезду дала телеграмму своей сестре в Москву, которая встретила нас и забрала всех к себе домой, уложили спать на матрацы на пол. Но мы, возбужденные случившимся, не могли уснуть и проговорили почти всю ночь. Я обратила внимание, что Олина тетя не очень-то и горюет, разговаривает спокойным голосом. Мы ее попросили поднять нас пораньше, чтобы отнести венок. А она нам рассказала, сколько народа собирается приехать на похороны – по радио только об этом и говорят. А сколько иностранных гостей... Короче, тетя Надя придумала отправить наш венок с какой-нибудь проходящей туда машиной, так мы и сделали: присоединили его к десяткам и сотням других, на лентах которых были громкие и душевные слова. Я тогда еще находилась в том возрасте, когда свято веришь всему, что говорится. Хотя уже на своей шкуре почувствовала, что вопреки словам о том, что вождь все видит и лично о каждом из нас заботится, я испытала, как это быть заброшенными в глухой поселок, практически раздетыми и разутыми, с пустыми полками в магазинах и т.п. С постоянным беспокойством, а вдруг завтра установят такую норму, что никто не сможет ее выполнить, и мы не заработаем даже на хлеб?! Только вера в то, что так нужно, раз Родина нас сюда послала, давала силы работать и жить дальше.

Отправив венок, тетя Надя позвала нас пить чай, а затем пригласила послушать в Соборе панихиду по Сталину. Уже издалека мы услышали монотонное пение и нытье нищих, которые сидели вдоль всей аллеи, ведущей до крыльца собора. Мы, конечно, удивились, откуда столько нищих: инвалидов, стариков, женщин с детьми, да и просто мужчин?! Быстро раздали всю мелочь, которую нашли в карманах, и стали просить тетю Надю одолжить еще нам денег, чтобы дать хотя бы женщине с мальчиком на руках. На что она тихонько ответила, что она – эта нищенка – богаче всех нас, ведь это ее ремесло. В чем-то, может быть, тетя Надя и была права. У нас же было главное богатство –наша молодость и непонимание своей материальной незащищенности.

В Москве нам пришлось задержаться на 2 дня, т.к. выбраться сразу не было никакой возможности. Но к нам отнеслись с пониманием, никаких нареканий не высказали. По радио постоянно передавали про толпы скорбящих, про горы потерянной обуви и калош. О покалеченных и даже погибших я что-то не слышала, об этом просто не сообщали. Все долго ходили понурые – ожидали чего-то страшного, что должно случиться после смерти вождя. В школе мы тоже пропустили 2 учебных дня. И сразу же меня вызвала к доске учительница математики. Я уже говорила, что с этим предметом не дружила. Если в младших классах тянула на 3-4-ки, то, когда началась алгебра, плюс пропуски по болезни – я, конечно, материал запустила. Подружившись с Олей, начала было наверстывать упущенное, но всегда чувствовала неприязнь к себе математички. Причину этого я не понимала. Ну, а тогда, после пропущенных уроков, действительно, была не готова отвечать. Но я все же попыталась решать на доске, пока не запуталась… А учительница, даже выслушав мое объяснение причины пропуска занятий, продолжала пытать меня. «Ну, вот, говорят, что евреи очень умные! Ты же еврейка, правда, Барт?! А не можешь пример решить, – она повысила голос, – А знаете ли вы, что врачи-евреи отравили Сталина!?» (Рассказывали, что учительница эта была немка с Поволжья, приходила она в школу с большущей овчаркой, которую оставляла за дверью в коридоре. Когда ее хозяйка повышала в классе голос, то собака начинала рычать). То, что учительница-немка ходила с собакой, всегда настораживало меня, мне вспоминался тот провожатый колонны, который гнал нас в гетто с автоматом и с собакой. И вот, когда, стоя у доски, услышала, как собака заворчала, я вздрогнула и вернулась за парту. Оля рассказывала мне, что я сильно побледнела и резко отвернулась от математички. Но учительница не унималась. «Барт! Я не разрешала тебе садиться на место!»

Не знаю, что тогда случилось со мной, но я ей сказала: «Эльза Карловна! Я не приду больше на ваши уроки!» «Уходи сейчас!» «Уйду, если за дверью не будет собаки». Ольга сразу подхватила: «И я уйду с ней!» Но учительница не разрешила Оле, хотя хорошо знала, что по одному вечером мы не ходим. Наверное, из нее вылезла наружу обида за то, что она была выслана в казахские степи с началом войны, как и многие немцы. И вот она решила сорвать зло на беззащитной девочке. Но ей это не удалось: она не пользовалась в школе большим уважением, а присутствие ее собаки в коридоре действовало на всех удручающе. Ребята боялись пройти мимо нее в туалет. Но об этом мы говорили только между собой – никто не посмел жаловаться. Сейчас я понимаю, что, очевидно, она сама боялась ходить без собаки. Тогда же из-за солидарности с Олей из класса вышли еще несколько человек – урок был сорван. Кстати, в ту осень, якобы, видели волков у самого края леса. Тогда один парень, ходивший с нами, сын работника лесничества, стал брать с собой отцовскую винтовку.

После математики мы все вместе дружно засобирались домой – последний урок я уже не могла высидеть. Ночью я металась в постели, выкрикивала во сне: «Немцы, собаки, не пойду!» Тетя Панна разбудила меня и стала расспрашивать, что со мной происходит. Я рассказала ей про случай в школе на уроке математики, как учительница позорила меня и даже пыталась поставить мне в вину мою национальность, приплетя еще и дело врачей. Рассказала я и свои страдания в гетто, и про конвоиров с немецкими овчарками.

В этой семье никакого значения не придавали тому, что я еврейка. Не думаю, что они вообще задумывались об этом. Это были простые русские люди, далекие и от антисемитизма и вообще от каких-либо национальных предрассудков. Просто я у них была как вторая дочь. Услышав мой рассказ, возмутился даже дядя Вася и стал кричать, что выживет ее из поселка, с работы ее снимут за издевательство над детьми... Тетя Панна посмеялась над этим, сказав, что он выкричится и никуда не пойдет жаловаться: «Ты бы сам с работы не как фашист являлся. Видишь, как нехорошо над людьми издеваться!» Повторюсь, что в трезвом виде дядя Вася был молчаливым, лишнего слова не скажет. В тот вечер он пришел трезвым, принес авоську яблок и на удивление разоткровенничался со мной. Рассказал мне, как долго добивался внимания своей будущей жены. Даже украл маленькую Ольгу и у себя в избе спрятал, а потом уговаривал тетю Панну пойти за него замуж.

Вскоре после этого тихого приятного вечера я уехала из поселка. В связи со здоровьем мне было разрешено дальнейшую отработку проходить по месту проживания моих родственников на Украине. Таким образом, в Белоомуте я проработала 2 года вместо положенных трех. С Олей Лебедевой я еще долго переписывалась, не забывала людей, сделавших мне добро, ведь их семья была мне как родная. Но теперь я возвращалась в семью своей родной сестры.

ГОРИТ СВЕЧА ДРОЖАЩИМ СВЕТОМ...

Дорогие подранки мои, кем бы вы ни стали, где бы вы ни были, я помню вас: Юра, Люба, Тодор, Ниночка и все остальные, каждый из вас – это один из нас...

Я вам рассказывала не однажды, как нам, детдомовцам, от голода приходилось воровать кусок хлеба. У некоторых воровство стало привычкой, о которой вспоминалось сразу в безвыходном положении. Это как игрок, которому однажды удалось выиграть, и у него выработалась тяга к риску, и остановиться трудно. И если рождается ситуация, когда трудно выйти из создавшегося положения, то нельзя гарантировать, что он не прибежит к старой привычке. Криминалисты говорят, что большой процент из осужденных за воровство – это бывшие беспризорники. Я однажды писала в своих рассказах, как меня брали ребята хлеб воровать на базаре, моим учителем был один из старших мальчиков, Юра, но я оказалась бестолковой, бездарной для такого дела. Может, тогда меня Бог спас. Возможно, и я вошла бы в эту роль, сценарий, который был написан самой жизнью. И в нем были непроизвольно участниками мы, голодные дети... Но на мою роль, которую я не сумела сыграть из-за отсутствия таланта, была тогда взята другая девочка, постарше и посмелей меня. И она настолько сдружилась с Юрой, что когда они подросли, эта дружба у них переросла в настоящие чувства. Девушка эта была весьма достойная. А эта порочная привычка воровать к ней не прилипла. Люба была хорошим спортсменом, хорошо училась и была хорошим товарищем.

Юра, который пробовал заняться моим обучением воровать хлеб на базаре, думалось, что давно бросил это занятие. Надобности не было, давно голода не было.

Но судьба у Юры сложилась совсем иначе...

Десять мальчиков, в том числе и Юру, отправили в воинскую часть, создали военный оркестр, в состав этого оркестра входили наши бывшие детдомовцы, которые теперь были воспитанниками воинской части. Отобрали ребят с хорошим слухом. Юра был высоким, стройным мальчиком. Он играл в этом оркестре на большой трубе-бас. Говорили, что его выбрали играть на этом инструменте из-за объемных выпуклых губ. Когда наступали праздники, оркестр, состоявший из наших бывших воспитанников, сопровождал нашу колонну детдома на парад. Мы шли под звуки нашего оркестра. Мальчики шли в военной форме, а нас, девочек, одевали в санитарок. Мы шли гордо под марш и пели строевые песни. Некоторых девочек оставляли в детдоме на уборку. Наш воспитатель, Марья Васильевна, всегда шутила: «Когда Любы нет на параде, Юра с ритма сбивается». Вскоре наступил у нас подростковый период, нас отправили учиться в ремесленное училище. Через некоторое время мы узнали о том, что Юрку отчислили из воинской части из-за того, что он потерял слух. Любка, узнав об этом, очень расстроилась. И все спрашивала его: «Ну, что ты теперь будешь делать, уедешь к брату?» Его старший брат Гриша после трудовой колонии уехал на Урал к тетке и устроился работать токарем. Когда Люба ему задавала этот вопрос, он всегда отвечал ей с улыбкой: «Прорвемся!» Но существенного ответа не давал. Потом вообще пропал с поля зрения. Нас после окончания училища послали в Московскую область на работу. Юру мы так и не видели больше. Люба горевала, что мы уедем и не попрощаемся с ним.

Сейчас, находясь в Московской области, мы столкнулись с тем, что в поселке, где мы находились, было очень плохое снабжение, приходилось ездить в Москву за продуктами. Поселок находился между Москвой и Рязанью. Добираться до Москвы оттуда нужно было паромом, катером и поездом. Мы, детдомовцы, жили коммуной и ездили по два человека, закупая продукты на всех, каждые две недели. Расписание поездов было такое, что на обратном пути из Москвы в сторону нашего поселка поезд выходил в четыре утра. Ночь приходилось не спать, наконец, мы влезли в вагон, уложили свои сумки и авоськи и решили поспать. Не успели мы задремать, как поезд вдруг резко остановился. Мы были удивлены, что в таком месте вдруг ни переезда, ни селенья поблизости нет, а поезд внезапно остановился. Параллельно с нами, на рельсах стоял состав. Послышались милицейские свистки. Кондуктор объявила, что из вагона выходить нельзя. Ловят рецидивиста и не могут поймать. Если кто-нибудь будет приближаться к нашему вагону, просят предупредить. Мы открыли окно и стали смотреть. Но любопытных оказалось много, а окно маленькое. И мы выбежали в тамбур, к открытой двери. В этот раз я была на закупке продуктов с Любой, подругой Юры, моего несостоявшегося учителя по налету на хлебные прилавки, еще тогда, в голодные годы. Она была больше меня ростом, спортивного сложения, продуктов могла нести намного больше, чем я. А я выбирала лучше продукты и была экономная, укладывалась в ту сумму, которую мы могли потратить, с расчетом на две недели, так как мы питались все вместе, и расчет был от аванса до получки. Теперь Люба в тамбуре стояла впереди меня, и мне не видно было, что творилось напротив нашего вагона. Я попросила Любу спуститься на подножку вагона. По крышам вагонов, стоящих рядом с нашим составом, бегал парень. Он перескакивал с крыши одного вагона на крышу другого. Бежал то в одну, то в другую сторону. Рядом с вагонами бегали милиционеры с пистолетами. Целились в него, свистели, но не стреляли. Когда он поравнялся с нашим вагоном, мы увидели, что парень на мгновенье задержался и мигом стащил с себя рубаху. Нам хорошо было слышно, как он выкрикнул: «Ну что, «менты»? Взяли? Берите меня! Вот вам Сталин, вот вам Ленин!» Мы увидели у него на груди и спине татуировки. Парень был накаченный, как литой, мышцы играли, и вожди выглядели, как живые. Люба почему-то побледнела, сделала движение, словно хотела ринуться вниз, но через мгновенье раздумала и удержалась. «Аполлон!» – произнесла женщина, стоявшая с нами рядом. Парень смотрелся действительно очень красиво. Фигура атлета и золотистый пышный чуб. Два милиционера, один с одной стороны, а другой – с противоположной стороны, зажимали его в тиски. И вдруг он пропал из нашего поля зрения, как сквозь землю провалился! Машинист на соседнем локомотиве дал гудок, но не тронулся. Мы видели, как парень выскочил, как мышь, из-под вагона, между колесами. Слыша гудок, мы думали, что поезд тронется, все ахнули, испугались, что парень попадет под колеса. Но не успели моргнуть, как парень оказался на крыше. Парень сейчас бежал в нашу сторону, и тут раздался выстрел. Он пробежал несколько шагов и вдруг, неловко повернувшись, рухнул вниз, ударившись головой. Люба сорвалась с места, добежав, упала перед ним на колени и закричала: «Я так и подумала, что это Юра!» Я бросилась за ней. Перед нами лежал Юра! Сомнения не было! Мы его просто сразу не узнали.

Прошло уже шесть лет с тех пор, как мы его видели. Он возмужал. И стал совсем взрослым. И в детдоме, и в воинской части, где находились наши мальчики, их стригли наголо, или очень коротко. А у Юры теперь была золотистая пышная шевелюра. Юра был высокий мальчик, но щуплый, мы его таким помнили. Мы теперь только вблизи могли его рассмотреть и убедиться, что он настолько изменился. Сейчас перед нами лежал действительно красавец, его трудно было бы узнать на расстоянии. Люба приподняла его голову, держа ее в своих руках, у нее сквозь пальцы протекала кровь. Юра, увидев Любу, узнал ее и очень тихо произнес: «Люба!» Мы смотрели на него, узнав черты лица Юры, а он стал меняться на глазах, потом закрыл глаза, и через некоторое время у него уже прекратилось дыхание. Наверно последняя минута сознания Юры была еще ясной, судя по тому, что он успел назвать Любу, по имени.

Подоспели работники милиции, позже нас, они были подальше от того места, где упал Юра. Он упал, почти напротив дверей нашего вагона. Они в недоумении смотрели на Любу. Она зашлась в плаче, не выпуская из рук его голову. Любу насилу оторвали от Юры и увели в вагон. Она продолжала плакать, я тоже плакала, глядя на нее, мне было жалко Юру. Видя Любу в таком состоянии, я испугалась за нее. Она была самой сильной из нас. Я, пожалуй, ее никогда плачущей не видела. Я знала, что Люба дружила с Юрой с самого детства, того голодного года. И вот мы оказались в последнюю минуту его жизни рядом с ним.

Вернувшись в поселок, мы рассказали нашим девочкам, как мы стали невольными свидетелями смерти Юры. Стали вспоминать нашу жизнь, наш быт в детдоме. И вспомнили тех, с кем дружил Юра. Вспомнили, что самым закадычным другом у него был Тодор. Он попал к нам в детдом из Румынии сразу после войны. Наш город Черновцы был совсем недалеко от румынской границы. И однажды к нам пришли солдаты и принесли мальчика, завернутого в шинель, они сказали, что нашли его в Румынии. Мальчику было лет шесть – семь. Мне запомнилось это, потому что его определили к нам в группу, значит он был нашего возраста. Он не знал русского языка. И воспитателям было с ним сложно общаться. Он все время сидел в углу и дрожал, то ли он не мог согреться, то ли от страха, потому что русского языка он не понимал. Он напоминал маленького черного щенка: черные, кудрявые волосы, и сам очень смуглый и чумазый. Дрожь у него не прекращалась, и он никому в руки не давался, был испуган, никто не мог найти с ним контакт, чтоб его вымыть и накормить. И только Юра сумел сблизиться с ним. У мальчиков была игра, мы ее называли «жестка», некоторые ее называли «лямка». Это кусочек меха, к которому прикреплялся свинец для тяжести, внутренней стороной подошвы подбрасывали ее мальчишки, подпрыгивая на одной ноге. Юра стал прыгать и подбрасывать возле мальчика этот клочок меха, старался мастерски подскакивать на одной ноге, то перед собой, то сзади себя подбрасывая этот клочок меха. Он так увлекся, что у него получалось это, как своеобразный танец. Потом остановился, подошел к мальчику и протянул ему клочок меха, мол, попробуй! И к нашему удивлению, мальчишка взял его и стал в быстром темпе выделывать такие же фокусы, он так быстро подпрыгивал, что мальчишки окружили его, раскрыли рты от удивления. Устав и раскрасневшись, он перестал прыгать и протянул Юре клочок. Юра спросил его, показывая на себя: «Я теперь играю?» И мальчик улыбнулся, кивнув ему. Юра, показал на себя и пальцем указал на мальчика, спросил: «А тебя как зовут?» Мальчик, не понимая, смотрел на Юру. Юра еще раз повторил свой жест. «Я Юра! – с ударением на свое имя повторил он. – А Ты?» И тогда мальчик закивал головой и произнес: «Тодор!».

Он, оказался очень талантливым мальчиком. Слова он запоминал быстро и вскоре заговорил. Тодору повезло еще и тем, что наш конюх был молдаванин. Он разговаривал свободно с Тодором, молдавский и румынский – почти один язык, и конюх его отлично понимал. Он и перевел нашему воспитателю то, что у Тодора в Румынии родители погибли, дом оказался разрушен, и он остался на улице один, когда его подобрали Советские солдаты. Он привязался к нашему конюху, очень любил лошадей. Все время ухаживал за ними, чистил, поил их. Юра был рядом с Тодором, хотя был старше его года на два, они стали закадычными друзьями. Ему было, очевидно, с ним интересно. У Тодора был хороший музыкальный слух, когда его определили в танцевальный кружок, то наш музыкальный руководитель сразу сказал, что у Тодора большие способности, он талантливый, и им нужно заняться серьезно. Так получилось, что обстоятельства друзей разлучили. Юру отправили в воинскую часть. Шефами нашего детского дома была воинская часть. И туда отправили десять мальчиков воспитанниками этой части для обучения в духовом оркестре. Тодор очень скучал без Юры. Они встречались редко, только в праздники. Потом и Тодор поступил учиться в Киев, в балет, он делал успехи.

Сейчас, когда мы видели, как погиб Юра, мы даже не знали, как сообщить об этом Тодору. Мы решили сообщить о смерти Юры нашему самому любимому воспитателю, Марии Васильевне. Она нам ответила незамедлительно на письмо. Писала о том, что перед тем, как Юре уехать в Москву, она его видела, он просил адрес Любы. Но у нее адреса не было, тогда он сказал, что все равно ее найдет. Как видите, он нашел ее, перед смертью на одно мгновенье. А Тодору Вера Васильевна не хотела говорить о смерти его друга. Она написала нам, что у них всех большое горе, и если сейчас Тодор узнает о случившемся с его другом, на формирование его творчества это может сильно повлиять.

Дело в том, что к нам несколько лет тому назад, привезли девочку-кореянку, звали ее Нина. Родители у нее погибли во время войны в Корее. Она, как маленький зверек, смотрела на нас своими черными глазками – бусинками. Ножки у нее были опухшие, медсестра сказала, что она больная. Видя, с какой жалостью мы на нее смотрим, Вера Васильевна сказала, что она у нас поправится. А я сказала, что ее нужно хорошо кормить, а то у моей мамы, ноги тоже были опухшие от голода, и она умерла! Тодор тогда за то, что я так сказала, сильно на меня рассердился. Он крикнул мне в лицо: «Ты дура! Она будет жить!» И замахнулся на меня. Он меня не ударил, но я расплакалась и сквозь слезы объясняла, что я сказала это для того, чтоб ее хорошо кормили! Тодор очень привязался к Нине. Есть она совсем отказывалась. Наша медсестра, тетя Наташа, поила ее рыбьим жиром. А Тодор даже танцевал перед ней, чтоб ее развеселить. Она совсем нас не понимала, не знала языка. Наверно поэтому Тодор лучше всех ее понимал, помня о том времени, когда он к нам пришел и тоже совсем нас не понимал. Когда появлялся Тодор, глаза от радости у Нины светились. Мы видели, что только его она понимает. Он ей все объяснял выразительной мимикой. И в виду того, что у него уже тогда была богатая мимика, она словно понимала его действия и читала мысли. Мы были рады, что Ниночка хоть кого – то понимает. Постепенно Нина начала понимать некоторые слова. Когда Тодор был еще в детдоме, чаще всего

его видели возле Ниночки. Опухоль на ногах у нее не спадала. Она почти совсем не могла ходить. Бывало, Тодор брал Ниночку на спину и уносил в сад, посадит на траву, чтоб она не была одна в изоляторе, и сидит с ней рядом. Когда он уехал в Киев, то приезжая, в первую очередь шел к Ниночке. Они повзрослели, и Нина, и Тодор.

У Нины, болезнь прогрессировала, опухоль не спадала, ходить она не могла. У нее оказалось больное сердце. У Тодора в Киеве были неплохие успехи в балете. Он приезжал каждое лето. Помню, как Тодор однажды в праздник принес Ниночку из изолятора в наш зал, где мы сами давали праздничные концерты. Он посадил Нину в первый ряд, чтоб она видела, как он танцует. После танца, кланяясь, он глаз не сводил с Нины. Танцевал он уже тогда очень хорошо. О нем, уже писали в газете, что он молодой, талантливый, с большим будущим. Наша Мария Васильевна и музыкальный руководитель, Исаак Абрамович, сияли от счастья, гордясь успехами нашего воспитанника. В то лето мы еще были в детдоме, когда он к нам приехал и танцевал на нашей детдомовской сцене. Он, казалось, танцевал только для Нины...

А теперь Вера Васильевна получила наше письмо с сообщением о гибели Юры в то время, когда не так давно схоронили Нину. Вера Васильевна с большим сожалением писала нам в письме: «Нина, словно дожидалась своего Тодора». Она посмотрела его очередной танец, который он, как обычно танцевал на наших праздниках, приезжая на пару дней на побывку в детдом. После концерта Нина сказала, что очень устала, и Тодор сам отнес ее в изолятор. На другой день он должен был уехать в Киев, где он еще учился. Но Нина в тот день умерла. Все усилия нашей медсестры, которые она прикладывала, чтоб спасти Нину, не помогли. Получилось, как возможно Нина этого желала, чтоб на ее похоронах был Тодор. Вера Васильевна нам все описала в своем письме. Больно было читать. Невеселыми сообщениями мы сейчас обменялись с нашим самым любимым воспитателем, Верой Васильевной Богомольцевой.

Война, какая бы она ни была, Отечественная или Корейская, она всегда дает горькие отклики, и больше всего обидно, когда страдают дети, оставаясь сиротами.

И судьбы у них складываются не у всех всегда благополучно. Тодор стал солистом балета в государственном Киевском театре Оперы и Балета. Он долго не мог найти свою половину... Сейчас он уже на пенсии, но еще учит детей балету, преподавая в балетной школе. Жена у него успешная актриса, живут в Харькове. У Любы, четверо детей, муж – военный, насколько я имела связь с нашими бывшими детдомовцами, то узнала, что старший сын Любы оказался особо одаренным в математике. Он работал в Москве в научно-исследовательском институте. Юра и Ниночка погибли. Любе и Тодору, кроме сиротства, выпало испытать душевную травму в самые молодые юношеские годы... Когда я возвратилась в Черновцы, мне рассказали наши ребята, что, когда Юру комиссовали и отчислили из воинской части, он фактически оказался на улице, без специальности, без жилья, без средств к существованию. Он был уже не маленький, где ему оставалось просить помощи, разве только в детдоме? Больше у него никого не было. А это ему не позволила гордость, а он остался не удел, и никто не занялся его устройством. Получилось так, что жизнь его вытолкнула или подтолкнула вспомнить, как себя спасти от голода. Это его затянуло, и кончилось это трагедией, как бывало кончалось у многих из нас, подранков войны...

***

Хочу быть веткой на твоем стволе.

И головешкою в твоем костре.

Хочу быть хлебом на твоем столе.

И звездочкой в пути тебе.

Хочу дышать тем воздухом, что ты.

Всегда преподносить тебе цветы.

Смотреть в твои глаза хочу всегда.

Единственной хочу быть навсегда!

Чтобы из наших двух корней с земли

Береза с тополем, обнявшись, проросли.

Чтобы лучи из праха, где мы вместе,

Свеченьем ярким унеслись в миры.

Чтоб в космосе иль на другой планете

Остались мы навечно, я и ты! 

 

ЗИНА

Начав свой рассказ об этой подруге, я почему-то хотела изменить ее имя. Найти более звучное. Но все то, что происходило тогда с нами, настолько глубоко сидит у меня в памяти, оно настолько въелось мне в душу, что я просто не смогла этого сделать. Это было сразу после войны, после возвращения с «того Света», кто «там» побывал, тот меня поймет. Бывало, по выходным дням, уходя из детдома к дяде на побывку, я никого в доме дяди не заставала. Я знала, где их искать. Рядом был базар. И все мои родственники находились там. Хотите верьте, хотите нет, но я по крайней мере уверена до сегодняшнего дня, что, если бы не базар, многие после войны не выжили бы! На базаре можно было найти все для жизненной необходимости. Начиная с примусных иголок, керосина и масла, мыла и ниток, обуви и одежды, хлеба и сала, что было самым большим дефицитом. Продавали и отрезы, и часы, и золото и украшения. Кстати, откуда брали золото? Ума не приложу! Ведь у нас, когда нас гнали в ту «Кровавую степь», отобрали все! А если отобрать не успевали, то мы сами за «корку хлеба» отдавали. Но, как мы знаем, что было и так: кому война, а кому мать родна. У людей было награбленное и здесь, в наше отсутствие, и было вывезенное «оттуда», где и сами побывали люди на краю гибели, это называлось трофеи, и никто тогда за это осудить никого не мог. Но мои родственники из гетто трофеи не привезли. Торговали, чем Бог послал, и спасали себя от голода. Как? А кто как мог! Нужно сказать, что евреи в то время придерживались пословицы: умеешь жить – дай жить другому! И, на самом деле, друг- другу подсказывали. Где взять, как перепродать, чтоб заработать себе на хлеб. Простыни красили, комбинировали и шили очень красивые платья. Старую обувь ремонтировали и так закрашивали и замазывали, что она проходила за новую. Кусок мыла разрезали на несколько кусочков, и один кусочек оставался заработком. Масло и керосин – после разлива в канистры, оставалась бутылка заработком. Продавали хлеб и мамалыгу кусочками, чтоб выгадать кусочек себе или голодным детям. Продавали на базаре горячий борщ, вареную картошку, пирожки, которые уже считались большим деликатесом. Во всей этой торговой компании я находила кого-нибудь из своих родственников: дядю, или тетю, или двоюродного брата.

Я дожидалась, когда люди с базара будут расходиться, и я с родными пойду к ним домой. Бывало, приходилось дожидаться до темноты, и погода, конечно, была разная, но для меня было счастьем побыть в выходной день в семье моего дяди, маминого брата, единственного родственника, который остался жив после войны. Таким образом, я однажды крутилась по базару и увидела девочку, которая привлекла мое внимание. У нее в руках была сумочка и пачка с иголками. Она кричала писклявым голосом, картавя: «Иголки, иголки, шить! Нитки, белые, черные, красные и даже наперстки. Покупайте нитки, покупайте!» Сама она была ростом немного выше меня. Глаза у нее были выпуклые. А мне показалось, что они умные, добрые, все понимающие. А нос у нее был некрасивый, крупный, одним словом, еврейский нос! Но меня почему-то притянуло к этой девочке. Может, в этой толпе я пока еще не встречала своих сверстников? А детей всегда тянет к детям. Ввиду того, что я детдомовец, я, конечно, оказалась более общительной и первая решила с ней познакомиться. «Как тебя зовут? – спросила я. «Зина», – произнесла она, и удивленно посмотрела на меня, – А что ты хотела?» Я призналась, что мне ничего не надо, я жду своих родственников. Но тут началась облава, всех тех, которые здесь промышляли, зарабатывая или выкручивая себе на кусок хлеба, считали спекулянтами. Часто налетала милиция и загоняла, кого поймаю, в дежурку, многие, кому было чем откупиться, откупались у милиционеров, и их отпускали. А некоторых могли продержать и ночь. Сейчас, когда началась облава, все побежали врассыпную, кто куда. Зина схватила меня за руку и побежала вместе со мной. Мы только перебежали через дорогу от базара, и Зина сказала мне: «Вот здесь я живу. Мне не надо от них далеко бегать!» Она завела меня в полуподвальное темное помещение. На высоком ящике стояла коптилка. Она была сварганена из маленькой бутылочки с фитильком. На досках лежала женщина, мама Зины, и ее маленькая сестренка. Они были укрыты какими-то лохмотьями. Точно так же, как мы, лежали с сестрой в гетто, – мелькнуло у меня. Зина быстро разожгла примус, сварила мамалыгу, заварила морковный чай, и жилье ожило. Поднялась мама при помощи Зины, она усадила ее за стол, подняла на руки сестренку и всех накормила. Она относилась к ним очень нежно. У меня защемило сердце. Если бы моя мама выжила, я бы тоже была сейчас счастлива. Блики и шум от примуса оживили это жилье. Мы разговорились. Оказалось, они только недавно, позже нас, вернулись из гетто. Из родных не осталось никого. Отец Зины еще по дороге в гетто погиб, его застрелил румынский солдат, тогда же умер ее маленький братик. Они сами не знают, как выжили. Были в Печоре, я слышала, что в этом гетто было хуже всего. Хотя не представляю, какое может вообще быть сравнение, одно слово «гетто» уже говорит обо всем. Я посидела у них немножко и побежала к дяде.

На следующий раз, когда я не застала никого в доме дяди и пошла на базар, я в первую очередь стала искать Зину. Я быстро ее нашла, мы обе обрадовались встрече. У нее болело горло, и она сказала мне, что у нее нет сегодня никакой торговли, потому что она не может сегодня громко кричать. Я засмеялась и говорю: «Я сегодня покричу за тебя». И я стала кричать на разные голоса, то громче то тише, то басом, то пищала, люди стали к нам подходить и покупать. Зина обрадовалась и говорит: «Ты мне сегодня хорошо помогла». Я теперь, когда приходила на базар, отыскивала ее, и мы кричали вместе. Как-то я пришла на базар, искала, искала Зину и не нашла ее. И тогда я пошла к ней домой. Дома у Зины я увидела страшную картину. На этом ящике, где всегда стояла коптилка и примус, лежала ее маленькая сестренка, личико накрыто белой тряпкой. Возле ящика сидели две женщины, и эти женщины, и мать Зины – все были в темных платках. Все словно замерли, была тяжелая тишина в этом полуподвальном помещении. Когда я зашла к ним, Зина нарушила тишину, она погладила маленькое тельце, которое было под этой белой тряпкой, и тихо проговорила: «Одна сестренка выжила, а теперь умерла!» Она плакала беззвучно, как старуха. У меня не находилось слов, я не могла в ту минуту даже пошевелиться, меня словно сковало. Я много уже видела за свои десять лет мертвых людей. Но то было по дороге в гетто и в самом гетто. И я тогда была еще слишком маленькая, чтоб так остро почувствовать смерть, теперь же нет войны, не летят бомбы. Не совсем достаточно еды, но хоть какая-то еда есть. Не с голоду же она умерла! Зина, которая всего на три года старше меня, была их добытчиком. Она бегала каждый день на базар, бегала в еврейское общество, и им немного помогали. Как-то мне Зина сказала: «Не очень много у нас есть, но картошка и мамалыга каждый день есть. Но сестренка и мама болеют, а где взять лекарство, не знаю.» Мне сейчас было жутко, и страшно, и очень жалко Зину. Одна из женщин засобиралась домой. Зинина мама сказала ей: «Лейка, проводи этого ребенка, уже темно, пусть она сама не идет». Через неделю, когда меня отпустили из детдома на побывку к дяде, я прямо пошла на базар, мне хотелось увидеть Зину. Мне страшно было идти прямо к ним домой. Мне казалось, что я войду к ним, и до сих пор там будет лежать на ящике Зинина сестренка.

Сказать вам, что «этим» у Зины горе кончилось? Не хочу соврать! И трудно рассказывать дальше! Был праздник 1-ое мая, в праздники меня обычно тоже отпускали на побывку к родным. Я переходила дорогу, направляясь к дому моего дяди, а навстречу мне – Зина. Смотрю, заплаканная. Я ее почти с самой осени не видела. «Ты чего плакала?» «Ты же, Поля, ничего не знаешь! Почти следом за сестренкой умерла мама. Я сейчас там не живу, меня забрала наша соседка, Лея. Сегодня я пришла в школу в черном переднике, а учительница велела надеть белый. Ну как же я могу надеть белый? Когда еще и четырех месяцев нет, как я схоронила маму! Я ей сказала об этом, а она мне говорит: «Положено в праздник приходить в белом переднике!», – и выгнала меня из школы.» «Так праздники завтра кончатся,» – сказала я. «А еще скоро 9 мая.» Я не выдержала и пошла к ней 9 мая. И какую же радость я узнала! У Зины нашлась родная тетя! Ее соседка, тетя Лея, жила с семьей Зины по соседству еще до войны. Она знала, что у матери Зины есть сестра в Еврейской автономной области, и написала туда. Теперь за Зиной едет родная тетка, мамина сестра. Мать Зины, когда еще была жива, тоже писала туда, но почему-то не получила ответа. Теперь, Зина уедет к родным, я рада этому, но грустно с ней будет расставаться. Тетя Лея сказала, что там живут евреи, а войны там не было. Я этому не поверила! Как это может быть? Живут евреи, и войны не было? Наверно тетя Лея что-то путает! Я спросила у дяди, и он мне все объяснил: туда немцы не дошли, там войны не было. Узнав такое, я подумала о том, что когда я вырасту большая, я обязательно уеду туда, где все евреи и нет войны. Как видите, я живу, где все евреи. А насчет войны... Дай-то Бог! Алевай!

А вот представьте теперь! Если я вам опишу дальше, что было, вы скажете – выдумка, сказка или фантазия. Я работала у одной женщины по уходу, уже здесь, в Израиле. Женщина была очень больна, и ее положили в больницу «Ихилов». Сын этой женщины был заграницей, а ей предстояла операция. Я решила поговорить с доктором, узнать, как обстоят дела? Когда я спросила, где можно найти врача, мне указали на кабинет... «Там находится доктор Зельда». «А она говорит на русском?» – спросила я. «Да, она из России,»- ответили мне. Я вошла к доктору и, увидев ее, сразу подумала, кого она мне напоминает?.. И вдруг вспомнила, эти же выпуклые глаза, а вот нос, вроде тот и не тот, но родинка с левой стороны на шее, точно такая же, как у... У кого же!? И тогда доктор Зельда заговорила, не выговаривая букву «Р» и произнесла: «Ну, что же вы молчите? Не говорите, чего пришли?» Услышав ее голос и эту букву «Р», я все поняла, у меня сомнения исчезли! Передо мной Зина! И тогда я тихо спросила, как будто задала вопрос сама себе с недоумением: «Почему Зельда, почему не Зина?» Она оторвалась от своих бумаг и спросила: «Вы кто?» Я назвалась. Она обрадовалась и удивилась! Резко поднялась со своего места, мы обнялись, и у обеих навернулись слезы. Мы условились встретиться вечером. Я ждала ее у своей подопечной в палате, она зашла за мной уже часов в шесть вечера. Муж Зины приехал за ней на машине. Мы долго просидели у нее дома. Все вспоминали, и не без слез! Зина, как я узнала, еще много в жизни пережила. Сначала, приехав к тетке, закончила школу. Потом поступила в Хабаровский медицинский институт. Потом вышла замуж не весьма удачно. Но это не беда, беда в том, что не могла родить, шесть раз пыталась и шесть раз или не донашивала, или рождались мертвые. Наконец, родила мальчика, не совсем здорового, я не посмела спросить, что с ним было? А дожил этот мальчик только до трех лет! Когда она это сейчас произнесла, мне показалось, что она побледнела. Выпила залпом стакан воды и стала мне рассказывать дальше. Она, чуть не попала в психбольницу, а муж запил. Муж у нее молдаванин. Потом он нагулял девочку на стороне, а эта женщина, мать девочки, бросила в роддоме ребенка, написала отказ. Они взяли эту девочку, воспитывали пять лет. И однажды мать этой девочки явилась к ним, якобы за своей дочерью, сама же стала вымогать деньги, это повторялось не однажды. Муж продолжал пить. Зина объясняла мужу, что спасти ребенка от гулящей и пьющей матери можно только, если они уедут в Израиль. Муж не соглашался и пригрозил Зине что, если она будет настаивать ехать в Израиль, он расскажет дочери, что у нее мать неродная. Девочке уже было пятнадцать лет. Зина боялась этого, боялась, что это может повлиять на психику ребенка.

Пятнадцать лет – это переломный возраст. Развал Союза на мужа повлиял, он остался без работы. И согласился поехать. Когда приехали в Израиль, муж здесь растерялся без языка и работы и снова запил, Зина его лечила, помогала с ивритом, сама сумела подтвердить свой диплом врача. Теперь муж работает механиком. У них четверо внуков. Дочь сначала здесь отбилась от рук, не слушалась, ушла из дома. Но после армии стала работать в детсаду, успокоилась. Вышла замуж за верующего, парень хороший. Относится к ним с уважением. Дочь – хорошая мать.

«Ох, как наша жизнь несла нас по кочкам! Ну, слава Богу, несла, несла и принесла! Давай, за это выпьем еще по стаканчику чая и пора спать, а то завтра на работу». «Сегодня!», – сказала я. Мы глянули на часы, четыре утра! Долго просидели, а разве все прожитое расскажешь за такой короткий час? Главное, чтоб нашим внукам и правнукам не пришлось того пережить, что мы пережили.

«Кстати, Зина, говорят, ты хороший врач. Скажи, что крепче, человек или железо?» «Конечно, человек!» «На тебя глядя, я тоже в это поверила! Да и сама, в некоторой мере, так чувствую»...

Мой кузен, Хаим Менделе

Разные дороги вели людей в наш Израиль. Но кому было суждено здесь жить или лечь костьми в эту святую землю – это случилось! Как бы ни была эта дорога долгой... Бывало, что и назад заворачивала... Но человек оказывался все-таки в конце концов на том месте, где было ему предначертано свыше. Как распорядился с ними Всевышний, так и случилось! И как нельзя повернуть путь Земли в обратную сторону, так, наверно, нельзя повернуть жизненный путь наш.

Наша родня была многочисленна до войны. У мамы было четыре сестры и два брата. У них было в каждой семье не менее пяти-шести детей. У меня сейчас лежит письмо из «Яд Вашем, где написано, что семнадцать человек из нашей родни погибли. Многие растерялись, может, уже давно погибли в чужих краях. Но некоторые оставшиеся в живых после войны не больно роднились с нами, оставшимися в живых – сиротами. Те, которые роднились, в те тяжелые времена, не всегда могли помочь и поддержать нас. Были и такие, которые после войны устроились неплохо. Но человек думает, что, если он на коне, то с него никогда упасть не сможет. Ведь наша жизнь устроена так, что путь достаточно долгий. И на коне, и под конем ты успеешь побывать, и не один раз...

Но хватит философии, лучше я вам расскажу о том, самом местечке Садагура, где родилась и я, и мой кузен, о котором я веду эту повесть. Это маленькое местечко – пригород большого старинного областного города, до войны это было на территории Румынии.

Когда то давно это было угодье князя Садогурского, и по указанию Екатерины второй там был Монетный двор. Но это очень давно было. А сейчас, перед самой войной 1941 года это было просто обыкновенное еврейское местечко, где жили в основном евреи и очень мало молдаван и украинцев, изредка можно было встретить поляков, потому как Галиция – совсем рядом. В этом городке проживала и наша семья, и семья моей тети, маминой сестры, у нее в этой семье и был один из сыновей – Хаим Мендель, о котором я веду этот рассказ.

В этой семье у них было семеро детей. Три ее старших сына часто бывали у нас. Когда они приходили к нам в дом, слышны были шутки, шум, смех. Моя самая старшая сестра была почти такого возраста, как мои двоюродные братья. Им было общаться интересно, они все были одного возраста – и мои двоюродные братья, и моя родная сестра, которые были уже совсем взрослые. Самый старший из них, Срул Эрш, учился на сапожника, он был крупный, черноволосый молчаливый парень. Младше его года на два были близнецы. Один из близнецов, Герман, был тихий, спокойный, с уравновешенным характером. Другой близнец, Хаим Мендель, – «оторви и брось»: где подраться, где нашкодить, он успевал первым. Но попадало часто за его проказы его брату-близнецу, они были поразительно одинаковы, а Хаим, умел выкрутиться. Можно сказать, что он с детства был чудной. Когда он был уже совсем взрослым, ему все еще долго напоминали о том, что у него в детстве была привычка: как только он выпьет содержимое чашки, он ее выбрасывал, и она разбивалась. И сколько ему ни говорили, что она еще пригодится в следующий раз, он не хотел соглашаться. Раз там нет ничего, зачем тогда эта чашка? Это продолжалось до тех пор, пока ему уже в пять лет дед наш не купил небьющуюся кружку. Почему это не сделали раньше, сама не понимаю. Но это я слышала не раз, и всегда думала, как не догадались это сделать раньше, а тянули до пятилетнего возраста?

Но все это прошлое, воспоминания детства, довоенного времени... Когда же началась война, моему кузену Хаиму на долю выпала самая нелегкая судьба. И когда пришло время, он принял смелое решение пожертвовать своей жизнью ради жизни своего брата и выиграл самое дорогое, что может быть у человека – жизнь, и для себя, и для него. А случилось это так...

Русские войска пришли к нам в тридцать девятом. Многие убегали от «Русских» (как у нас их называли). Убегали те, у которых было немалое имущество, и боялись его потерять, известно было о раскулачивании в России, и знали о том, что богатых засылают в Сибирь. Мы были на территории Румынии, и до этого времени, нас пока это не касалось. Да мы и не относились к богатым; зажиточными ни мы, ни наши родственники не были, поэтому бежать нам было незачем и не на что. Но когда покинули нас Русские и пришли фашисты, началось самое страшное. Кто же знал, что нас ждет, когда придут фашисты? Какая «Катастрофа» случиться с еврейским народом. Какое несчастье, какие невзгоды, нам предстоит перенести?

Фашисты заняли нашу территорию в 1941 году. С приходом фашистов мы очень скоро очутились за колючей проволокой гетто. Мне не хочется вновь описывать ту страшную дорогу смерти, которую я прошла, пока мы дошли до этих бараков за колючей проволокой. Я уже это описывала в предыдущих рассказах, и описывая прошлые события, которые никогда не покидают мою память, я и сейчас, дойдя до этого места, и когда хочу вам рассказать о том страшном периоде времени, меня уже начало трясти, потому что перед глазами всю жизнь стоит эта кровавая дорога, где я перешагивала через труппы и лужи крови в свои четыре года.

В гетто... Сегодня с самого утра мужчины были уведены на работу. Они копали ров. Затем под вечер конвоир построил в шеренгу мужчин, самых молодых и сильных. В основном, тех, которые были на копке рва сегодня с самого утра. Люди поняли, что сейчас их поведут на расстрел. Неоднократно фашисты заставляли людей выкапывать яму и расстреливали у этой ямы тех людей, которые эту яму для себя выкопали. И сейчас построили в шеренгу мужчин, которых должны были повести на расстрел, люди это понимали.

В этой шеренге «смертников» стоял, брат Хаима, Герман, в этот раз в строй сам Хаим не попал. Но, воспользовавшись тем мгновеньем, когда конвоир отвернулся, Хаим выдернул своего брата из строя смертников и встал вместо него. А так как они с Германом были совершенно одинаковые, конвоир замену не заметил. Заметила это жена Германа, которая смотрела теперь на Хаима благодарными глазами, полными слез. Герман за два года перед войной успел жениться, и сейчас жена Германа была беременна. Хаим не мог допустить в эту минуту, чтоб на глазах у этой женщины уводили на расстрел ее мужа и его брата в одном лице. И что мог он в эту минуту сделать – занять его место в строю смертников, и сделал это! Их увели на расстрел, теперь в этом строю был Хаим.

Раздалась автоматная очередь, и с первым выстрелом Хаим бросился живым в ров. На него попадали мертвые тела. И к его удаче, этим вечером этот ров с людьми не засыпали. Ночью Хаим выбрался из-под трупов и ушел в близлежащее село. Забежал в сарай, где стояла корова, и спрятался под сено. Утром хозяйка этого сарая принесла корове пойло. В ведре с водой лежали корки хлеба.

Это, был его первый завтрак на свободе, который он запил той же водой из ведра. Некоторое время он прятался в сарае, а ночами выходил искать в поле и садах, что осталось из прошлогоднего урожая. Осмотревшись, он стал переходить из села в село. Ночевал в открытом поле, в стогах, подальше от дороги. Он надеялся перейти линию фронта, чтоб не попасть снова к немцам, шел только ночью. Выбирал место ночлега очень осторожно. Но подальше от людей ему трудно было найти пищу. Однажды под утро на краю села у самой реки, куда он сейчас подошел, он услышал стрельбу. И увидел там неподалеку мельницу, он спрятался на мельнице, там оказались мешки, и он залез под мешки. Стрельба продолжалась до самого полудня. Он лежал под мешками до самого вечера. Когда стемнело, он хотел идти дальше. Но он был настолько голодный, что совершенно ослабел. К его счастью, на той мельнице он наткнулся на щель, где была просыпана крупа. Его «привели» в этот угол мыши, которые спасли его в эту минуту. Поев крупы, он снова залез под мешки, решил попозже податься снова в путь. И проспал до утра, он наверно утолил частично голод этой крупой, которой его «угостили» мыши. Хаим проснулся от непонятного стука. Мужик налаживал поломку на мельнице, он увидел, как мужик тащит к месту своей работы тяжелую доску, Хаим несмело подошел, и подхватил доску, которую держал этот человек, и стал ему помогать. У Хаима вид был измученный, он был худой, как скелет, чувствовалось, что он неуверенно держится на ногах, его пошатывало. Мужик догадался наверно, что Хаим очень голодный, он залез в свою котомку и протянул ему ломоть хлеба. Получив хлеб из рук этого человека, он отчаялся спросить, есть ли тут немцы. И вопросительно произнес: «Немец тут? – показывая на землю возле себя, потом протянул руки вверх ладошками, и развел руки в стороны, и произнес украинское слово, которое он знал, вопросительным тоном: «Нема?» Рассказывая нам об этом, Хаим говорил, что сам не знает, как он смог устоять на ногах, когда получил в ответ от этого человека слово- «нема»! Хаим теперь понял, что он пересек линию фронта и остался жив! Может, ему повезло, он попал в самое то время, когда на мельнице нужен был помощник, потому что мельница все время работала. Хаим вообще был очень трудолюбивый. И этот мужик оставил его на этой мельнице, он хорошо трудился, помогая этому человеку. Спал тут же, под мешками, всегда ему оставалась щепотка муки, из которой он вечерами пек на костре лепешки. Иногда мельник приносил ему картошку, лук, или белую свеклу, которую он тоже пек, и пил кипяток со свеклой вприкуску. Благо речка рядом, вода есть. Однажды вечером, проходя мимо, пастух подошел к костру. Хаим отломил ему кусок лепешки. Был теплый вечер, два молодых парня нашли между собой молчаливое согласие, они вместе искупались. Пару слов Хаим знал на украинском языке, а где добавлял пантомимой, одним словом, следующим вечером этот пастух снова пришел к костру Хаима. Он стал часто приходить сюда, они вместе купались, пили «чай». Как-то вечером к их костру подошел селянин из этого села, у него потерялась овца. И он стал спрашивать у Хаима, не видел ли он его овцу. Хаим ответил, что он не видел. Здесь овцы не проходили. Его этот ответ не удовлетворил, Хаим здесь был чужой, и он его заподозрил в воровстве. И стал следить за ним. Не спрятал ли он овцу. Он за ним стал наблюдать каждый вечер из-за угла. И однажды вечером только эти два парня вылезли из реки и подошли к костру, как, откуда ни возьмись, появился хозяин пропавшей овцы. Посмотрев на Хаима, он закричал, указывая на его причинное место. «А ты, Жид! Откуда ты взялся в нашем селе, у нас, здесь сроду Жиды не жили?! Завтра с тобой разберутся, откуда ты взялся!» На второй день за Хаимом пришли. И вскоре, его осудили. Хаим нам рассказывал, что во время допроса спросили его, каким языком он владеет, и то, что он в первую очередь назвал румынский, сильно повлияло на его судьбу. Украинских слов он знал очень мало, всего несколько фраз. А те, что знал, он произносил с большим акцентом. Ему не поверили, что он бежал из гетто, и сумел перейти линию фронта. Требовали, чтоб он сознался, что он дезертир или того хуже, шпион, но фактически на шпиона он далеко не смахивал. Дать запрос, где он назвал место своего появления на свет, не было возможности. Территория была захвачена немцами. Родился он, в бывшей Румынии… Его осудили, он попал на шахты Воркуты. Хорошо еще, что не расстреляли, наверно стране в то время, очень нужны были шахтеры. И попал Хаим из огня, да в полымя! Или вернее, из немецкого гетто, в Советский лагерь, но зато пока живой!

До сорок седьмого года, Хаим работал в Воркуте на шахте. Он не мог вырваться, ему не разрешили, причина в том, что у него не было документов. И только в сорок седьмом году он сбежал из Воркуты и приехал к нам, в город Черновцы. Тогда был самый голодный год на Украине. Документов у него не было. Он нашел нашего дядю, брата моей мамы, и, соответственно, и его мамы. Пробыл он у дяди недолго. Тетя взмолилась, чтоб он ушел: у нее трое детей. И если его обнаружат без документов у них в доме, то всех сошлют в Сибирь. И ему пришлось идти, куда глаза глядят. Когда его осудили, было отмечено, откуда он родом. И теперь мог прийти запрос в то место, где он родился. И он теперь, покинув дом дяди, пошел на вокзал, еще не решив, куда податься. Когда он попал на вокзал, то увидел солдат, которые заходили в баню тут же при вокзале, сдавая свою одежду в дезинфекционную камеру. Он недолго думая, разделся и проскользнул в баню. Выйдя оттуда, он слышал, как каждый солдат, выкрикивая свою фамилию, получает одежду. И, подойдя к камере, он тоже выкрикнул русскую фамилию. Ему подали армейское обмундирование; у выхода он схватил солдатские ботинки и был таков! Но, завернув за угол, он почувствовал, что он сейчас упадет от голодного обморока, где-то рядом пахло свежеиспеченным хлебом!

Пройдя немного вперед по направлению к запаху, он увидел пекарню. Крыльцо пекарни подметала черноволосая смуглая женщина. Хаим почему-то решил, что она молдаванка. И заговорил с ней на молдавском, но она отрицательно покачала головой, сказав ему на русском языке, что она его не понимает. Тогда он произнес на украинском: «Хлиба!» Она ему вынесла кусок хлеба. И спросила: «Что солдат, проголодался?» Он стал объяснять, что он уже не солдат, мол, домой едет. И тут эта женщина говорит: «Чем хлеб просить, лучше шел бы к нам работать. Я женщина, мешки таскаю!» «А примут?» Она пожала плечами: «Почему же нет?» Они вместе пошли к директору пекарни. Директор в первую очередь, спросил документы. Хаим не знал, что ему сказать и как объясниться, позвали женщину, которая знала молдавский. Хаим уговорил, чтоб его взяли только за то, что он будет хлеб есть, без зарплаты пока он не получит документы. Что Хаима спасало – это его трудолюбие. Он настолько трудолюбивый был и честный, что его довольно долго держали на этой пекарне без документов. Впрочем, долгота эта, включает уже и то время, когда документы он «приобрел», и исчисляется пятьюдесятью годами без больничных, и отпусков, как робот! Но не будем вперед забегать! Пока что, Хаим без кола, без двора, ради хлеба, чтоб с голоду не умереть, работает на пекарне. Спит тут же на скамейке в этой же пекарне. Ни переодеться, ни постираться. Женщина, которая накормила его тогда впервые хлебом, была вдова умершего офицера. Умер он уже в мирное время от ран. Прислали ее мужа к нам, на Буковину, для восстановления Советской власти. Здесь было очень много бендеров. У Надиного мужа был большой опыт в работе по ликвидации банд. Но воспользоваться своим опытом он не успел, ранение у него было легочное, здесь оказался для него очень сырой климат, и он вскоре умер. Приехали они из Читы, сама Надя была родом оттуда, «Гуранка». Люди из Читы, с Байкала называют себя гуранами, в их горах водятся «гураны» – горные козлы, вот в шутку и себя, рожденных там, гуранами называют. Трудно пришлось Наде, когда ее муж умер. Она осталась с пятилетним мальчиком, а через совсем короткое время у нее умерла сестра, у сестры был трехлетний мальчик, и Надя взяла на воспитание и племянника. Вот она и оказалась одна с двумя детьми. Ей как вдове офицера дали домик с приусадебным участком, она работала целыми днями. Ей было трудно справляться и с детьми, и с домашним хозяйством. Она стала часто обращаться к Хаиму. Хаим не только трудолюбивый, но и рукастый. Он Наде и крольчатник построил, и свинарник. Надя выхлопотала ему документы. Каким образом, мы до сих пор не знаем. А может, ей это стоило не только хлопот, но и денег. Они поженились, и зажили неплохо. Хаим к детям относился очень хорошо, любил детей, но своих, у него не было.

Наступил уже 1957 год. И вот однажды Хаима вызвали в особый отдел и предъявили, что его разыскивает брат, который находится в Израиле, Герман Сирота. Хаим не мог в это поверить, сколько радости! И как Герман спасся?! Ему хотелось знать сейчас обо всем. Но в этой бочке меда была так же ложка дегтя. Работник КГБ стал разговаривать с Хаимом, раздражительно, объясняя ему, что в капиталистическом государстве не больно жалуют Советского человека. Пример этому, что прошло немало лет после войны, и только сейчас брат отозвался. Не понятно, зачем Хаим им теперь понадобился? Для какой цели? Хаим не знал, что ему отвечать. Вышел оттуда со смешанным чувством, радость не покидала его, но постарались омрачить радость. Ему был намек, чтоб лучше не иметь связи с капиталистическим миром. Но Хаим стал с братом переписываться, получал от Германа неплохую помощь в виде посылок. Многие наши родственники, которые не хотели оказывать никакой поддержки ни Хаиму, ни нам с сестрой, теперь постоянно собирались у Хаима в доме, он находился на краю города и был отделен от соседей огородами, стоял на отшибе. Теперь получился их дом своеобразным клубом. Все стали собираться у них. У них был хороший приемник и все условия, чтобы не бояться послушать «Голос Америки.» Я была слишком молодая, в политике не разбиралась. И не интересовалась этими известиями. Кроме того, я комсомолка, бывшая воспитанница детдома. Мне ничего не объясняли, я была не в курсе, держали меня на расстоянии, побаивались, что я где-нибудь проговорюсь. Я в то время жила у своей сестры, и она постоянно мне говорила, чтоб я ни во что не вмешивалась и нигде ничего об этом не говорила. Вскоре Хаима брат вызвал в Израиль в гости. Он уехал и был там целых полгода. Я вышла замуж, у меня уже родилась дочь. И однажды, когда я пришла с работы, мне моя свекровь подала журнал со статьей. В статье было написано: «К нашему сожалению, некоторые Советские люди идут на предательство, чтоб получить подачки от капиталистов, например, Хаим Сирота уехал в Израиль, но Советский человек там ужиться не мог. Его там унижали, уважением там пользуются только богатые. Родной брат Хаима заставлял своего брата жениться на девяностолетней старухе только потому, что она богата несмотря на то, что он женат и оставил в Союзе жену. Там было много чего написано и подписано лично Сиротой. Я знала, что Хаим писать ни на украинском, ни на русском не умеет. Но не стала об этом говорить свекрови, так как приняла этот «позор» и на себя. В первый выходной я пошла к Хаиму в гости. Хаим мне теперь рассказал правду.

Впервые я узнала, что такое агитация, что такое КГБ, но Хаим велел мне молчать, и нигде ни о чем не рассказывать. «Ты не думай, что то, что пишется в «Правде», это правда.» Я еще не могла это все воспринять. Он мне рассказал, как живут наши родственники в Израиле, но для меня это была сказка. Поверить во все это мне было трудно, но мне говорил об этом Хаим, а он меня еще не обманывал. Хаим показал мне объемную стопку авиабилетов, по которым он прорывался приехать назад к своей Наде, но его не пускали в Союз, пока он не подписал эту статью. «Я бы, ни за что не вернулся, – сказал мне он тогда, – там, если любишь работать, то нормально живешь, не так, как здесь.» По билетам видно было, через сколько стран он прорывался. Там были билеты из Турции, из Женевы, из Италии, из Румынии, его ловили на границе.

В Советский Союз не пускали, а Надя к нему в Израиль ехать не хотела. Он там заработал немалую сумму, по тем временам, и оформил гражданство, надеясь забрать Надю. Он добрался до Бухареста, зная хорошо румынский, он узнал о том, что в Союз собирается из Румынии делегация. Он втесался в эту делегацию, и, таким образом, попал в Киев, где его тоже поймали, и пришлось, как он сам говорил, пойти на обман и подписать эту статью, после чего ему разрешили приехать в Черновцы. После возвращения из Израиля у Хаима так и продолжали собираться родственники. Всегда по очереди один стоял на стрëме, за углом, наблюдая за дорогой, ведущей к их дому. А в доме, как всегда, один за одним, прикладывались ухом к приемнику, чтобы послушать передачу «Голос Америки».

Хотя я мало что понимала и совсем не интересовалась, но была у Хаима и Нади желанным гостем. Я была самая младшая из всех его близких родственников, мы с сестрой, две его двоюродные сестренки, выжили в гетто и были так же одиноки, как и он. В отличие от многих, он старался помочь, кто в этом нуждался. Всегда поднимал всем настроение, показывал какие-то фокусы. С детьми, с молодежью, разговаривал так, что никогда не чувствовалась граница в возрасте. Я рада была за Хаима, что у него теперь появились родственники. Когда мы возвратились из гетто, не было столько родственников.

Теперь стали объявляться родственники, которые или не могли, или не хотели поддержать Хаима в тяжелой ситуации. Или просто в то время не отозвались. Был его старший брат, Срул Эрш – заготовщик, и его жена, Женечка. Женечка была младше своего мужа на двадцать пять лет. Эта семья образовалась по жизненной трагедии обоих супругов. У Срул Эрша умерла жена и двое детей от тифа в гетто. А у Жени, его жены, умер маленький ребенок, а мужа ее расстреляли. Она лежала, больная тифом, на этих же нарах, и Срул Эрш выходил ее, рискуя тем, что может тоже подхватить тиф. Он возился с ней, как с маленьким ребенком, и выходил ее. Постепенно это перешло в близость. У них родились две дочери, но Женя гуляла напропалую, вела себя до омерзения постыдно. Срул Эрш знал, но зная разницу в возрасте, молчал и не укорял ее, но Хаиму у них места не нашлось, потому что ей всегда в доме чужой мешал... Меня же дядя в голодные годы, когда я приходила из детдома, снаряжал к ним в семью. Всегда уговаривал меня, чтоб я пожила у них пару дней, потому что у них дом – «полная чаша», а мне очень нужно питание, которое есть у них, а он мне дать не может. Женя встречала меня хорошо, не жадничала, а я всегда соглашалась посидеть с девочками, которые были младше меня на четыре и пять лет.

Хаим с Надей вырастили: сына Нади, племянника Нади и еще одну племянницу. У них частенько обитала и я. Хаим ко всем хорошо относился. Все родственники Нади, включая саму Надю, были добрые, простые, бесхитростные сибиряки. Но после длительных застолий, Надя заболела и гипертонией, и сахарным диабетом. Герман, брат Хаима, посылал из Израиля дорогие посылки, постоянно помогал своему брату Хаиму, который воспитывал и учил фактически троих детей, не родных ему. Посылал Наде лекарство. Хаиму надо отдать должное, Надю – холил и лелеял. Характер у нее в связи с болезнью очень испортился, она стала капризная. Хаиму пришлось пройти все муки ада, через позор, унижение и, как потом родственники говорили, «предательство», из-за того, что Надя не согласилась к нему ехать, но сейчас это было им забыто. Союз развалился. На каждом шагу стояли с желто-голубыми флагами, и на каждом шагу слышно было «Москали» и «Жиды». Украина, боролась за независимость!

А евреи? Они всегда индикатор погоды в политике. И все евреи стали интенсивно уезжать в Израиль. Собрались и мы. Я пришла к Хаиму и сказала ему, что мы тоже собираемся уезжать.

Надя, чтоб оправдать свое нежелание уезжать, сразу напомнила мне о том, что я не боюсь ехать потому, что у меня в Израиле сестра. В Израиль моя сестра уехала еще в семидесятом году. За все годы, в течение двадцати восьми лет, которые она находилась в Израиле, а я в Сибири, я получила от нее максимум четыре письма. Помню осенью я получила поздравительную открытку с Новым годом.

В Израиле праздновали Новый год, и йом Кипур. На открытке был нарисован мужчина с бородой, который держал в руках петуха. Я помнила, как перед этим праздником, когда жила одно время у сестры, они крутили над головой куриц.

Что к чему, я не знала, но ностальгия по родному, чему-то далекому настолько меня одолела, что я сидела и плакала над этой открыткой. Теперь, когда Надя напомнила мне о том, что я еду к сестре, ей ничего говорить не стала.

Сестра приезжала ко мне, но предупредила, что мне у нее делать нечего, ее муж не позволит остановиться у нее, они были не в контакте с моим мужем.

Я сказала, что, если Хаим надумает ехать, я их с дорогой душой приму так, как они меня принимали. Хаиму я сказала один на один: «Если с Надей что случится, тебе некому будет воды подать. Мы уехали, не успели прожить в Израиле и месяца, как к нам приехали Хаим с Надей. Я была очень рада. В Нацерет Илите, выделили им социальное жилье. В Нацерет Илите они также не были одиноки; там жили два наших двоюродных брата и двоюродная сестра – дети нашего дяди, к которому, он приехал из Воркуты в сорок седьмом.

Но не долго пришлось Хаиму пожить в Израиле. Он вскоре умер, как ему на роду написано – быть похороненным здесь. В святой земле... И кроме его добрых дел, огромного трудолюбия, можно еще многое вспомнить, но я думаю, что этого достаточно, чтоб его не забывать, как и многих, которые прошли очень тяжкий жизненный путь, но остались просто ЛЮДЬМИ.

И СНОВА ЛЕТЯТ РАКЕТЫ...

Со вчерашнего вечера периодически гудела сирена. И я схватила еще сонного внука на руки и забежала с ним в бомбоубежище. Ночью тоже носила сонного ребенка пару раз в бомбоубежище, голого заворачивала в одеяло, не давая выспаться ребенку. Мы живем в городе Офакиме, и к нам так часто ракеты летели в первый раз! Непривычно и тревожно. Все в напряжении... И сейчас я снова схватила ребенка и побежала в бомбоубежище. Наконец, у меня нервы не выдержали, слезы сами по себе навернулись на глаза. Господи, когда это кончится!? Почему за мной по пятам несется злой рок!? Зачем, как чертово колесо, в моей жизни все повторяется? Разве я не отмучилась за вас, дорогие мои? Почему еще должны страдать мои внуки? С тех пор, как я была в возрасте своих правнуков, прошло семьдесят лет. Тогда была бомбежка, стрельба, свистели пули и падали осколки разрывающихся бомб. Возле меня падали тела, как спелые орехи с дерева осенью. Их невозможно было пересчитать. И это было уже в конце войны, перед нашим освобождением, под Одессой. Я тогда была уже в детском гетто. А еще раньше, я сейчас вспоминаю, в начале войны, наша колонна, которую гнали фашисты, растянулась по дороге, и палящее солнце стояло в зените. Хотелось пить, а воды не было. Только придорожные канавы были наполнены водой от прошедших недавно дождей. Но и эту воду, наполовину с грязью, не могли люди нацедить. Если кто-то выбегал из колонны, за этой водой, тотчас раздавалась вслед автоматная очередь.

Сейчас, когда сидим в бомбоубежище, возникает яркое воспоминание, как будто все возвращается. И когда слышу разорвавшуюся ракету, вздрагиваю, и прижимаю внука к себе, и плача шепчу те слова, которые шептала моя мама тогда, когда я была также на ее руках. («Готыню, ребюйне ше лойлем! Итуп маны киндер! Господи, учитель всех народов сбереги детей моих!») Мой сосед, из ортодоксов, сидит напротив меня и молится на иврите, а я на идиш. Все замолкли, прислушиваются, летят ли ракеты снова? Через некоторое время все затихло. Мы не знаем, насколько времени мы обрели покой. А я все еще утирала слезы, прижимая к себе своего сонного маленького внука.

Вдруг, рядом со мной заговорил мужчина на чисто украинском языке. «Нэ плачтэ, нэ хвилюйтэсь. Зараз мабуть, вже будь тихо». Я удивилась этому чисто украинскому языку. Хотя знала, что очень много евреев Украины разговаривают на русском, мешают слова с украинскими. И разговаривают с украинским акцентом. Но чтоб так чисто говорили на украинском? Не слышала! И я подняла на него глаза, поняв, что он обращается ко мне. И тут я обомлела! Передо мной стоял мой сосед из Черновцов, Саша Гольдман, он жил с нами рядом, в одном дворе. Саша, ты приехал?! Ты говорил, что сестра твоя не собирается, и ты не можешь ее оставить. «Нет, – засмеялся мужчина, – я его брат, Иосиф». Я опешила: «Иосиф, ты, приехал?» Перед тем, как мне уезжать в Израиль, наш сосед Саша рассказал, что его брат-близнец нашелся, через пятьдесят лет после разлуки, когда он потерялся по дороге в гетто. Нашли его в тех местах, куда мы – еврейское население нашего города – были изгнаны. И передо мной стоял теперь брат моего соседа, того самого, который не знал пятьдесят лет своей жизни, чьего он рода и племени. Пятьдесят лет прошло! Событие!.. Мать, как рассказывал тогда Саша, «скорая» еле справилась с ее состоянием. А он сам, казалось, что он смотрится в зеркало, настолько они с братом похожи. «Так это, ты Иосиф? Ты приехал сюда с семьей!?» Или в гости? Я знаю, что у вас есть здесь родственники в городе, Реховоте. Ты попал к нам в город Офаким по случайности? Он улыбнулся и говорит: «Я вижу, вы знаете всю мою родню. Я, действительно, сначала жил в Реховоте. А потом тут квартиру дали. Оказалось, он живет тут недалеко, в нашем социальном районе. Я была рада и удивлена. Подумала о том, что, если земля была бы даже квадратная, а не круглая, то все равно во мне столько магнетизма, что все притягивается ко мне! Я здесь встретила людей, которые были со мной в детском гетто, когда мне было всего четыре года, встретила воспитанников детдома, с которыми была вместе в детдоме уже в сорок седьмом году. Я здесь встретила подругу молодости, с которой дружила пятнадцать лет. И всех встречаю здесь случайно! Или здесь в Израиле земля тесная, или я сильно намагниченная! Теперь вот встретила брата Саши, в то время, когда к нам ракеты летели. Я пригласила зайти к нам домой и попросила рассказать ту историю о нем, как он в войну потерялся.

Перед отъездом в Израиль, я услышала от его брата, Саши, как он нашелся, но я была уже в пути в Израиль, и Саша, и мать еще не могли прийти в себя от такой внезапной радости, и расспрашивать мне было тогда некогда.

Теперь я попросила Иосифа рассказать подробнее. И мне посчастливилось услышать эту историю от самого Иосифа.

Вот что он мне рассказал. Их семья до войны жила в городе Черновцы, где и мы. Из этого следует, что, когда нас гнали фашисты, мы, вероятнее всего, были в одной колонне. Еще до войны, отец у них умер.

И они жили с матерью и ее родителями. Дедушка их очень любил и, чтоб скрасить потерю отца, уделял им, детям, очень много внимания. Он часто сажал на колени его с братом и, качая сразу двоих на коленях напевал: «Иосик – Шмулик, Шмулик – Иосик.» Они были два близнеца, совершенно одинаковые, и была у них еще маленькая сестричка. Из всей прошлой жизни Иосиф только и сохранил это в памяти. Как дедушка сажал сразу двоих на колени и напевал им, повторяя их имена. Остальное у него все с памяти стерлось. Как сквозь сон. У него иногда всплывало в памяти, то мгновенье, как он сидит у деда на колене, а рядом с ним его брат – на другом колене. Такой же, маленький как он, и дед повторяет их имена.

Когда наша колонна тогда двигалась по дороге, там были люди в основном из нашего города, я так предполагаю, потому что были и наши соседи, и знакомые лица, поэтому я заключила сейчас, слушая рассказ Иосифа, что мы были в одной колонне. Между тем, Иосиф рассказывал, с чего началось все несчастье, которое разлучило его со всей семьей на долгие годы. Иосиф попросился у матери по нужде. И мать, увидев придорожные кустики, посмела выйти из колонны, повела его туда. Как только она довела его до этих кустиков, ее настиг конвой, схватил за шиворот и толкнул в строй, а по направлению кустарника дал очередь из автомата. Мать закричала и намерилась бежать туда. Люди в колонне, видя все это, удержали ее, не дали выйти из колонны. Они ее убеждали не бежать на верную смерть, потому что в строю у нее было еще двое маленьких детей. Она криком кричала. С ней была истерика, но ее удержали, сказав, что если в мальчика, попала пуля, то она ему уже ничем не поможет, а если он живой, то возможно он будет спасен. Иосиф, когда началась стрельба, упал и замер со страху. Он не мог шевелиться. Он помнит, что он очнулся, когда на небе были уже звезды, кругом было темно. Он вышел из кустов на дорогу, пошел искать маму, в какую сторону она ушла, он не знал. По дороге ехала подвода, женщина посадила его на подводу. И он лишь теперь заплакал, и показал рукой на дорогу, куда, ему казалось, ушла мама. Очевидно, от шока он не мог говорить. Слово «мама» он промычал на идиш, «моме!» Но женщина его очевидно поняла. Она взяла его на руки, прижала к себе, и так они доехали до дома тех людей, которые его подобрали. В доме, куда его занесла женщина, не было никого кроме этих двух людей, которые его подобрали. Они с ним разговаривали, а он молчал, долго не мог говорить, возможно, от испуга. Он и не понимал их, он знал только идиш. Постепенно он стал их понимать, и стал разговаривать, но очень сильно заикался, как ему рассказали через много лет. Его лечили, крестили, и просили попа, чтоб он поговорил с селянами, чтоб нигде не велось разговора, о том, что его нашли, ему ни о чем не напоминали и ни о чем не рассказывали. Записали его, по фамилии Бойко, назвали Володей. В то время, когда его нашли приемные родители, у них детей не было, а ему было пять лет. Через год и спустя еще год у них родились два мальчика, один за одним. И он рос, как старший братишка, одного старше, на шесть лет, другого на семь. Приемные родители относились ко всем одинаково. Никогда он не ощущал, что он неродной.

Когда ему исполнилось лет пятнадцать, он однажды шел из школы рядом с девочкой. Его догнал парень, их сосед, старше его на год и заявил: «Ганна с тобой все равно не будет дружить, потому что ты «жид». И налетел на него драться. Иосиф в этот день пришел домой с красными соплями. Отец его спросил: «С кем дрался?» Иосиф рассказал отцу, как его обозвал сосед, и сам же полез драться. Иосиф не собирался с ним драться, но с ним шла Ганна, так он и ее стал задевать и кричал на нее: «Со мной не пошла, а пошла с жидом!» Не мог же он дать девочку обидеть, пришлось ее защищать. Отец ничего не сказал, ушел сразу к соседу. Через некоторое время он услышал, как отец соседа лупит своего пацана. Это был единственный случай. Больше никогда ни от кого ни единственного намека не слышал. Иосиф после семилетки уехал в техникум, потом его послали работать на Донбасс. Он всегда в отпуск приезжал к своим родителям. А когда их не стало, приезжал с семьей к братьям и помогал по хозяйству. На пенсию Иосиф вышел рано, дети выросли, и теперь он приезжал сам или с женой к братьям. В этот раз он приехал один.

Однажды, поднимаясь на крыльцо магазина, он вдруг услышал за своей спиной: две женщины разговаривали между собой: «Ось той, що жидом був, знову до братив приїхав». Он огляделся, никого возле магазина, кроме него, не было... И тогда он их спросил: «Это вы про меня говорите?» И одна из них с улыбкой спросила его: «Володька, а ты, правда, ничего не помнишь?» И рассказала ему, обо всем, что знала. Он пришел домой, и сел писать в Красный крест. Брат его сказал, что он в их доме никогда ничего об этом не слышал. Никогда родители не говорили, что Иосиф им не родной брат. Но Иосиф ему передал те слова, которые, он сейчас про себя услышал от этих пожилых женщин. Но главное то, что он смутно сам помнит, как он сидел у дедушки на коленях, и думает, что у него есть такой же брат, как он, такого же возраста. Ему иногда казалось, что это ему приснилось. Воспоминание его никогда не покидало. И он снова возвращался к мысли, что это было с ним на самом деле. Он это помнил, но помнил, как сквозь сон. Он все, что помнил, и все, что ему рассказали, написал в Красный крест.

Ему ответ пришел очень скоро, сообщили, что его разыскивают родные: мать, брат и сестра, которые проживают в городе Черновцы, город, из которого они были угнаны в гетто.

Его мать, никогда не хотела смириться с мыслью, что его нет в живых. Ее материнское сердце чувствовало, что он не погиб. Но найти его, долго не могли, он был Бойко Владимир, а не Иосиф Гольдман. Он уже собрался ехать, но его опередила телеграмма. Не выдержала сердце матери, они с братом была уже по дороге к нему. Теперь им предстояла встреча. Отпустить одну маму, Саша не мог. Ей было уже восемьдесят лет. Он боялся, что сердце этой встречи не выдержит, поэтому отправился с ней на встречу с братом.

Поезд к станции подошел рано утром. Сомнения не было в том, что они узнают его. Мать говорила, что она их в детстве сама путала иногда, настолько они были одинаковые. Как только поезд остановился, Иосиф увидел, что из вагона вышел человек, глядя на которого, можно было подумать, что он сам смотрит на себя в зеркало. Как тут не поймешь, что это твой брат-близнец. Но когда они подошли вплотную друг к другу, и мать увидела, что перед ней стоят ее два одинаковых сына-близнеца, она тут же на перроне упала в обморок. Не сразу ее удалось привести в чувство. Через несколько дней они вместе поехали в Черновцы. Иосифу предстояла встреча с младшей его сестрой, которая также смутно всплывала у него в памяти. Теперь она работала учителем английского языка. Как раз в той школе, где учился мой сын. Нашей встрече сейчас с Иосифом мы оба были рады. Он понял, что я знакома с его всей родней. Он приехал в Израиль недавно, и у него было мало знакомых. «Иосиф, скажи, как оповестил тебя тогда твой сосед?» «Когда я возвращался из Черновцов, я входил в дом, думая о том, что я сейчас совсем другой человек... У меня внутри, словно что-то переродилось... И самое страшное, о чем мне тогда думалось – это то, как воспримет все это моя семья. Саша говорил мне в Черновцах о том, что, возможно, они уедут в Израиль. Сын Саши уже давно уехал. Но сестра наша не решалась. У нее двое детей учатся в университете, стабильная работа, хорошая квартира. Она много лет одна без мужа, и Саша ей всю жизнь помогал. Если она не решится поехать, то они ее вряд ли оставят одну». Саша человек деловой хватки, всегда работал, старался, тянул и свою семью, и семью своей сестры, так как дети сестры росли без отца. Только поэтому вопрос об отъезде был для них проблематичным.

А Иосиф, побывав в доме у матери и брата, пообщавшись с сестрой, он ощутил боль с глубоким сожалением, он думал о том, что он всю жизнь был лишен родной матери и того, чтоб ощущать себя «тем», кем он был на самом деле. Хотя в той семье, где он вырос, к нему относились всегда как к родному. Жена, сын и дочь отнеслись к нему и сейчас с пониманием.

Сын ничего не говорил, не обсуждал этой темы, как будто ничего нового не произошло. Очевидно, все еще не привык к этой новости. А дочь, обняв его однажды, прислонилась к его щетинистой щеке и сказала: «Папа, если ты еврей, значит и мы наполовину евреи, мы тебя, папа, так же любим, как всегда, ты хороший отец!» «Но как ни странно, именно то, что было сказано от доброй, открытой души моей дочери, зародило во мне мысль, что если будет малейшая перемена в этом мире, связанная с гонением на евреев, могут пострадать мои дети... И это, как импульс, толчок изнутри мне подсказало, что нужно уехать в Израиль навсегда, где все евреи... Но была жива еще моя мама которую я не видел всю жизнь и к которой я теперь ездил очень часто. А также вновь обретенные после многих лет разлуки брат с сестрой.»

«Но, мама умерла через два года после того, как я нашелся. На похоронах я чувствовал себя так, словно это моя вина, что я всю жизнь отсутствовал, и мама не успела нарадоваться на меня, мы всю жизнь были лишены того, чтоб чувствовать тепло друг к другу. Хотя я знал, что в этом виноваты фашисты. С тяжелым чувством внутри одновременно у меня, как ни странно, был и запоздалый страх... Когда я приезжал в Черновцы к маме, то слышал на улице почти на каждом шагу слово «жид». Даже в этот короткий период, когда находился у родных. Союз разваливался, евреи уезжали. А я тогда ехал к своей семье. В паспорте у меня все еще было написано: «Бойко Владимир, по национальности – украинец!» «Нет! – подумал я, – это же не так, мало ли что написано... Это из-за фашистов появилась такая запись, для них, чем меньше моего народа, тем лучше, любыми путями уничтожали нас. А я есть! Еще один сын своего народа, оставшийся в живых!

Они меня заставили жить много лет чужой жизнью! И я теперь решил дома поговорить со своей семьей, чтоб все изменить в соответствии с прошлым, которого я был лишен, потому что у меня все – мою личную жизнь, которая принадлежала мне от рождения, – отняли и заставили прожить чужой жизнью! А может уехать с семьей в Израиль?.. Я был счастлив, что жена с детьми согласились со мной в этом. Саша, из-за сестры, так и не решился ехать. А сестре не хотелось детей срывать с учебы. Так что я пока здесь со своей семьей. Получилось так, что я оказался большим евреем, чем мой брат и сестра, не знаю, как это объяснить, возможно, то, что было отнято, то дороже. Как можно измерить? Мой брат с сестрой, были наделены лаской родной матери, но страдали с ней в гетто, и, как многие, чудом остались живы? Я жил нормальной жизнью как ребенок украинской национальности... И вдруг в конце жизни узнал, что я жил чужой жизнью, а где-то совсем недалеко, в том же украинском краю, всю жизнь страдала моя мать о потерянном сыне! И в это же время все же пришлось мне однажды услышать: «Не будет с тобой Ганна дружить, потому что ты «жид»!» А теперь, вопреки всему, я превращался в еврея!»

Я почему это решила сейчас написать? Иосифу было не просто, и он долго добивался своего ИМЕНИ, настоящих документов, доказывал, через красный крест, что он дитя своего племени. Но, наконец, он приехал в Израиль, получил социальное жилье в нашем районе, поэтому я сейчас его и встретила в нашем бомбоубежище, в городе развития. Но что самое обидное, встретились мы в этом месте по той причине, что ракеты летят... Два «ребенка» войны, которые давно свое выстрадали, и нам звук разрываемых ракет слышен вдвойне, так как это отдает эхом прошлого...

Ракеты сейчас уже летели на Ашкелон. У нас затишье. Уснул мой маленький внук. А в Ашкелоне так же сидит сейчас чья-нибудь бабушка с таким же внуком, так же прошедшая ужасы войны. И вздрагивает от каждой разрываемой ракеты! А ракеты продолжают лететь!..

УБЕЙ МЕНЯ, ЯША!  

(Рассказы стариков из города Офакима)

Города с социальным жильем у нас в Израиле преимущественно далеко от центра страны. Наш район в одном из таких городов выглядит, как огромный дом инвалидов и престарелых. Это социальный район города Офакима. Зимой день очень короткий. Летом – жара неимоверная, из пустыни заносит песок, иногда поднимаются пыльные бури. Прогуливаются здесь старики вечером, пока воздух немного остыл. Рады бы задержаться подольше немного охладевшим вечером, давно дома никто не дожидается, но сил уже нет, и идешь встречать бессонную ночь. Даже летом ночь кажется длинной. Засыпаешь только с рассветом. Ночью болячки спать не дают, и тяжелые думы в голову лезут. Иной раз вся жизнь перед глазами промелькнет, и только, когда небо посветлеет, заснешь. Каждый вечер перед моими окнами прохаживаются туда – сюда старики. Пора и мне выходить, медленно прохаживаемся, стучим палками, от скамейки к скамейке, далеко не уйдешь, сил нет. Каждый второй на «трех ногах». И каждый второй одинокий. Садимся отдыхать на уличные скамейки, которые стоят вдоль тротуара, и ждем друг друга. Человеку необходимо общение, многие живут одиноко, в четырех стенах, и кроме своих

стен ничего не видят. У некоторых есть дети, но они живут в центре страны, где есть работа. В городе Офакиме работы нет. По выходным автобусы не ходят, и не у каждого есть на чем приехать навестить родителей. Поэтому, дай-то Бог, чтоб чаще, чем раз в году, с детьми увидеться! А пока сидим на наших скамейках вечерами и радуемся, когда есть с кем на улице пообщаться, есть, кому выговориться. Иногда обсуждаем фильмы, концерты, знаем всю подноготную знаменитых артистов, все, что преподносит нам желтая пресса по телевизору. Мужчины спорят о политике, у каждого свое мнение. Постепенно переходят на рассказы о прошлом. Чаще всего слышны рассказы о прошедшей войне. Возле меня по соседству живет профессор философии, профессор музыки, инженер-конструктор авиации, который работал на заводе, где строили самолеты Илюшина, капитан дальнего плавания, ликвидатор Чернобыля. Бывшие офицеры и солдаты, прошедшие войну от начала до самого конца. Бывшие дети репрессированных. Послушать есть кого и есть о чем. Я не думала ничего пересказывать, потому что боюсь, не сумею рассказать толково рассказ, который услышала и который больше всего меня поразил. Я долго ходила под впечатлением услышанного, поэтому все же решила вам его написать. Как-то вечером все рано разошлись по домам, шел по телевизору сериал о войне. И мы с соседом, Яшей, который жил напротив моего дома, остались сидеть на скамейке одни. Он лет на десять старше меня, у него нет одного глаза. Я никогда не слышала, чтоб он принимал участие в разговоре, все больше молчал. И сейчас сидит рядом со мной молча, опустив голову, не понятно, дремлет, подперев подбородок изогнутой палкой, которую держит в руке, или просто так сидит. И поэтому я негромко произнесла: «Этот сериал, очень тяжело смотреть, опять о войне! Я его уже видела по компьютеру. Я хочу все забыть, все, что было! А столько фильмов о войне! Смотрю, потом плачу. Ночь не сплю, а часто бывает, усну и снится, что за мной фашисты гонятся, и я прячусь, потом просыпаюсь и рада, что это только сон. В молодости меня это меньше мучило, а последние годы, чем старше становлюсь, тем больше гетто вспоминаю.» Яша посмотрел на меня и говорит: «Мы гетто избежали, но лучше бы мы в гетто попали, чем пришлось выстрадать то, что произошло с нами.

Семья наша проживала в большом, богатом украинском селе. В это село приезжали из окрестных сел на базар. У папы была пара лошадей, он был дружен с лесничим, часто уезжал к нему в лес. И по несколько дней не возвращался. Я не понимал еще, то ли папа торговал лесом, то ли развозил по указанию лесничего по назначению лес. Я был еще не смышленый. Мама постоянно сидела за швейной машинкой, она неплохо шила. Мы жили не бедно. В нашей семье было двое детей: я и брат. Брат был старше меня почти на десять лет. Меня в семье называли «Мизинчик». Детей больше в семье не было, а родители были уже в возрасте. И они, вероятно, понимали, что детей больше не будет. В Киеве жил мамин брат, дядя Ицхак, зажиточный родственник, в свое время занимавшийся медициной, достаточно пожилой человек. Жена у него умерла, он остался одинокий, бездетный. Мой старший брат уехал жить к нашему дяде. Перед самой войной брат приехал, уже доктором, и уже женатый. Жена его, Галя, вместе с ним окончила институт. Она была красива, как царевна из сказки! Глаза большие, черные волнистые волосы заплетены в толстую косу. Мне было тогда семнадцать лет. Я гордился, что у брата такая красивая жена, и сам от нее, глаз отвести не мог! Я просто влюбился, закрою глаза, а она передо мной. А как она пела! Я спросил у мамы: «Откуда еврейская девушка знает так хорошо украинские песни?» Мать сказала, что она не знала, что я до сих пор не понял, что Галя украинка. Но я возразил, сказав, что такие глаза и такие волосы бывают только у евреек. Мама посмеялась надо мной и сказала, что она мне наверно очень нравится. Подожди еще немного, тебе тоже такая невеста найдется. Но я покраснел и сказал, что «таких» больше не бывает! И убежал! После этого разговора надо мной стали подшучивать. Мол, смотри, отобьешь у брата жену! Родные меня ребенком считали, а для меня это оказалось очень серьезно, я буквально умирал от любви к Гале. Она уже была беременна, но при ее стройности, не заметно было, что она поправляется, а мне казалось, что она с каждым днем хорошеет. Возле дома был сад, и, когда я замечал на самой верхушке первую зарумянившуюся черешню, я тут же приносил Гале. Мать ворчала, что сорвусь с такой высоты, я ее не слышал. Я видел перед собой рот Гали, как попадает туда черешня, и ничто меня не могло остановить. В семье рассуждали о том, что, когда Галя родит, молодые уедут в Киев. Дядя Ицхак умер и оставил моему брату свое жилье. Но началась война. Брата моего, Изю как медика забрали в первую очередь на фронт. Немцы приближались, односельчане стали эвакуироваться. Отец долго не решался дом бросить. Когда немцы были совсем близко, отец принял решение, чтоб Галя спасалась. Она может пострадать вместе с нами. Он снарядил подводу, а чтоб она не ехала одна, папа предложил мне ехать с ней. Они рассудили так: если по дороге настигнут немцы, будут проверять документы, пусть Галя покажет свои и скажет, что я ее брат, а свидетельство о рождении мною потеряно, паспорт, по молодости, еще не получил. Мы должны были ехать в то село, где жили родители Гали. Село было восточнее нашего и ближе к Киеву. Галина не соглашалась, она настаивала, чтоб мы ехали туда все вместе. Родители уступили Гале, уже некогда было возражать, говорили, что немцы уже недалеко. Мы выехали вечером, не успели проехать площадь базара, как заметили, что под горой, навстречу нам поднимаются немцы. Мы повернули назад и успели заехать в огромный склад, где всегда хранили дрова. Но только успели закрыть двери, как нас настигли немцы. Их было шестеро, они вошли в склад. Высокий, белобрысый немец в упор посмотрел на Галю. Затем что-то сказал остальным, и те загоготали. Немец стал вышвыривать всех из сарая. Ближе к двери стояла мама, затем отец, я стоял рядом с Галей. И хотел пройти вместе с ней к двери. Но немец отшвырнул ее назад, к стенке, а меня толкнул к двери. Галя бросилась к нам, успела ухватить меня за руку. Но немец снова с силой толкнул ее назад, схватил Галю и не выпускал из склада. Она кричала, я бросился помочь ей. Меня схватили двое. Вытащили из сарая и с силой отбросили, я упал в траву, это спасло меня, иначе я наверно бы не встал. Родители бросились к складу спасать Галю. Они поняли, что сейчас может произойти... Мама исходила в крике. Немцы вытолкнули всех. А Галю так и не выпустили из склада. Появились еще два фашиста, один держал на поводке собаку. Они остановились у входа в сарай. Мы не заметили, как они подошли. К сараю они нас не подпускали, я прорывался к двери склада, они меня снова отшвыривали и смеялись. Собака с лаем бросалась на меня, но ее держали на поводке. Потом мы услышали не человеческий крик из склада, затем стон, как предсмертный, и все смолкло. Я до сих пор не могу понять, почему они тогда нас не расстреляли или не затравили меня собакой. Вероятнее всего, они наслаждались нашим страхом и унижением. Когда немцы покинули сарай. Я ворвался туда первым. Галя лежала с закрытыми глазами. Я нагнулся над ней, не понятно было, она без сознания или вообще уже не жива. Подошли мои родители, мама увидела у Гали кровь и начала причитать. Галя открыла глаза и еле слышно произнесла: «Убей меня, Яша!». Мама еще сильней закричала. Но папа прижал маму к себе и проговорил настойчиво: «Не кричи, они могут вернуться. Нужно торопиться, может, мы прорвемся к леснику, и ей окажут помощь». Нам удалось доехать до леса. «Дальше, – сказал папа, – соорудим носилки и двинемся лесом. Через села нельзя, там могут быть немцы. На подводе мы лесом не проедем, только вокруг, а это далеко и опасно». Мы привязали лошадей и отнесли Галю подальше от края леса. Нашли подходящие ветки, чтоб соорудить носилки, отпиливали их папиным ножом, боясь шуметь. Это заняло немало времени. Наконец, мы притащили ветки. Вытащили из подводы мешки, вынув из них все содержимое, чтоб приладить к веткам. Когда носилки были готовы, мы положили на них Галю. Она была вся в крови, кровь стекала на землю. Теперь мы с носилками двинулись в глубь леса. Мы шли не очень далеко, еще слышен был храп лошадей, нам, с нашей ношей, было нелегко, а мама вообще еле передвигалась, пришлось остановиться отдохнуть. Я сел у изголовья Гали, прислонившись спиной к дереву. Она лежала бледная, словно из воска, такая красивая, волосы распущенные, глаза закрыты, я загляделся на Галю и не заметил, как задремал. Вдруг я снова услышал совсем тихий голос Гали, прислушался, и с ужасом понял, что она повторила ту страшную просьбу, которую я уже слышал от нее: «Яша, убей меня, убей Яша!». Она-то повторила еле слышно, но я ее понял. Сон, как рукой сняло! Я стал говорить ей, что скоро придем к знакомому леснику папы, там нам помогут. Я понимал, что родителям нужно хоть пару минут подремать, они не молоды, вымотались, дай Бог, чтоб хватило им сил, дойти до места. Но чем быстрее мы дойдем, тем больше надежды спасти Галю. Я говорил Гале о спасении и начинал сам верить в это, становилось легче,и у меня тоже появлялась надежда. Подул легкий ветерок, и, как зверь прислушивается к лесному шороху, так и я прислушивался, мне вдруг стало страшно, не за себя, а за всех, находящихся со мной рядом. Я подумал, сейчас я среди них самый молодой, самый сильный. Я сейчас охраняю сон этих дорогих мне людей. Но нужно было подниматься, наступал рассвет. Идти по лесу будет опасно, я решил сказать об этом родителям. Мы подошли к носилкам, где лежала Галя. И с ужасом обнаружили, что Галя мертва. Только сейчас я слышал ее тихий голос, ее последнюю просьбу! Передо мной, как в медленном вальсе, закружились деревья!.. Мама крикнула, но папа успел ей зажать рот, чтоб удержать ее рыдание. Этот его жест указал мне на то, насколько мне нужно держаться, но сил не было. Колени не слушались, и я сел на траву, уставился невидящими глазами туда, где лежала Галя. Папа подошел ко мне, вывел меня из оцепенения. «Вставай, Яша! Схоронить не успеем, скоро будет совсем светло».

Могилу нам пришлось выкопать ножом, который был у папы. Руками выгребали землю, вырыли овальное внутри ложе, положили Галю, засыпали землей и листьями. И пошли дальше, вглубь леса. Папа хорошо знал лес, я шел сзади него, он шатался. Я видел, что папа совсем ослаб, и у меня мелькнула мысль, найдет ли папа сейчас дорогу в таком состоянии?»

Огромная луна поднялась над верхушками деревьев нашего парка, залило наш маленький город лунным светом. Тишина, на улицах Офакима ни души. Я не могла осмелиться попросить Яшу рассказать, что было дальше. Подумала, что надо быть садистом, чтоб задать сейчас этот вопрос, когда он и так наверно разбередил душу. Но после короткого молчания, Яша сам заговорил: «Два вопроса меня всю жизнь мучают, – медленно произнес он. – Почему они нас тогда не расстреляли, и как я с этим дожил до сих пор? Мне уже скоро будет девяносто. Вот зайду сейчас домой – один в четырех стенах. Жена моя уже семь лет, как умерла. Я ничего так ясно не помню, как тот крик, который тогда слышен был из склада. Порой мне кажется, что я слышу этот крик сквозь сон. И сейчас увижу снова эти звериные «морды» фашистов.

В гетто мы не попали, через две ночи мы нашли лесника. Прожили у лесника до освобождения нашего села. Помогали ему по работе в лесу, избу перебрали, лес заготавливали, грибы собирали. Он привозил из села муку, картошку, ездил только ночами. У лесничего в селе было много друзей и родственников, но в течение того времени, что мы были там, в лесу никого, кроме лесничего, не видели, он был очень осторожный. Он говорил, что ему продукты к мельнице на край села подвозят, а он оттуда забирает. Туда же он им дрова отвозил. Как я понял, не каждый родной брат помог бы так, как он нам помог. В этом я окончательно убедился уже в мирное время. Когда мы вернулись в наш дом, нам в первую очередь хотелось знать, остался ли в живых мой брат? Мама все время только об этом и говорила. В конце концов, решили послать меня посмотреть, что у брата в доме, спросить у соседей, может, туда какая-нибудь весточка от Изи приходила или, может, в село к родным Гали. Возможно, к нам почта не дошла. Я приехал в Киев, зашел по адресу к Изе домой. Днем никого из соседей не видно было, придут наверно вечером. Из окна был виден полуразрушенный Киев. Я был впервые в этом городе, не видел его до войны, но на эти страшные разрушения было страшно смотреть. Вдруг я услышал за спиной шаги. Повернувшись, я увидел, что в мою сторону быстрым шагом движется полная высокая женщина. Я не успел опомниться, как услышал: «Жид! Повернувся! Що тоби тут потрібно?!» И почувствовал удар, страшная боль, словно глаз обожгло огнем. Я не помню, как упал. Это потом уже мне рассказал сосед, который поднял меня. Он как раз возвращался в это время с работы, я лежал в коридоре, он поднял меня и занес к себе. К моему большому счастью, он оказался доктором, хорошо знал Изю. Он сам меня лечил. Я у него пробыл более четырех месяцев, смотрели меня и другие врачи. Но глаз спасти не удалось. Эта антисемитка, травмировала мне глаз ножом. Сосед, врач, который меня подобрал у своей двери, сказал женщине, травмировавшей меня, что я на нее буду подавать в суд. Она ответила, что за мою травму не осудят. Она к себе домой пришла, дверь была открыта, и там находился человек, которого она приняла за бандита. Она словно позабыла о том, что и дом не ее, и встретила она меня, сразу со словами: «Жид повернувся», – так что, вероятнее всего, в первое мгновенье, она подумала, что это вернулся Изя, которого она хорошо знала. Доктор попробовал поговорить с ней еще раз, чтоб она освободила жилье Изи. Она нагло заявила, что еще один глаз кому-нибудь выколет, сядет, а жилье не отдаст! Я не хотел, чтоб за меня пострадал человек, который сделал мне столько добра и сказал, чтоб он больше с ней не связывался. Нужно ли вам рассказывать? Сколько домов вот так захватили бывшие Советские люди у своих добрых в прошлом соседей. Сколько оказались антисемитами и воспользовались тем горем, которое постигло потерявших не только свой дом, но и самых близких родных. И как после этих страшных унижений во время войны евреи были напуганы и изломаны психически. Это будет вам трудно понять и воспринять! Родителям о своей беде я сообщил только, когда мне стало лучше, написал письмо о том, что я, пока никаких вестей нет, задержусь, неизвестно на сколько. Приехав в село, к родным Гали, я спросил о том, не приходила ли какая весть от Изи. Мать Гали, увидев меня, проникла взглядом, казалось, внутрь меня. Я увидел на лице Галиной матери те же красивые глаза Гали, и не мог вынести этот взгляд, не мог рассказать ей, недавно схоронившей мужа, о страшной участи и гибели ее дочери. я сказал, что Галя уехала с Изей, когда его призвали на фронт. Она тогда направилась сюда, в свое село.

Возвратившись, я обнаружил, что в моем доме живет моя двоюродная сестра, Рая. Родители мои, скоропостижно скончались месяц тому, один за другим. У мамы еще до войны был порок сердца, а тут, без меня, пришла похоронка на Изю. Мама этого известия не вынесла. И представляю, что смерть близких людей папу в одночасье убила. Моя двоюродная сестра, Рая, успела дом переписать на себя. Понятно, что никого из хозяев этого дома, в это время не было. Но самое непостижимое, что, когда я приехал, она заявила: «Дом мой, теперь хозяйка я!» Она стала скандалить, и на второй день после моего приезда стала требовать, чтобы я из дома уходил.

Она была намного старше меня, ее еще до войны считали «старой девой». Возможно, Рая рассчитывала, что с таким богатым приданым, как пятикомнатный дом из отборного леса, она быстрей найдет себе жениха. Я совсем «потерялся». В таком состоянии моего тяжелого жизненного разочарования меня в свой дом пригласили наши ближние соседи, тетя Фаня с ее дочкой Галочкой. Тетя Фаня была совсем старенькая, больная, вечно жаловалась на головную боль. Галочка была у тети Фани поздним ребенком. Она была младше меня на десять лет. Я остался у них, устроился работать, ездил на работу из села каждый день в район. Галочка тоже всегда с утра уезжала, она училась на бухгалтера. Нас вечерами встречала тетя Фаня, подавала горячую еду, заботилась о нас, как будто у нее теперь, не одна дочь, а двое детей. Я у них чувствовал себя, как дома. Однажды мы вдвоем с Галочкой вечером возвратились домой, а нас тетя Фаня не встретила. В доме ее не было. Мы не знали, где она. Обошли вокруг дома и обнаружили, что тетя Фаня лежит мертвая в грядках с огурцами, умерла от излияния крови. Осиротели мы с Галочкой, и, как брат с сестрой, остались жить в этом доме. По хозяйству и на огороде, все делали вместе. У Галочки был спокойный характер, она была хозяйственная. Несмотря на то, что она гораздо младше меня, нашим маленьким хозяйством заправляла она. Я ее слушался. О женитьбе я никогда и думать не мог. После того, что случилось на моих глазах с женой Изи, моя рана долго не залечивалась. Я любил ее пылкой юношеской любовью, любил ее настолько, что мне даже страшно подумать, куда могла бы завести меня моя безумная любовь, ведь это была жена моего брата! А я ничего с этим не мог поделать! Прошло уже несколько лет после войны. На женщин я никогда не смотрел, для меня все женщины были безразличны. Я так и жил у маленькой Галочки, которую так назвал, когда пришел к ним в дом.

СЕМЕЧКИ

(Рассказы стариков города Офакима)

В нашем городе Офакиме по вечерам в пятницу тишина. Тишина и пустота, и ни одной собаки даже на улице не видать. В основном, здесь живут Ортодоксы. Но вот на улице появились люди, это вышли мужчины из синагоги после молитвы, и улица словно наполняется «Пингвинами». Идут мужики в белых рубашках и расстегнутых черных пиджаках. Семьи их дома дожидаются для вечерней молитвы и трапезы. Целый день была на улице неимоверная жара. А сейчас, вечером, становится чуть прохладнее. И истомившись целый день в этой жаре, мы, пенсионеры, выходим на свежий воздух. Мы обычно ведем беседы о детях, о прошлом, о внуках, кто что нового увидел по телевизору, и, если кто обладает компьютером, что увидели в интернете. Окружение у меня разное: есть два учителя- филолога, один бывший летчик, один инженер, много лет работал на заводе в Ташкенте, где делали самолеты Илюшина, врач из Москвы. И просто рабочие, в прошлом работавшие по разным специальностям, такие, как я. Нет никакого снобизма. Мы все в нашем восьмидесятилетнем возрасте сравнялись. И темы находятся актуальные для общения. Но мы – русскоязычное население, и у нас свой язык, на котором мы разговаривали и читали всю жизнь. Некоторые из нас помнят идиш, очень мало, кто помнит «Мамэн лушн», и мы бываем рады пообщаться и на этом языке. А еще меньше знаем Иврит. И поэтому держимся, как бы отдельно. Там, где взаимопонимание, там интереснее. Мы, как обычно, друг другу все выкладываем, все наболевшее, и в прошлом, и сейчас. Я слышала, что когда-то давно, когда человеку было больно, и высказаться некому, и не хотелось, чтоб про его боль знали, то подходили к колодцу и кричали в него; выкричишься, выплачешься такому «психологу» – и легче становится, и остается все твоей тайной. А мы друг другу в жилетку поплачемся и нам легче. Многое в жизни такое бывало, что не хочется эту кровоточащую язву показывать, вспоминать страшно. А бывает такая минута, что ты вдруг не можешь удержать эту боль в себе, и она внезапно хлынет наружу. Так было и этим вечером. Мы сидели на скамейке, разговаривали. Мимо нас проходили местные женщины из ортодоксов. Идут, семечки щелкают. Здороваются: «Шабат- шалом!» Мы им отвечаем на приветствие. Все, как всегда! Вдруг к нам подсела женщина с семечками и стала нас всех угощать. Смотрю, наша баба Маня в лице переменилась! А эта женщина ей семечки протягивает, – баба Маня не берет. Не только не берет, а с такой злостью ее руку отталкивает, будто ее не угощают, а ударить хотят! А эта женщина взяла, да и в подол ей семечки и насыпала! Думала, что баба Маня стыдится у нее эти семечки взять. Говорят-то они обе на разных языках, и друг друга не понимают. Баба Маня вскочила, семечки рассыпались, сама она расплакалась, чуть ли не истерика с ней. Мы даже испугались, не знали, как ее успокоить. А она все продолжает кричать: «Зачем мне эти семечки!? Я ее не просила семечки, а она, дурра, сует мне их!» Мы стали ее успокаивать. «Она ведь ничего плохого тебе не сделала, она тебя просто хотела угостить!». «Угостить?! Я не просила ее, они того не видели, чего нам пришлось пережить, пусть к нам не лезут!» Она была в таком состоянии, что в эту минуту ей ничего нельзя было объяснить. Мы удивились, что баба Маня, всегда такая спокойная, сегодня так расходилась из-за этих семечек. Баба Маня жила одна в своей социальной квартире, обычно выйдет со своей черной собачкой, посидит на лавочке, спокойная, не скандальная, а тут, как с цепи сорвалась! Собачка у нее лохматая, с почти человеческими глазами, умная, ласковая. И мы вечерами, поговорим о житье-бытье и расходимся по домам. А сегодня не поняли, что произошло с нашей Бабой Маней! Такой «кипишь», как сказал бы блатной, устроила! И женщина, угощавшая ее, сидит как оплеванная, она же действительно ничего плохого не хотела... Я старалась успокоить бабу Маню, а она все еще продолжала плакать. Наконец, удалось ее успокоить, я ее увела подальше. Мы уселись в темном углу возле парка, где сейчас вообще ни одного человека не видно было. И не стала больше ей ничего говорить. Пусть выплачется! Через некоторое время баба Маня почти совсем успокоилась. А ее собачка, Джулия, ластится, словно понимает человеческое горе, руки бабе Мани лижет и в глаза заглядывает. Баба Маня стала ее поглаживать и тихо заговорила сама. «Я тебе расскажу, что для меня, значат семечки, и ты меня поймешь...» Я, к своему стыду, не поняла ее сразу, и выпалила: «Семечки, это семечки, не зря, когда хотят обозначить, что это мелочи жизни, говорят: ««Это все семечки!» Баба Маня посмотрела на меня и со вздохом сказала: «Для кого мелочи жизни, а для меня в этом слове уместилась вся моя жизнь!» И она стала рассказывать.

Она с братом до войны жила без родителей. Отца они вообще не помнили, а мать померла, когда ей было восемь лет. Брат был старше ее на десять лет. Жили с бабушкой, у которой были больные ноги, она больше лежала. Но с их небольшим хозяйством им помогал справляться их дальний родственник, он жил с ними по соседству. Когда началась война, ее брата сразу призвали, он уехал на фронт, а она с бабушкой осталась. Люди стали эвакуироваться, уезжали из Брянска на Восток. Говорили, что немцы наступают, никого не щадят – ни молодых, ни старых. Их родственник работал на железной дороге. И бабушка Мане сказала, что она должна уехать к маминой сестре на Урал. Бабушка попросила этого родственника, Петровича, чтоб он довез ее до узловой станции и посадил на поезд, который идет на Урал. Бабе Мане, тогда еще двенадцатилетнему ребенку, было страшно уезжать из дома и жалко было оставлять бабушку одну. Но бабушка настаивала: «Ты Маня, уже девочка большая, будь разумна. А ты, Петрович, береги ее, сейчас сам знаешь, какое время! Солдаты, молодые парни, везде. Она девочка видная, не по годам развита, крупная и красавица у нас. Видишь, какая вымахала! Я надеюсь на тебя как на родного. Сумеешь защитить девочку. Ну, вы сядьте на дорожку-то». Она поднесла кончик головного платочка к глазам... Потом, чтоб подбодрить Петровича сказала: «Ты и сам не слабак, будешь доброй охраной моей внучке. Даст Бог, кончится война, первым гостем на свадьбе у Манечки будешь!» Петрович встал во весь рост, в котором было полтора Ивана, и сажень в плечах. Бабушка глянула на него и наверно подумала, что «такой» защитит! И не устрашилась отпустить внучку с таким защитником. Тетя Таня, мамина сестра Манечки, жила в деревне под Челябинском. На станции люди с узлами, чемоданами дожидались поезда, нельзя было протолкнуться, столько народу было. Говорили о том, что эшелон, который недавно ушел, разбомбили.

Маня замолчала, словно на мгновенье возвратилась в тот страшный час, вздохнула тяжело и продолжила рассказ.

«Петрович подвел меня к эшелону и сказал: «Залазь, здесь в вагоне семечки. Щелкать будешь, голод утолишь, и полежать на семечках можно». Он подсадил меня в вагон и уселся рядом, на семечках. Поезд тронулся. Петрович вытащил из рюкзака еду, бутылку со спиртным, и налил себе полный стакан. Я подумала, что сейчас совсем не время выпивать, могут еще разбомбить. А ну как он уснет, и бомбить начнут, а он и не услышит сразу, если бутылку эту выпьет. А он выпил стакан. Налил еще стакан, и мне налил пол стакана. Я стакан в руки брать не стала. Но он настаивал до тех пор, пока, в конце концов, не опрокинул меня на эти семечки, и насильно стал в меня вливать водку. Я закричала, расплакалась, но он на мои крики не обращал внимания. Он стал стаскивать с меня одежду, я стала громче кричать. Поезд шел быстро, стук колес заглушал мой крик, а он не отставал. Я не переставала кричать. «Никто тебя не услышит! – закричал он. – Война сейчас, все равно все пропадет, чего кочерыжишься!? Уже не маленькая, вон какая вымахала! Лучше давай по-родственному, а то еще неизвестно, кому достанется, может еще и немцам!»

Поезд набирал скорость, Петрович совсем озверел, я кричала. Он набрал полную горсть семечек, запихнул мне в рот. Я чуть не задохнулась, стала выплевывать. Он подтащил меня к двери вагона, дверь приоткрыл, моя голова почти провисала из вагона, поезд шел полным ходом. «Что, хочешь, чтоб я швырнул тебя туда!?» И в эту минуту моего сознания страха он свершил то, что он намеревался сделать! Я предполагаю, что это было запланировано им раньше, когда он согласился проводить меня до узловой станции и посадить на поезд, который пойдет в сторону Урала. Поезд остановился там, где недавно бомбили. Там на перроне было много раненых. Он отнес меня на руках к лежавшим на земле раненым и положил рядом. Я видела, как он залез в тот же вагон с семечками, и больше его не видела. Меня забрали вместе с ранеными в больницу, потому что я была вся в крови. Ранения у меня не обнаружили, но мой родственник обошелся со мной совсем не по-человечески, а по-зверски. Меня зашивали под наркозом, а когда я очнулась после наркоза, то услышала, как женщина – врач, сказала: «Какой же зверь сотворил такое с этим ребенком!? Если бы она не очутилась среди раненых, могла бы кончиться от потери крови». В больнице со мной рядом лежала бабушка, раненая в ногу. Я через некоторое время оправилась. Этой бабушке я стала помогать, как могла, привязалась к ней. И рассказала ей, что со мной случилось и куда я направлялась до встречи с ней. Оказалось, что нам надо в одну сторону, на Урал. Бабушке нужно было ехать в Троицк. И мы вместе стали добираться до Урала. По дороге бабушка предложила мне заехать к ней: «Немного оправишься, напишем твоей тетке, может, кто и приедет за тобой, чтоб тебе самой не добираться». Я поехала домой к этой бабушке. Меня там хорошо встретили и хорошо ко мне отнеслись. Я прожила у бабушки больше месяца. Потом за мной приехала тетка, она сообщила о том, что моя родная бабушка умерла сразу после того, что я уехала. Писем от брата долго не было. Только через два года мы от него письмо получили. Мы вообще не знали, жив ли он. А теперь, получив письмо, мы узнали, что он долго был в госпитале, у него много ранений и контузия. Домой брат приехал, когда война еще не кончилась, но его списали подчистую. Он писал, что это была неожиданность для него очутиться одному в пустом доме. Тетка ему сообщила, что я живу у нее. Он очень обрадовался, тому, что узнал, где я. У кого ни спрашивал, никто не знал моего места нахождения, даже родственник, который живет по соседству... Теперь, написал нам брат, он приедет, и заберет меня домой. Весной за мной приехал брат. Мы с братом посадили огород, в избе навели порядок, я сама в доме выбелила. Мне теперь уже был шестнадцатый год. И я в своем доме чувствовала себя хозяйкой. Брат получал небольшие деньги от государства по инвалидности, он находил подработку. В нашем селе много мужиков с войны не вернулись. Брата просили женщины помочь по хозяйству, кому крышу починить, кому стекла вставить или иную работу. Он не отказывался, любую работу выполнял. Люди расплачивались молоком, продуктами. Наконец, мы дождались долгожданной победы. Я устроилась в городе ученицей на швейную фабрику, до города было всего семь километров. И я иногда ловила попутную подводу, которая ехала из нашего или соседнего села, а иногда шла пешком. Вечерами, в выходные дни или в праздники девчата хороводы водили. Я никогда к ним не выходила. Стыдилась людям на глаза показываться. Самое трудное для меня были праздники, когда нужно было общаться с людьми. Я носила в себе этот стыд, обиду и боль. Брат все говорил мне: «Иди, погуляй!» А я не шла. Однажды в праздник брат выпил и говорит: «Выйди, погуляй с девчатами. Сиднем сидишь! Этак старой девой останешься! Вон Сергей, сосед наш, все о тебе спрашивает! Почему вечером не выходишь?» Мне нравился этот парень, и, услышав слова брата, я не выдержала и разревелась, и остановиться не могла. Брат растерялся, не понимая, в чем дело, что случилось со мной? А я слова ему не могу сказать. И не могу перестать плакать. Так я и не посмела сказать брату, что со мной тогда в дороге произошло. Но, однажды вечером, у самого дома, мне дорогу перегородил Сергей. Он остановил меня и говорит: «Я надумал к тебе сватов заслать. Пойдешь за меня?» Он с маху обнял меня, и прижал к плетню. Я вырвалась, а он меня в калитку не пускает! Я опять разревелась и выдала: «Порченая я! Ты не знаешь, как родственники порой со своими близкими обходятся?!». Как Сергей мне потом признался, его, как кипятком обдало! Родственников, кроме брата, вроде нет никого. Неужели брат мог сотворить такое!? Такому он сам себе поверить не мог! Он любил меня, и должен был, как он решил, во что бы то, ни стало выяснить, кто мог это совершить!? И он пришел на другой день вечером к нам домой. Принес бутылку водки и потребовал откровенного разговора у брата. Я поняла, что Сергей не отступит и, выпив с ними рюмку, для смелости, чтоб мне легче было, выложила им все! Услышав это, брат сказал, что он их сожжет! Но я сказала, что ни его жена, ни дети в этом не виноваты, они и не знают про подлость их отца и мужа. Тогда Сергей заявил: «А я его все равно убью!» «Нет, его осудить надо!» – сказал брат. Но я, плача навзрыд, уверяла их, что, если будет огласка всему этому, я от стыда руки на себя наложу. Однажды вечером, в темном переулке, Сергей подкараулил Петровича, когда он шел домой и избил его. Избил так, что когда его нашли, то не узнали кто это перед ними. Он был синего цвета, все тело – «синяк». Его отвезли в больницу, он пришел в себя на третий день. Но не сознался, кто его так разукрасил. Участковый не мог найти виновного. А Петрович зная, за что он получил, боялся, что если все выяснится, то и ему срок так же, как и тому, кто его избил. Но в своем селе шило трудно утаить. Кто-то, все-таки что-то знал или видел, и за Сергеем пришли. Брат со мной в участок поторопился. У меня сохранилась справка из больницы, когда меня спасли. Я ее хотела уничтожить, но мне тогда еще тетка сказала: «Ты девушка разумная. Одно дело – несчастный случай, а другое дело – гулящая!» Если бы, не наличие этой справки, Сергею бы дали в два раза больше сроку. Сергей был осужден на пять лет. Побои были у Петровича такие, от которых могли быть последствия. А Петрович получил срок десять лет. Как относятся на зоне к зекам с такой статьей, всем известно. Я дождалась Сергея, и мы с ним поженились. Но прожили с ним тридцать лет, а детей у нас и не было. Бывало, выпьет Сергей, и плачет. «Никогда ты мне, Маня, не родишь, из-за гада этого!» Я предлагала Сергею, когда еще моложе были, разойтись. Он и в мыслях такого не имел, любил меня. А что детей у нас нет, всю жизнь, горевал.

Что там, с Петровичем на зоне произошло? Мы не знаем, только он как пришибленный ходил. Людям в глаза не смотрел, да они его и сторонились. Когда он умер, за его гробом одна его сестра шла. Люди говорили, таких похорон испокон веку не видели. Видать люди не простили, что он сироте жизнь поломал, надругавшись над ней.

Сегодня эти семечки мне обо всем напомнили.

Сорок лет мы с Сергеем прожили.

Теперь уже три года, как я Сергея схоронила. И остались мы с Джулией сироты!»

Мы, молча, дошли домой, уже поздно было. Долго сегодня просидели, уснул наш город Офаким, только я до утра уже уснуть после этого рассказа не могла. И, усевшись за компьютер, поторопилась пересказать его вам. Не могу в себе держать. Должны же знать люди о нашем Офакиме, а то иной раз, мне кажется, что стоит он у самого края земли! А живут же здесь люди, которые жили, и пережили, и живут... Живут старыми тяжелыми воспоминаниями, которые оставили на всю жизнь боль, боль, боль и одиночество, как у нашей Мани. Война оставила эту боль, потому что порой встречались «звери» на пути, которые в тяжелых обстоятельствах войны превратились в монстров! Были ли они когда-то людьми? Родила ли их человеческая мать, трудно поверить. Маня всю жизнь стыдилась своего поруганья, осталась бездетна и на старости лет одинока. Вот такая память о злополучных семечках! А разве легко это объяснить, когда перед нами языковой барьер?..

Дети Штивельман, или вкус пончиков

Вкус пончиков, который я до сих пор ощущаю у себя во рту, горько тягуч. И такая же горечь в душе, что не могу ее выплакать и не могу избавиться от этого вкуса.

И вспоминается это, как страшная обида на жизнь, даже не мою, а моего близкого человека, которую можно воспринять, как обман, насмешку, крах. Я не нахожу иного сравнения, как то чувство, когда сделанный аборт, который ты сделала от любимого человека, которым ты была обманута... Я не психолог, но иначе прожитое моим близким не могу сравнить ни с чем иным. И, если это для вас абсурд или неправильное сравнение, то для размышления оставляю это вам. Я же думаю только так! Это мое умозаключение, а остальное оставляю за вами, потому что мне трудно это вспоминать и трудно это выразить.

Было это давно, мне было тогда еще только семь лет. Я только начала ходить в школу. И, как всегда, завидовала детям в школе, у которых были родители. Их провожали мамы, вкладывали в сумки бутерброды, и, расставаясь, наказывали: «Не ходи один, я за тобой приду. Не забудь поесть на перемене!» Нам тоже на перемене в столовой давали один пончик...

Когда мы возвращались в детдом, то забывали всю зависть увиденного, потому что в детдоме мы были все равны. У кого были какие-нибудь хоть бы из родственников, мы с большим терпением ожидали редкие встречи с ними, чтоб получить ту скудную и непостижимо востребованную ласку, в которой так нуждались мы, дети...

* * *

В эту осень, в детдом привезли троих детей сразу из одной семьи. Они были настолько слабы, что их сразу положили в изолятор. Наша медсестра еле их выходила. Их нашли на вокзале, они несколько дней не ели. Когда воспитатели разговаривали об этих детях, они их называли «Дети Штивельман».

Теперь их должны были распределить по возрасту в группы. Их документы говорили о том, что старшая девочка не подходит ни в одну группу. Она переросток. И женщина-директор пожалела ее и устроила к нам в прачечную. Ее брата Яшу, лет тринадцати, отправили в среднюю группу, а самую младшую – в нашу группу первоклассников. По рассказам Брони, старшей сестры, они из Ташкента поехали в Молдавию после того, как их дед – профессор умер. К деду из гетто они попали с родственницей, которая вскоре умерла. Родители детей погибли в гетто. И они два года жили с дедом. Но когда однажды дедушка сильно заболел, он написал адрес в Молдавии, где жила его двоюродная сестра. И наказал детям: если он умрет, ехать к ней. «Больше, – он сказал, – родственников у нас нет. Она вас в Молдавии устроит или примет к себе. Дети Штивельман поехали к родственнице. Это совсем недалеко от города Черновцы, где находился наш детдом. Но, когда они приехали в город Липканы, по адресу никаких родственников не оказалось. Или они уехали, или они не вернулись, как многие, совсем... Одним словом, детей Штивельман нашли на вокзале в городе Черновцы в очень плохом состоянии. Они выглядели чуть лучше мертвецов. Изморились голодом. Старшая сестра семейства Штивельман начала работать в нашей прачечной. На плите стояло несколько бачков, куда приходилось воды натаскивать из колодца, и нужно нагреть, чтоб нас всех искупать. И дров наколоть, затем стирать вручную все наши вещи и постельное белье. Вся эта работа ложилась на хрупкие плечи нашей Брони. Иногда мальчишки, во главе с ее братом Яшей, помогали ей. Броня следила за тем, чтобы мы в субботу хорошо вымылись, не запятнались. Она к нам всегда относилась спокойно и ласково. И помогала нам и голову вымыть, и чистую одежду выдавала.

Всегда общалась с нами с доброй улыбкой. Руки у нее всегда были опухшими, красными. Нелегко было справляться с этой работой. Иногда мы видели, что ей помогает наш конюх Данилка. Мы очень любили Броню, потому что она относилась к нам так же ласково, как к своей сестренке. Несмотря на то, что ей было очень нелегко, она была всегда в настроении. Стирала она на китайской доске, сушила, складывала, гладила. Всегда была занята работой. Мы проводили с ней время иногда вечерами. Она нам пела, учила нас петь песни. Мы были ее семьей, и всегда чувствовали ее рядом. Несмотря на то, что ей давалась работа не легко, она похорошела. Щечки у нее были всегда румяные. Возможно, от пара и глажки. Глаза большие, серые, косы длинные. Мы видели, что конюх Данилка стал ей уделять внимание. Таскал бачки с водой, дрова рубил, когда она стирала или купала нас. Часто видели их вместе. И Яша говорил, что у них любовь, скоро они поженятся. Через некоторое время мы стали замечать, что Броня стала полнеть, и живот у нее увеличился. Яша, ее брат, стыдиться стал и говорил, что скоро у них свадьба... И вдруг Данилка пропал. Его искали наши детдомовские ребята. Найти его нигде не могли. И кто-то сказал, что он в свое село уехал и больше у нас работать не будет. Значит, Броню обманул и бросил! Теперь Броне было совсем тяжело работать. И, кроме того, очень стыдно показываться во дворе. Деваться ей было некуда, из прачечной она почти не выходила. Воду, очевидно, таскала ночами, и так же вешала белье. Мальчишки и девочки помогали ей. Мы, малыши, вешали маленькие вещички, а мальчики водой и дровами обеспечивали. Но все кончилось тем, что однажды мы стали свидетелями того, как наша директриса стала выгонять Броню. Броня, держа руки на животе, то прижимала их к животу, то к груди, словно хотела спрятать свой огромный живот, которого она стыдилась, и выразить ту боль, что у нее в груди творилась. Но это была театральная, тяжелая мизансцена, которую директриса отказывалась понимать. Она говорила, что привела на место Брони другую женщину, и Броня должна немедленно убираться. Броня, глядя ей в глаза, упрашивала остаться на короткое время, потому что ей совершенно некуда идти. Но директриса выгоняла ее. И тогда она сказала Яше, что поедет снова в Ташкент, там, возможно, остались друзья деда или соседи. «Там тепло, – добавила она, – может, как-то перезимую.» Она связала свой узелок и вышла со двора, за ней ветер понес желтые листья.

На дворе был ноябрь... Через некоторое время мы узнали, что Броню с поезда сняли. По дороге она упала, у нее получились преждевременные роды, но самое страшное было впереди. Позвонили в детдом, определив по документам последнее место работы. Но, как мы знаем, оно было и первым местом. И никого, и ничего у нее не было, кроме братика с сестричкой в нашем детдоме. И не хватило наверно у Брони моральных сил принять все это разумом. Поэтому у нее разум пошатнулся настолько, что она очутилась в психиатрической больнице. Когда наша воспитательница пошла туда с Феней и Яшей, она никого не узнала. Врач сказал, что случай тяжелый, и надеяться на скорое улучшение пока нет возможности. Прошло уже три года с тех пор, как дети Штивельман попали к нам в детдом. Яша стал красивым и сильным подростком. Лучше всех из ребят он был физически подготовлен, это видно было, когда он крутился на турнике. Но ребята ему не только поэтому завидовали, но и потому, что он лучше всех знал математику. Но это не зародило в нем зазнайства. Он был хорошим товарищем и помогал всем. Появилась у него и симпатия, девочка из старшей группы, Мария Панько. Теперь Яшка поступил в морское училище.

В отпуск он приезжал к нам в детдом. Здесь у него была младшая сестренка, любимая девушка, здесь его все любили. Но однажды мы его не дождались. И пришло письмо с сообщением о том, что Яшка погиб на подводной лодке. Злой рок не оставлял этих детей.

В детдоме это сообщение приняли как большое неутешное горе. Плакали и воспитатели, и Мария, и мы, младшие девочки, подружки Фенички, вместе с ней. Когда Феня подросла, мы ее называли «Принцессой.» Красивая, сероглазая, рыжие, волнистые волосы. Она очень хорошо пела. Наш руководитель хора, Исаак Абрамович, говорил, что, если бы не Феня и еще одна девочка, мы никогда не занимали бы первые места на олимпиаде. Нам просто неимоверно повезло с такими талантами, с такими чудесными голосами.

Мы выступали в воинских частях, в горисполкоме, в обкоме, в облисполкоме и гостиницах. И везде нам давали подарки со сладостями. Но это, в основном, было на самые большие праздники: Первое мая, Новый год и Октябрьские праздники. Три раза в году мы ели сладости. В другое время, в детдоме, никогда конфет не давали. Поэтому мы пели, и очень старались. Исполняли свои номера так, чтоб позвали нас еще.

Вы ведь тоже были детьми. И представьте себе, получать сладости только три раза в году! Когда в детдоме не давали. Когда мы получали подарки, нам хотелось растянуть это удовольствие надолго. И мы прятали свои подарки под подушки. Вот и сегодня, спрятав подарки под подушки, мы ушли на ужин. Когда пришли, наших подарков не оказалось. И мы начали реветь. Нашу горькую обиду теперь нечем было подсластить. В нашей комнате стоял плач! Вдруг в нашу комнату вошел Ванечка Осмоловский. «Не ревите, я вас завтра в школе пончиками накормлю. Сколько хотите!» Мы ушам своим не поверили! Думали, что он обманывает нас, хвастает! А Ванечка, как мы его называли «Переросток», так как ему было девять лет, а нам по семь, ходил тоже с нами в первый класс. Так уж получилось, что ему война помешала. И он отстал по возрасту в школе. Но учился он лучше всех, круглые пятерки. Не успеет учитель о чем-нибудь спросить, как он уже руку поднимает. Теперь Ванечка ухитрился из резаной картошки сделать печать, которую ставили на квадратик бумаги. И там же стояла закорючка, подпись директора детдома. Это был талон на получение завтрака в школе, чаще всего одного пончика. Денег нам в детдоме не выдавали, а выдавали пончик, по предъявлению талона. Нам Ванечка сейчас дал по десять талонов! Но предупредил нас: „Сразу все десять талонов не подавайте. На каждой перемене только по два.» Мы так и сделали, но затем, собравшись домой, на последней перемене мы решили набрать пончиков на все талоны. Мы стали собираться после уроков домой. И вдруг заходит директор школы и наш завуч из детдома. «Вы сегодня наелись пончиков? Где вы взяли талоны?» Мы никогда не ябедничали, если даже обижали нас. А тут, за добро?! Никто не посмел и рта раскрыть. Все молчали. «Не будете говорить? Целый месяц, в школе, не будете получать ничего! Ни пончиков, ни что-нибудь другое!» И целый месяц теперь мы, действительно, ничего на завтрак в школе не получали. Ваню мы, конечно, не выдали. А пончики, которые получали дети на перемене, так хорошо пахли! Мы и так всегда знали раньше заранее, когда должны были на завтрак давать пончики. Этот запах настолько нас манил, что, когда мы получали свой пончик, мы его мгновенно проглатывали, нам его хватало «на один зуб.» А теперь. Этот запах пончиков был, более сладким, потому что мы целый месяц оставались без завтрака в школе. Так давно это было...

И пришлось мне однажды, при трагических обстоятельствах, вспомнить о том случае с пончиками... Это были настолько грустные обстоятельства, Ох! Лучше бы не пришлось о них вспоминать! Чтоб не теребить душу нашим тяжелым прошлым! Но от этого случая невозможно было убежать. Он лег на моей сиротской дороге, как ложится камень на грудь от большого горя. И снять его никак не возможно...

Мне исполнилось восемнадцать. Я тогда работала на целинных землях. Мы жили в степи, в населенном пункте, где жили казахи. И я отправилась в этот населенный пункт в магазин, предполагая купить что-нибудь из продуктов. Я тогда имела нагрузку в качестве почтальона. Привозила в наш стан почту. Но у нас, кроме верховых лошадей, никакого транспорта не было. Я считалась членом тракторной бригады, но чаще всего в поселок посылали меня – за почтой, за продуктами, за сигаретами. Я не отказывалась. Мне нравилось скакать по степи, когда обдувает ветер и в ушах свистит. Сегодня прискакав на лошади, я ее привязала и зашла в магазин. И вдруг встретила нашу Фенечку. Я настолько обрадовалась, что встретила ее, будто родную сестру! Но ее вид мне не очень понравился. Волосы почему-то висели клочьями, не промытые. А сама, словно оттекшая... Я подумала, в чем причина?.. Ее золотистые кудри слиплись, и почему у нее такое лицо?... Не поняла, что с ней.

Она мне показала, где она сейчас живет. И я в следующий раз, когда собралась вырваться в поселок, подумала поехать прямо к ней. Не понимаю, почему меня так подмывало ее срочно увидеть.

К нашему пожилому трактористу часто заезжал вечерами чабан. Они сидели подолгу у костра, чай пили до самой ночи. Я потихоньку увела его коня и ускакала на нем в поселок. Думала, пока он надумает поехать, я вернусь. Но он увидел раньше, чем я это ожидала, и догнал меня. Наверно он сильно рассердился, потому что, скача позади меня, он стал хлестать моего коня со всех сил. Думал, наверно, что я свалюсь. Но его конь, на котором я сейчас скакала, шел лучше того, на котором был он. Я была спортивная, занималась акробатикой и гимнастикой перед тем, как мне уехать на целину, и удержалась на коне в той скорости, к которой он сейчас со зла принудил, это ему наверно понравилось, он даже сильно на меня не ругался.

Я часто выступала на областных соревнованиях – и на брусьях, и на перекладине, но сейчас... Одним словом, в ушах сильно свистел ветер... Но я удержалась и до поселка доскакала благополучно. Он, между прочим, от меня все-таки немного отстал. . Я успела зайти в дом, где жила Феня. Но, увы! Феня оказалась в больнице. Об этом мне сразу сказала ее подружка.

Когда я выходила из дома, где проживала Феня, то столкнулась с чабаном, который уже уводил коня, на котором я приехала. Я со слезами взмолилась. Сказала ему, что сестра лежит в больнице. И я думала успеть вернуться, так как знала, что он долго гостит у своего друга, иногда до самой ночи. Он, очевидно, все-таки пожалел меня. Доскакал со мной до больницы, но сказал, что дожидаться не будет, чтоб добиралась с водовозом. Я не возражала. Девочка, которая жила вместе с Феней, сказала мне, что ее увезли в очень плохом состоянии. Я тогда расплакалась, и чабан, Нурпаисов, видел это. Но я сама сейчас не хотела брать на себя ответственность за коня. Бывало, что целинники чужих коней на мясо пускали. Где мне его сейчас оставить? Кто будет охранять?

Я попросила его, чтоб он не сердился, у нас никого здесь нет, а у него наверно дети, и он должен меня понять. «Ладно, если завтра в поселке буду, зайду узнать, как доберешься в стан.» Завтра. посев начнется, никто бы меня не отпустил... Хорошо, что я вырвалась сегодня.

Я шла к ней по длинному коридору, а сама перебирала в мыслях последние события... Девочка, ее подружка, сказала, что она в тяжелом состоянии, и тут же намекнула, что она выпивала последнее время. Я иду и злюсь: наверно перепила, отравилась! Когда я ее встретила, то не поняла, почему у нее лицо такое обрюзгшее, и волосы не промыты. Ну теперь, только выпишется, я при всяком возможном случае, буду ее навещать, нельзя ей дать совсем потерять себя... Я приехала сейчас к Фене уже под вечер.

Когда зашла в палату, там был полумрак. Ее лицо было настолько бледно, что слилось с белой наволочкой. А волосы, очевидно, теперь промытые... раскинулись по подушке; словно цветок на снегу, выглядела, моя Фенечка. Система была подключена к ее руке. И медсестра, которая сидела у ее кровати, тихо произнесла: «Наверно уснула!» Я спросила у нее, что с ней, с чем она попала в больницу? «У нее, заражение крови, и очень много крови потеряла». Мне не понятно было, спит она или просто дремлет. Ресницы дрогнули. И Фенечка открыла глаза. «Ты пришла?»- спросила она почти шепотом. Видно было, что жизнь ее покидает. Черные круги вокруг глаз, и такая бледная, белее снега, что говорило само по себе о большой потере крови. Я спросила шепотом, от чего заражение? Сестра ответила: «Криминальный аборт.» Я вообще себе еще ничего подобного не представляла. Сестра сказала: «Если девушка видит, что что-то не так, надо сразу к врачу обращаться, а не идти таким путем, чтоб себя довести до такого состояния!» Она поднялась и ушла, проверив еще раз подключенную систему к руке Фенечки.

Солнце давно уже закатилось, и в палате становилось все тусклее. И у меня на душе было до того тускло, что хоть вой! Свет зажигать не хотелось, чтоб не будить ее. Потом она вдруг зашевелилась, и я заговорила с ней. «Фенечка, я тебе тут яблочек принесла, будешь?»

Она отрицательно покачала головой. «Не хочу ничего, только пить. Спасибо, что пришла.» «Как же я могла не прийти, хорошо, что узнала, что ты в больнице. Мы с тобой в этой далекой степи – два родных человека. Почему ты сразу не послала за мной? Я же тебе тогда сказала, что я в бригаде Соловьева, это сразу за вашим поселком, на восьмом участке.» «Я не помню, как меня из дому увозили, потом очнулась в больнице.» Я видела, что ей говорить нелегко. Из нее вытекала жизнь, словно вытекает в знойный день последняя капля влаги из сосуда, когда так хочется пить в горячей степи. Я поняла, что сегодня я эту палату не покину, не могу ее оставить! Я своим присутствием представляю всю ее родню...

На всем белом свете! Только она и я.! И эта единственная родная душа уходит. И нет никого больше! Покидает безвременно белый свет, это так несправедливо. Почему так случилось? Я ее поздно встретила, хотя была совсем рядом. А если бы раньше? Могла ли я это предотвратить? Хватило бы сил помочь? А может она послушала бы близкого человека?.. Или я бы, успела ей помощь оказать. Почему должно было так случиться? Я знала, что сейчас ей помочь не могу, но сидела и казнила себя. Не знала, как можно остановить беду. Почему «это» всегда должно случаться именно с нами, у кого нет поддержки. И теперь это огромное колесо ускоряет свое движение, чтоб задавить мою Фенечку. Я постаралась отвести от себя эту страшную мысль. Это не должно случиться! И я снова тихо заговорила с Феней. Стала вспоминать то прошлое из нашего детства, которое было нам приятно в нашем сиротском детстве, когда мы были все вместе... «Феничка, помнишь наши концерты? Помнишь, как в грозу однажды мы пошли в рощу, в наши сады за черешней? Нас отправили, когда еще грозы не было, но вдруг началась сильная гроза. Мы спрятались в часовенке, и нам было сильно страшно. И вдруг нам показалось, что статуя Божьей матери зашевелилась. Помнишь, как мы деру дали?! Когда прибежали в наши детдомовские сады, сторож над нами посмеялся. Сказал, что статуя каменная, а у нас такие ноги быстрые, она догнать не могла бы.» Я замолчала, глядя на нее. Она вдруг, еле шевеля языком, говорит: «Помню, Поля, все помню. А какие тогда были вкусные пончики!» Я тоже вспомнила, как мы с ней тогда соревновались, кто больше съест пончиков.

Наступила тишина...

Перед моими глазами пробегали картина за картиной из нашей детдомовской жизни. В этой тишине, в сумерках, где квадраты окон были совсем темными, выделялась на кровати маленькая фигурка Фени, которая лежала, слившись со стенами, с палатой, простынями, со всем, что находилось здесь. Она была настолько бескровная, что почти незаметная на этом белом фоне. Все застыло вдруг и не подавало признаков жизни.

И вдруг я почувствовала, что Феня не дышит... Мне в эту минуту показалось, что не ее, а мое сердце остановилось! Я не знаю, как я набрала в легкие воздуха, чтоб закричать. Потому что горло перемкнуло, а язык у меня не шевелился. Зашла медсестра, немолодая женщина, наверно смена у них поменялась. Она обняла меня и вывела из палаты. «Нет, – кричала я! – Этого не может быть! Она еще не должна умереть! Попробуйте что ни будь сделать!» Я не верила, хотя, когда она, перестала дышать, я тронула ее за руку, она была совсем холодная. И я это сразу сама поняла.

Пришел врач, дал мне стакан воды, накапав что-то в него. Чтоб отвлечь меня, я сильно кричала, он стал спрашивать: «Кто вы ей?» «Я, я, я,» – проговорила я, не зная, как объяснить свое родство. Затем, нашлась: «Я ее детдомовская сестра.» Врач посмотрел на меня и произнес: «Это еще больше, чем сестра!»

Он обнял меня и говорит: «Ну, родная моя, со смертью ничего не поделаешь, когда она уже явилась! Нужно подумать, как ее схоронить. Я завтра тебе помогу.» Он увел меня от того места, где лежала Феня. И уложил меня на топчан, что-то еще говорил, а я уже совсем не понимала слов, все перед глазами поплыло... Только видела, как у него губы шевелятся.

На другой день утром я проснулась, когда уже солнце встало. Первое, о чем я подумала, что сейчас люди начнут ходить, жизнь продолжаться будет, но по этой нашей земле никогда уже не будет ходить Феня. Я стояла и смотрела в степь, которая была покрыта маками. К палате, где была Феня, я подходить боялась. И не знала, там ли она еще или унесли. И я спросила у сестры, где сейчас Феня, в палате еще? Она посмотрела на меня и сказала: « Врач сказал, одну тебя не пускать. Придет врач, пойдем все вместе.» Затем, уже после того, как я выпила стакан чаю, пришел врач, обнял меня за плечи и сказал: «Пошли, попрощаешься.» Она теперь лежала серьезная, строгая, казалось, задумчивая. Совсем белая, как лист бумаги! На нее было одето платье из серого шелка. Врач открыл простыню и говорит: «Попрощайся, сейчас повезем хоронить.» И я вдруг вспомнила, что Феня не любила мрачные цвета. Она любила все яркое. Я выбежала, сказав, что сейчас вернусь. Вышла из ворот больнички и побежала в степь. В степи бегом нарвала красных маков и положила ей на грудь. «Она не любила мрачные цвета, пусть будут маки,» – - сказала я .Глядя на меня, врач поднес платок к глазам... И тут кто-то окликнул его: «Доктор Штивельман, гроб привезли.!» Я насторожилась, доктор оказался однофамильцем Фени. Какое совпадение!

После похорон доктор пригласил зайти к нему домой двух сестер и меня. Больше на похоронах никого и не было. Медики выпили спирту, я – чаю. Доктор, Семен Ефимович, грустно проговорил: «Сегодня мы схоронили мою однофамилицу. Но в эту войну из моей семьи мне не пришлось никого хоронить. Я был на фронте, когда их угнали в гетто. Погибли все: и жена, и двое детей, а где схоронили – неизвестно. У меня давно другая семья. Но ты, Поля, не волнуйся, я буду ее навещать, эту могилку. Как будто «мои» там лежат. Я поняла, что его застарелая боль утихла, и он будет держать обещание... Иногда я думаю, что Бог воздал нам большую честь, встречать на пути таких людей, как этот доктор Штивельман. Он схоронил Феню на свой средства. Душевно отнесся ко мне. Когда я уезжала, то посетила могилку Фени. Я пришла, а вокруг могилки уже была оградка и посажены цветы. Стоял окрашенный деревянный памятник, тумбочка с пятиконечной звездой, как многие могилки здесь рядом. Я посидела и заговорила, как с живой: «Феня, я уезжаю, вряд ли когда я навещу тебя. Но мне обещали тебя навещать, и этому человеку я верю, он будет заботиться о твоей могилке. А я тебе, песню спою, нашу детдомовскую.» Но, пропев одну строчку: «Дрожит свеча дрожащим светом, а там детдомовцы сидят,» – я больше не могла петь, голос у меня задрожал, и я замолчала. Тогда я начала петь еще одну нашу песню, но, допев до слов: «А сиротская могилка одиноко стоит,» – я заплакала навзрыд, из меня хлынула вся боль. Вырвался душевный стон! И странное дело, выплакавшись, я почувствовала, что мне стало легче.

Что я вам могу еще рассказать?

Когда я хоронила свою родную сестру, которая, по всем обстоятельствам жизни, заменила мне мать, я боль перенесла легче, чем когда хоронила тогда Феню.

Мы с ней были очень молоды, одиноки, только две сироты, далеко от всего привычного нам. В далекой бескрайней Казахской степи только двое, Феня и я… А теперь – только я ...

Я нашла ее, и тут же потеряла, это для меня было невыносимо!

Все дети Штивельман погибли. Когда уже давно кончилась война.

А я все раздумываю, не следствие ли это войны и нашего сиротства?

Я думаю, можно ли их причесть к тем шести миллионам? Если не по смертности тогда, то по тяжелым послевоенным годам, что должны были пережить подранки войны. Они еще долго погибали и морально, и физически. Следствия без причины не бывает. И в данном случае, если бы не погибли родители детей Штивельман, это, все, что случилось, могло бы с ними не случиться. Обстоятельства, в которые попадают в первую очередь дети-сироты.

Это решило их трагическую судьбу. Одним словом, прошу меня простить за тяжкое откровение, но у меня сейчас разум говорит о той человеческой философии, когда в горле стоит ком, как при гнойной ангине, который у меня никогда не перестает болеть.

Я после этих похорон тяжело заболела, пролежала три месяца в той же больничке, в которой умерла Феня. У меня болели почки и обострился туберкулез. Мой договор работы на целинных землях окончился. Приехав в Черновцы, я встретила нашего воспитателя детдома, Марию Васильевну, которая мне рассказала, что Броня в прошлом году умерла. Она была на похоронах, хоронили ее детдом и больница. Она добавила, рассказывая мне об этом, что наша директриса приняла это очень тяжело, оказала большую помощь в похоронах...

РУССКАЯ УЛИЦА

(В моем родном городе, Черновцы)

Русская улица… – парадокс, словно в насмешку она была названа русской именно потому, что на ней поселились в нашем городе Черновцы все евреи. Не верите? Вот я вам сейчас буду перечислять жителей, которые мне знакомы, и вы в этом убедитесь. С самого начала улицы, с левой стороны, тут же за самым главным универмагом, который размещался в угловом доме главной площади и Русской улицы, стоял дом безногого Исаака. Он, вернувшись с войны «самоваром», как его называли за глаза, потому что он ноги потерял по самые... не прилично называть то самое место, о котором вы сами догадались. Он сразу прорубил дверь в своем доме со стороны Русской улицы, и таки возле своего дома, потому что это было очень бойкое место, сел сапожничать. После войны часто наблюдалось, что люди в таком положении терялись. Свою тяжелую жизненную участь намеривались исправить тем, что глаза «заливали», чтоб белый свет не видеть, и самому от себя самого спрятаться. Исаак нашел свое вдохновение в работе. Я проходила мимо него, когда шла с ночной смены, которая кончалась в семь утра, я так же жила на той же самой Русской улице, почти в конце, где через несколько домов от моего дома уже начиналось село, которое называлось «Горячий Урбан». Проходя мимо в такой ранний час, я всегда видела, что сапожник уже вовсю работает. А вечерами, когда с подругами шла прогуливаться и мы возвращались домой, то снова видели Исаака, сидящего под лампой, накрытой абажуром «Тарелкой», постукивающего молотком. Однажды мы подошли к нему и не успели рот раскрыть, как он нас спросил: «Что, от женихов убегали, каблуки сломали?» Мы засмеялись и ответили ему: «Пока что нет, мы хотели спросить, почему так долго сидите, работаете?» «Вот для того и сижу, кто каблук поломает, все равно постучит ко мне, а я уже тут! А вообще, что дома делать, лежать? Бока заболят, я бы с вами на танцы сходил, но только музыка сейчас не для меня играет! Вы даже не представляете, каким я танцором был когда-то! А какие ножки крутились вокруг меня, в танце! А сейчас, сидя на своем низком стульчике, я провожаю взглядом эти ножки и думаю, с каким ремонтом обуви они завтра ко мне придут. Но то, что я счастливых людей наблюдаю, это тоже для меня благословение».

На этой Центральной площади недалеко от дома Исаака в определенные дни после очередного матча можно было увидеть сотни мужчин, которые собирались обсудить прошедшую игру. Они рассуждали и спорили, кто как сыграл, кто гол забил, и почему так получилось, что гол пропустили? Каждый считал себя лучшим судьей. Дело доходило чуть ли не до рукоприкладства. Оскорбления сыпались, насмешки по адресу того, с кем не соглашались во взглядах. Мнения были разные, и насмешки были о некомпетентности того, кто неправильно высказывался. Затем, переходили на «а идише хохмес» и поговорки. Исаак был постоянным участником этих обсуждений. Его приглашали сказать свое слово, потому что он, безногий, лучше всех разбирался в футболе. Его сейчас «возвысили», он сидел на своем стульчике с колесами, который был поставлен на высокий стул с бортами, стул ему выносили из дома, чтоб он случайно в горячем споре не съехал со своего «трона». Во время всего бесконечного рабочего дня возле рабочего места Исаака всегда стоял включенный транзистор, и ни один матч, который передавался по радио, Исаак не пропустил. Он «играл», играл с ними в той команде, которая ему нравилась. Если играла команда города Львова и команда города Черновцы, он играл за Черновцы. Если играла команда Москвы и Киева, он играл за Москву. Очень переживал и любил команду ЦСКА. Все имена и фамилии футболистов своей любимой команды он знал наперечет, знал даже всех запасных. Удивительно точно подражал Озерову. Это был его любимый комментатор. Поэтому мужчины, которые собирались на нашей Центральной площади, всегда ждали заключительного слова Исаака, как он скажет, так – правильно! И споры прекращаются. Теперь, вечером в субботу, снимают Исаака с его трона. И все направляются на угол Кобылянской выпить по кружке пива. Этой кружки пива хватит для душевной беседы, завершающей субботние вечера. Завтра еще можно отдохнуть. А в понедельник запряжешься от зари до зари на целую неделю. У Исаака семья, две дочери, нужно на хлеб зарабатывать.

Вот вам картина первого жителя Русской улицы, картина его труда, его жизни, его хобби.

Теперь, если у вас хватит терпения, я вам расскажу дальше. Ну, допустим, что у всех жителей этой улицы такие имена как: Исаак, Хаим, Лейб и Исав, Соломон и Иосиф, Абрам и Давид. Теперь вам уже не покажется, что напрасно эту улицу назвали Русской?.. Но это моя улица, в моем городе Черновцы, и у меня есть желание поделиться с вами и о втором, и третьем, и пятом, и десятом жителе моей улицы. Вы только наберитесь терпения и узнаете кое-что еще, что, возможно, вам будет интересно.

Но вперед не будем забегать, хоть я не могу, «лошадей удержать»!..

Так что я расскажу сейчас о втором жителе. Как ни странно, его звали Леня. Вы думаете, что это, действительно, было его имя? Если вы так думаете, то вы ошибаетесь! Но это немудрено, многие переделывали свои имена на русские! Но не у всех была такая острая необходимость назваться Леней, если в действительности его имя Лейб. Лейб – хорошее имя, на идиш оно обозначает – живи! И поэтому он делал все возможное, что требовало от него его настоящее имя, – он жил! И то, что ему для сцены приходилось, называться Леонид, его не огорчало. Он знал свое настоящее имя, которым был наделен от рождения или от Бога, просто так имя не дается человеку, оно определяет значение его жизни. Музыканту со своими детьми, нужно было просто жить. И он жил, как мог, потому что его звали Лейб. Наверно многие из вас знают, что имя в жизни человека всегда имеет свое значение. Да, библейские имена как бы подтверждают характер жизни того или иного человека. Как вы видите, что Исаак, при всем своем увечье, не потерялся в этом мире. И не утонул в грязи или в алкогольной ванне, а жил полноценной жизнью. И на самом деле, какое он имел право потеряться, если он Исаак, что означает смех. И что бы с ним жизнь не сотворила, он знал, что имя Исаак, «смех», напоминало о смехе из Святого писания. О смехе состарившихся родителей, когда они впервые узнали, что у них будет ребенок в таком преклонном возрасте, они оба рассмеялись. И тогда, пишется в Торе, родившийся сын, был назван Исаак, что означает «смех». Откуда мы знаем, может и на самом деле его имя сделало его таким сильным оптимистом, и он смеялся «в глаза» тем жизненным невзгодам, которые его постигли! И от имени своего Исаак не отказался.

Но что было делать нашему (Лене) Лейбу? Когда он работал музыкантом в Филармонии. В нашем городе, на западной Украине, где сплошной антисемитизм. Каждый вечер ему приходилось выходить на сцену со своей скрипкой. Он был хорошим музыкантом, и каждый вечер объявляли: «Первую скрипку – исполняет, Леонид Соловейчик!» Их руководитель сразу, когда Лейб устраивался на работу, предупредил его: придется имя изменить, не годится для сцены такое имя. Кому не годится, было понятно без слов. И лишили музыканта настоящего имени, которое на идиш обозначает – «Жить!» Но жить нужно было, и, как многие, которые приноравливались и переделывались с Пинхаса на Петра, а с Авраама на Аркадия, а с Мойше на Михаила, так и Лейбу, пришлось привыкать к имени Леня.

Ну что, хватает у вас терпения читать о моих земляках? Я постараюсь, если, конечно, у меня это получится, писать не так подробно. Хоть я выросла и вросла в это место корнями своими, я очень люблю этих людей, и мне интересно и дорого все, что я помню. И поэтому я вам хочу рассказать про третьего жителя Русской улицы. Это был замкнутый и тихий портной- Соломон. Его называли Соломон- многодетный. А надо было бы назвать Соломон Мирный. Как и пишется в святом писании, что Шолом означает Мир. «Шолом!» – приветствуют друг друга евреи. Шолом алейхем! Мир вам всем! Или мира вам, и хлеба! Какое приветствие может быть мудрее?! Но не забывайте, о каком городе я вам рассказываю. И о каком времени. Мы не в Иерусалиме сейчас, к нашему большому сожалению, а в Черновцах! И какие годы?! Только пару лет тому немалая численность еврейского населения была угнана вообще из этого города. А этой маленькой горсточке, что недавно вернулась из гетто или с того света, было предназначено – жить! И любить «Мир». Да, именно «Мир», в двух значениях. «Мир», сотворенный Богом. И «Мир», в том смысле, чтоб наши дети не знали противоположного слова слову «Мир». Вот так всегда, «У кого, что болит, тот о том и говорит!» Ой, вейз мир, как болит, так болит, прямо кровоточит! Не выскажешь, поэтому меня заносит, и я отвлекаюсь от основной темы. А рассказать я хотела вам о Соломоне, у которого, как и положено было быть по имени, очень мирный характер. У Соломона четыре дочери и один сын. А в то время, после войны, редко у кого было даже по трое детей, они уже считались многодетными. Вернулось в наш город очень мало евреев после войны, голые, обездоленные, потерявшие родных. Многие потеряли кров. Не только потому, что дома были разрушены. Но просто заселилось местное население в их отсутствие в их дома, и теперь, после возвращения евреев домой, жилье им не возвращали.

Тяжело и обидно, но все находили кусок хлеба, ютились в тесноте, но выживали. Легче было тем, кто имел специальность, и «крутились» на базаре. Переделывали, перекрашивали, из г..на конфетку лепили, и, как водится в еврейских местечках: из кармана учителя переходило доктору, из кармана доктора переходило портному, из кармана портного переходило сапожнику. Постоянный еврейский вердикт, который выражается такими пословицами: «Хочешь жить- умей вертеться! Хочешь жить сам – дай жить другим!» Все хотят жить и наверно теперь обязаны после того, что побывали у смерти в зубах. Но борьба за жизнь в то время была невероятно трудной. И нужно сказать, что жить – это способность, а выживать – это талант! Соломон трудился, шил. И старшая дочь Соломона, Лиза, тоже трудилась, она была трудолюбивая и большая рукодельница. Ее детские изделия хорошо на базаре покупали. Она шила и платьица, и кофточки, и юбочки, и штанишки. У нее можно было заказать ребенку, что нужно, а на следующий базарный день уже можно было купить, что заказывали. И шила она со вкусом. Всегда красиво украсит детскую вещь так, что приятно смотрится на ребенке. Где вышивку сделает, где кружева пристрочит, где бантик или цветочек примостит. Кроме трудолюбия, она обладала кротким характером, скромница. Она была худенькая, выше среднего роста, сзади по спине пролегала косичка, аккуратно заплетенная. Я ее часто видела, проходя мимо их дома. Она мне напоминала березку. Не знаю, почему мы с подругой так ее и назвали – «Березка». Наверно за ее стройность. Но не только мы заприметили ее нежность. К ее несчастью, отметил ее привлекательность начальник милиции нашего участка. Я уже писала, что евреи всегда рассуждали, что «все хотят жить!». Но вот этот начальничек как раз не очень считался с тем, что людям тоже нужно давать жить! Он очень часто крутился по базару, выискивая очередную жертву, брал непомерную мзду, но все-таки порой не могли от него откупиться. Были случаи, когда он отправлял на пару лет туда, в ту степь... «где Макар телят не пас». Торгаши его побаивались. Но чего, казалось бы, бояться Лизе? В магазинах в то время таких вещей, как Лизонька шила, не было. Ну сошьет она какую-нибудь вещь детскую, ну продаст! Так в то время это не могло составить никакой конкуренции государству. У старого отца на то, чтоб накормить семь ртов, сил и рук не хватало! Уже, согнувшись, ходил Соломон, наверно спины не разгибал, сидя за шитьем. С вечерней смены, которая у меня кончалась в одиннадцать, пока до их дома доходила, уже было около полуночи. А у них все еще свет горит, наверно, работает портной, слышно в ночной тишине тарахтенье швейной машинки...

Но этот начальник участка, огромный сорокалетний «бугай», с басовитым голосом и гуцульским акцентом, стал преследовать Лизоньку. Их внешности отличались, как день и ночь! Но, очевидно, в природе, как и в электричестве, разные полюса... Одним словом, начальник, у которого была фамилия Гуменюк, проходу не давал Лизоньке. Сначала он просто придирался, запугивал, чтоб показать, кто здесь хозяин. Затем стал оказывать знаки внимания: то яблоко сунет в руку Лизоньке, то даже брошь ей прицепил. Лизонька стала его побаиваться. Была в семье Соломона крайняя необходимость для выживания: нужно стоять на базаре с вещами, сшитыми Лизонькой и ее отцом, но, кроме Лизоньки, некому. Мать совсем больная, с опухшими ногами, не выстоит базарный день. Сестрички младше Лизы. Они еще не совсем с полным смыслом для такого участия. А маленький братик – вообще семилетний. Лиза расстраивалась, плакала, но шла... Одним словом, однажды дошло до того, что Гуменюк выложил Лизоньке открытым текстом, что, если она не будет более сговорчива, то однажды может очутиться в его дежурке на длительное время. После этого предупреждения отец не хотел пускать Лизоньку на базар. И через некоторое время Соломон со своей семьей исчез. Никто не знал, где они. На этом рассказ о семье Соломона я пока остановлю.

Но я рассказываю о нашей Русской улице, и поэтому я дошла до дома следующего жителя, которого звали Исав (Красный). И как догадались его родители при его рождении, что его нужно назвать этим именем? Чаще всего дети рождаются лысыми... Может, они хорошо знали генетику своих предков и знали, что их сын будет покрыт рыжими волосами, как Исав – брат Якова? Но сейчас у нас разговор не пойдет о первородстве... А разговор пойдет о способном трудолюбивом человеке, которым был Исав. Он занимался починкой швейных машинок, велосипедов и разной бытовой техники. Вы наверно, читая мои строки, думаете о том, что я в этих жителях нашей Русской улицы отмечаю трудолюбие, а если бы это было не так, разве мы бы выжили? Меня мое сиротство тоже сделало выносливой, потому что трудилась с раннего детства, и поэтому я очень уважаю труд людей. Так что Исава вижу именно таким: трудягой, каким он был и каким я бы его хотела видеть. Когда он ворочал в руках швейную машинку, оглядывая ее со всех сторон, он порой был похож на волшебника. Руки покрыты густой рыжей растительностью, пальцы длинные, успевают прощупывать каждую деталь. И как ему не мешает его рыжая роскошная борода? Если вы меня об этом спросите, я вам все равно не отвечу, потому что сама не понимаю. Она тянется и поворачивается за его большой головой с умными глазами. И кажется, что тоже выполняет какие -то секретные функции этого волшебника. «Здесь сломана деталь, – говорит Исав, – но я вам ее сделаю», наконец, выдает он: «Ну, поздно вечером вы, конечно, не придете. И может, придется ночь посидеть, чтоб ее выточить и подогнать, приходите завтра утром, и мы с вами кончим этот «гешефт!» В наше время это в голове не укладывается. Сидеть ночь, выточить деталь! А тогда, как иначе на хлеб заработать? Дома семья, дети...

И тянется моя улица дальше... Ну вот, пожалуйста, здесь уже живет Авраам, у которого железоскобяная лавка. И лежат у него там, в лавке, листы железа для покрытия крыши, и ведра, и детские ванночки, и умывальники – все сделано аккуратно с любовью. И отливает серым или седым цветом и сливается с седой головой Авраама, у которого, не Бог отнял отрока его, сына двадцатилетнего, единственного, а война! И узнав об этом, Авраам в свои сорок лет в одночасье побелел. Побелел и вдруг сгорбился, даже меньше ростом стал. Из еще молодого человека в миг в старика превратился. Жене его тоже было очень тяжко, но она, глядя на него, думала, что он умом тронется. И тогда она обратилась к нашему Ребе. Ребе на этот час закрыл синагогу и отправился к Аврааму. Он долго с ним разговаривал, но Авраам его не слушал. «Бог пожалел отнять единственного отрока у Авраама! Почему он меня не пожалел?»- спрашивал Авраам у Ребе. Ребе сам не удержал слез, услышав эти слова, но он нашел слова для Авраама: «Не Бог отнял у тебя сына, – сказал Ребе. – Это война, Гитлер! Молись, потому что, если ты погибнешь от своего горя, ты не легче сделаешь своей жене, пожалей ее, ты молодой годами, у вас еще будут дети, я тоже буду за это молиться. За каждую погибшую душу я буду молиться, и чтоб в мир пришла новая, еврейская душа».

Я не хочу ничего выдумывать, и ваше право верить мне или нет, но я вам рассказываю только то, что было на нашей Русской улице. Я проходила по ней каждый день по два раза от начала до конца, потому что раньше по этой улице автобусы не ходили. А я, когда поворачивала с центральной площади на свою улицу, то считала, что я уже дома. Не только каждого человека я в лицо знала на нашей улице, но даже каждый камень. «Хм, интересно, почему сегодня скобяная лавка закрыта?» Я спросила соседа, глухого от контузии, Песаха, у которого был кожгалантерейный магазинчик рядом с лавкой Авраама. А он меня еле понял из-за глухоты. И закричал, что, если мне надо ведро или ванночку, у него есть ключи, он мне сейчас откроет и продаст. Но я сказала, что ничего мне не нужно, я хотела бы знать, где он сам? «Рожает!» – услышала я. Я думала, что он издевается надо мной из-за моего любопытства и спросила: «А ты, когда будешь рожать?» Он засмеялся и, заикаясь, говорит: «А мммне еще жениться надо!». «А, Авраам рожает вместе с женой!» С тех пор, проходя мимо, я часто видела возле скобяного магазина детскую коляску. Авраам чаще стал улыбаться, он словно проснулся после долгого тяжелого сна.

Ну, друзья мои, здесь уже не мистика, здесь просто жизнь, которую мы принимали стойко, после всего того, что с нами происходило. И мы действительно, «поднимались из пепла»... И за это, как и Авраам, и многие другие были награждены отроками, которые были достойны своих родителей.

Коль я задела Песаха, когда отсутствовал на работе его сосед Авраам, в связи с родами, то придется о нем рассказать.

Песах, как мы знаем, самый большой иудейский праздник. Это праздник освобождения евреев из Египетского рабства. И праздник этот бывает весной. А наш Песах, вероятнее всего, на Песах и родился, поэтому и имя ему это дали. Он был уже в годах, но пострадал во время войны: его контузило, он оглох, и стал сильно заикаться. Думаю, что это ему фактически и мешало найти себе пару. Психологически трудно подойти к женщине, когда ты ее не слышишь и не можешь с ней объясниться. Но, надо же, какое совпадение! На Песах, у моей родной сестры была свадьба. А Песах оказался родственником будущего мужа моей сестры. И на свадьбе он встретил девушку, с которой, мы заметили, он весь вечер не расставался. И через некоторое время мы узнали, что Песах женился на этой девушке. Нашел, как говорится, свою судьбу в праздник Песах. Вот вам еще раз значение имени.

Но Русская улица все еще тянется, и вот уже пуговичная фабрика, «Рога и копыта», там эти рога и копыта варят и делают из них перламутровые пуговицы разных размеров. Они так красиво блестят и такие прочные! Но, подходя к этой фабрике, чувствуешь такой неприятный запах! Все, которым нужно было проходить мимо, переходили на противоположную сторону улицы.

Зато на противоположной стороне улицы очень приятно пахло свежей стружкой и опилками, здесь работала пилорама. А на этой пилораме работал Арон, как вы знаете, это имя брата святого Моше, который вывел из Египта Иудейский народ. Арон – Коэн, который по Торе должен быть священнослужителем.

И как не крути, куда не поверни, имя есть имя! И наверно поэтому, мы Арона видели всегда в ермолке. Нет, я не утверждаю точность этого факта! То, что он не пропускал ни одной молитвы на большие праздники в нашей еврейской синагоге – это правда! Но насчет ермолки...

Есть у меня еще одно предположение. Семья Арона, то есть мать, три брата и две сестры не были в гетто. Они были в эвакуации в Казахстане. Там Арон во время войны еще совсем молодым парнем работал на буровой вышке, и произошла авария. Арон получил травму головы. Он очень долго лежал в больнице, и, в конце концов, его нервная система очень сильно пострадала, и к тому же, он после этой травмы стал лысый, молодой парень, а с лысиной на голове. И поэтому, я смею предполагать, что не только его религиозные убеждения как Коэна обязали его постоянно носить на голове ермолку. Но мы точно не знаем, что для каждого из нас назначено там, наверху. Мы только знаем, что имя этого человека АРОН, и предназначено ему, носить всю жизнь ермолку. И хочу напомнить, что синагогу он все – таки посещает на все Иудейские праздники. Почему я взяла на себя смелость это подчеркнуть? Да потому, что это были те годы, когда нам это запрещали, а мы очень этого хотели! Мы задавали «Ему» вопрос: «За что, Господи!?» Но тут же молились, чтоб это никогда больше не повторилось с нашими детьми!

Извините, домой я еще не дошла, уже не далеко, наберитесь немного терпенья, если у нас хватило терпенья выжить, то у вас должно быть терпение дочитать до конца. Так что рассказываю вам дальше. А дальше слева базар, о котором я вам, точно, не буду рассказывать, потому что это действительно утомит вас. А вот напротив базара стоял буфет, который люди назвали царским. Люди всегда знают, что говорят. Может, они его называли царским потому, что там работал буфетчиком Давид. Ну, Царя Давида, наверно даже дети с детства знают. И этого буфетчика тоже, звали Давид. Имя есть имя. И имя, как мы убедились, не дается просто так. Но назвали этот буфет царским не только потому, что буфетчик – Давид. (В честь царя Давида). А потому, что он сумел создать в своем буфете очень приятные условия, это во – первых. А во -вторых, откуда он брал все, и как он выкручивался в то время, чтоб у него была и колбаска свежая, и салатик зимой, и чтоб пиво свежее привозили вовремя. Он ухитрялся обслужить уйму народу. Все с базара заходили к нему. Здесь никаких буфетов или столовых поблизости не было. Зимой забегали для «сугрева» сто грамм принять. Летом людей жажда мучила, или проголодались. Этот буфет был всегда полон. Как это «Царь Давид» успевал всех обслужить? Один Бог знает! Я бы не удивлялась, если бы там работала расторопная женщина, и то она иной раз сказала бы такому наплыву посетителей, чтоб они имели терпение, потому что у нее только две руки. Но Давид! Я вам разве еще не рассказала, что у него было только полторы руки! Да, у Давида было только полторы руки и один глаз. Но он был счастлив! Его красавица-жена с тремя детьми вернулась из гетто. Все живы и здоровы, и дом цел, не разрушен, не разграблен, не отобран, не занят другими жителями. Дом ему стерег сосед его, товарищ по работе. Будто чувствовал, что вернется друг с семьей домой! До войны у них был общий мебельный магазин с этим соседом. Когда после гетто пришла жена Давида домой, его сосед вручил ей ключи. И помог, чем мог. А через месяц Давид вернулся из госпиталя, открыл дверь и, увидев свою красавицу возле зеркала заплетавшую косу, а возле нее всех детей, он завыл от счастья! И до сих пор в свободное время, не в базарный день, он любит рассказывать о той самой счастливой минуте в своей жизни! Он говорил, что он в ту минуту забыл о своей руке, о своем глазе! В этом единственном глазу, который у него остался после тяжелого ранения, отразился весь мир в образе его Сони с его тремя сыновьями!

И Давид теперь с радостью работал и хлеб нарезал, ловко держа нож в правой руке и поддерживая культей левой руки буханку. Так же и колбаску на удивление аккуратно нарезал, и бутылки с пивом открывал. Если ему говорили, что могла бы и жена помочь, он спрашивал: «А вы видите, что мне это необходимо, я не справляюсь? Зачем моей Соне находиться целый день в мужском обществе?»

Это вам рассуждение «Царя Давида!»

Ну и, наконец, немного не доходя до моего дома, стоял дом слепого доктора, Иосифа. Он во время войны раненым тут же сразу в палатке делал операции – полевой хирург. Однажды во время очередной операции его самого ранило осколком в голову. И от этого ранения он ослеп. Удивительно то, что дверь у этого доктора никогда не закрывалась. Люди к нему шли и шли без конца, он всех лечил, никому не отказывал. Уважали и хвалили его. Я дружила с его дочерью, Луизой. И очень часто бывала у них дома. И всегда удивлялась, он не только лечил людей, но домашние дела по хозяйству слепой доктор делал всегда сам. И крышу крыл сам, все на ощупь. У них было в доме много книг и много хороших пластинок. Сам Иосиф был добрый и гостеприимный, когда я заходила к ним, он в первую очередь всегда говорил, чтоб меня накормили, если я отказывалась, он предлагал: «Тогда питайся духовной пищей.» Мы с его дочерью, моей подругой, садились ему читать. Сначала свежую газету, затем какую-нибудь выдержку из книги, какую страницу и откуда читать Иосиф всегда помнил. Старики его считали мудрым, советовались с ним. Ну, мы можем теперь попутно вспомнить и о Иосифе, которому сам Фараон, можно сказать, страну доверил, надо было обладать большим умом, чтобы этого удостоиться у Фараона. Вот вам снова значение имени...

Ну вот мы, пожалуй, приблизились к моему дому. Сегодня мне не скучно было идти, я шла и рассказывала вам, что успела.

Через пару домов, уже Горячий Урбан. Я еще несколько слов расскажу вам о том, как мимо моего дома в большие православные праздники проходили сельские жители в большой Собор. Они шли из своего села, Горячего Урбана. И идти им надо было до Собора, который стоял, в самом начале Русской улицы. Шли все жители села. Очень красиво одеты, в блузах, вышитых мелким разноцветным бисером, в черных горботках (юбках), вытканных из шерсти, проведено по низу цветной ниткой, и в постолах, которыми они уверенно шаркали по мостовой. Эта шеренга людей, растягивалась от Горячего Урбана до Собора, который находился почти напротив дома сапожника. Это сельское население, не жители «Русской улицы», но надо отдать должное, что в свой праздник они бывают удивительно- приветливы. Забывают то «слово», которым они нас награждают зачастую не в праздничны дни. Почему бы им не быть всегда такими? За что нас не любят? Или завидуют за нашу выносливость, может за изворотливость, может, за ум, но точно знаю, что за жизнелюбие, и в этом я никогда не сомневаюсь! В этом же селе мне с работы дали кусок земли под огород, мы с подругой часто по выходным дням возились на грядках. Посадили картошку, овощи. Нам нравилось копаться на нашем огороде. Если бы вы знали, какая это земля! Ее можно на хлеб мазать!.. Но как бы я ее ни любила, мне напоминали, что она не моя! Сегодня у колодца я ведро сполоснула и вылила водичку не землю. Мимо проходила женщина, она посмотрела злобно на меня и говорит: «Ты чего здесь воду льешь? Езжай в свою Палестину и там лей!» Это было послевоенное время. Евреи, кто как мог, уезжали, «вырывались» через Польшу, Румынию. Я потом узнала, что и семья Соломона с Лизонькой, уехали тогда, сначала во Львов, а затем через Польшу в Палестину. Но мне еще долго не было суждено попасть в Израиль. Мне пришлось сначала отработать тридцать лет в Сибири. Перед тем, как ухать в Израиль, я побывала на своей Русской улице. Никого из «наших» жителей там не осталось, не видно старых жителей, не собираются на Центральной площади болельщики футбола, город, как замер! А я вижу свой город, свою Русскую улицу часто во сне, такой, какой она была в моей молодости.

Но поверьте, что бывает почти невероятное, чего никогда не ожидаешь, и потом удивляешься! Я приехала в Израиль, уже в шестидесятилетнем возрасте. В пожилом возрасте у всех почти спина болит. Мучилась и я со своей спиной. Дочь мне достала телефон целителя и говорит: «Позвони, говорят, что женщина живет в Иерусалиме и всем помогает, может, и тебе поможет». И, представьте себе, это оказалась моя подруга с Русской улицы, дочь нашего доктора Иосифа, Луиза. Какая же это для меня была радость! Мы не виделись с ней пятьдесят лет, полвека! Конечно, она мне полечила спину, но еще больше она мне дала силы тем, что я словно в молодость окунулась, при наших совместных воспоминаниях о нашей Русской улице, но теперь «это» уже в Иерусалиме.

ВОЗМОЖНО, Я МОГЛА СТАТЬ СЧАСТЛИВОЙ

Когда я еще была в детдоме, у меня были подруги, я бы сказала, из элитных семей. Не знаю, как они доставались мне, детдомовцу. Когда многие родители моих подруг препятствовали тому, чтоб их дети дружили с детдомовцами (беспризорниками).

Иногда, если доводилось, что меня приглашали подруги, меня как детдомовца родители этих подруг просто по одежке узнавали и старались скорей избавиться от моего присутствия... Слава о нас, детдомовцах, распространилась в военное и в послевоенное время, когда была уйма голодных детских ртов, а в голодный сорок седьмой год наши детдомовцы пайку хлеба на базаре воровали. Мы и чужие сады обдирали. Так и повелось, где что пропало или кто что натворил, говорили – это детдомовские! И только более, как бы сказать, «интеллигентные», не отзывали своих детей в сторону на моих глазах и не шептали, что-то типа того, что «больше в дом с беспризорником не являйся!» Но, как говорится, каждое несчастье может вывести иной раз к удаче. И мое несчастье это то, что у меня после голода и отморожения в гетто была постоянная проблема с легкими. И каждый год на летние каникулы, на целых три месяца меня отправляли в санаторий, это тоже явилось удачей того, что у меня появлялись подружки из элитных семей. Их устраивали в санатории на летние каникулы, потому что их некуда было девать на лето! Попасть в этот санаторий можно было по большому блату. Санаторий был в очень хорошем месте между нашим городским, огромнейшим парком и стадионом, за городом. Воздух чистый, кормили очень хорошо, условия – великолепные. После гетто я попала, в спец- детдом. У нас в детдоме была директором полковник медицинской службы, она прошла всю войну, старый партиец, пользовалась авторитетом. Многого для нас, детей, умела добиваться. Ее авторитет повлиял и на то, что она добилась того, что мы, больные дети, дистрофики могли попасть на целое лето в санаторий. Находясь целых три месяца вместе с детьми из элитных семей, мы привыкали друг к дружке и успевали сдружиться настолько, что после каникул некоторые из нас оставались друзьями на долгое время. Таким образом, я сдружилась с двумя подругами. Одна из них, Женя, у которой отец был главным архитектором города. Мать ее тоже была не из простого рабочего класса. Она преподавала в мединституте, была доцентом на кафедре глазного отделения.

Эта семья, Кагановские, жили в центре города. Как было у нас принято говорить, квартира-«Люкс». Когда я входила к ним, чувствовала сразу стабильность и сытость. Высокие потолки, паркетные полы, красивая мебель, я не понимала, из какого дерева эта мебель, но все такое громоздкое, высокое и, главное, краснодеревщик над этой мебелью немало поработал, и не последний из мастеров. Я долго вглядывалась в затейливые фигурки и рисунки на этой мебели. И у меня в голове внезапно возникали фантастические рассказы и сказки. Фрукты, которые стояли постоянно на столе в красивой вазе, были похожи на бутафорию, я никогда такой красоты не видела, запах от этих фруктов разносился по всей квартире. Я рассказывала Жене небылицы и уводила ее за тридевять земель и в подводное царство, я была фантазеркой. Но порой мне самой казалось, что я сейчас нахожусь в царстве после моей детдомовской казармы. Иногда фрукты, которые находились на столе, как магнитом притягивали мой взгляд. Но если Женя предлагала меня угостить, я отказывалась. Я боялась, что мама потом будет Женю ругать, и я не буду вхожа в этот дом. Меня полюбили в этой еврейской семье. А может, просто жалели. Мать Жени, Франческа Михайловна, была знакома с директором нашего детдома, и меня к ним часто отпускали. Мы с Женей настолько привыкли быть целыми днями вместе, что уже скучали, когда некоторое время не виделись. Родители Жени были уже немолоды, очевидно, наша дружба «не разлей вода» натолкнула их на мысль о том, что хорошо бы у Жени была сестричка или братик, но они понимали, что это уже не случится.

Однажды, когда я собиралась уходить, мама Жени спросила: «Ты не хотела бы у нас побыть некоторое время? А если тебе понравится, останешься у нас жить». Я рассказала об этом разговоре моей сестре. Сестра это не одобрила. Она объяснила мне, что мне уже скоро двенадцать. Я уже большая. И отношения Жениной матери ко мне и к Жене будут не всегда одинаковы. И я буду болезненно это воспринимать, и что в дальнейшем из этого получится – неизвестно. Я в свою очередь подумала о том, что мне Женину маму, придется называть мамой, а это будет для меня тяжело, непривычно. Эта рана и сегодня еще кровоточит, когда я уже давно прабабушка. А тогда я еще ясно видела ту страшную дорогу в гетто, когда мама несет меня на руках, прижимает к груди и молится, прося у Бога спасти ее детей. В последний раз я видела маму уже опухшую от голода, но она для меня была самая красивая, самая родная. «Нет! – подумала я, – это будет предательством назвать еще кого-нибудь мамой.» Я отказалась жить вместе с Женей в ее доме, но мы дружили долгое время, до тех пор, пока не стали взрослыми. Я окончила ремесленное училище, работала на трикотажной фабрике, вышла замуж, и у меня родилась дочь. Мне казалось, что красивей моей девочки не бывает, «куколка». И я пошла к Кагановским показать свое чадо. Женя училась в мединституте. Дело было в октябре. Люди покупали сезонную одежду и обувь. В то время, что я сидела у Кагановских, к ним пришел продавец из обувного магазина и принес Жене на примерку три пары обуви. Но ей ничего не подошло. Продавец кинул профессиональный взгляд на мою изношенную обувь и предложил мне купить одну пару обуви. Я сказала, что сейчас не намерена покупать, мне хорошо с ребенком в растоптанной обуви, так легче, удобнее. Я слышала названную цену, и для меня она показалась заоблачной... «Напрасно, такую обувь вы потом по блату не найдете!» -произнесла девушка. Я тут же засобиралась уходить. Выйдя на улицу, я стала разглядывать свою обувь. И вдруг почувствовала стыд! Зачем я пошла к Кагановским в такой обуви!? Может, они и не обратили бы внимания, если б не продавец с этой обувью! Господи, хорошо, что я быстро покинула их дом. Кагановские могли предложить мне занять деньги, а если бы я заговорила о недостатке финансов, они вообще могли предложить купить на свои деньги. Боже, какой стыд был бы! Я всегда говорила, что я нищий, но гордый, беспризорный, но честный человек! Я пришла показать им свое богатство, свою дочь! «Вот, мое богатство!» Я прижала к груди свое самое дорогое сокровище! Вот оно! «А обувь, это дело наживное, правда, доченька? Пошли, солнышко мое маленькое, мы с тобой собирались навестить нашего папку, он наверно уже за нами соскучился, не нужно нам ничего сейчас!». Муж мой, тогда лежал в областной больнице после ампутации ног, у него была трофическая язва. Не могла же я это все рассказать Кагановским, чтобы вызвать к нам жалость!.. Я даже совсем не ощущала себя несчастной, на моих руках было все мое счастье! Я со своей дочерью словно на крыльях летела, никогда не ощущая физической тяжести и жизненных проблем. Но именно тогда, в тот день, стена социальной разницы отгородила меня от моей подруги. Раньше этого случая, я так глубоко об этом не задумывалась.

Уехав вскоре в Сибирь, я изредка писала Франческе Михайловне. Женя, окончив институт с отличием, получила направление в Томск, она там заведовала глазной клиникой. Примерно лет через десять у меня сын получил травму головы, и ему грозила слепота. Я списалась с Франческой Михайловной, она давно уже была на пенсии. Но на мое горе откликнулась, пригласила меня приехать в Черновцы, встретила, как родную дочь, и помогла мне устроить мальчика в областную больницу. Зрение ребенку спасли. По своей дочери, Жене, она сильно скучала и высказала мне обиду в том, что Женя закончила мединститут с отличием, а из -за антисемитизма ей не нашлось места даже рядового доктора в городе Черновцы. Отец Жени несколько лет тому назад умер. Франческа Михайловна была сейчас одинока, я видела, что и здоровье у нее неважное. «Наверно, Жене, квартиру стережет, – подумала я, – Поэтому, к Жене не едет. Как жизнь бывает несправедлива, и никогда не знаешь, где правда, как и где лучше. А жизнь утекает!.. Я уезжала с тяжелым чувством, что не увижу больше Франческу Михайловну. Интересно, а что чувствует сейчас моя подруга детства по поводу одинокой, больной матери?..

Маленькая принцесса

А вот другая подруга, с которой я познакомилась в санатории, была Алла, дочь заведующей домом Народного творчества. Мама Аллы, Лидия Степановна Николаева, в прошлом она была балериной, но по болезни пришлось оставить сцену. У нее был туберкулез кости. Алла с мамой проживали в двухэтажном доме, в комнатах этого дома были высокие красивые кафельные печи, возле дома был фруктовый сад. Лидия Степановна жила с Аллой на первом этаже, на втором – квартиранты. Материально они жили неплохо. Алла постоянно ждала отца, но он к ним приезжал очень редко, часто был на гастролях. Работал в театре Оперы и Балета, жил и работал в городе Львове, в Черновцах театра Оперы и Балета не было. Когда он приезжал, для Аллы был праздник. Я видела, что Алла постоянно ждет своего отца, скучает по нему. И я спросила однажды у Аллы, очему он не живет вместе с ними. Она мне ответила: «Мама его отпустила... Без сцены у него жизни нет!». Мы с Аллой часто перебирали многочисленные фотографии. На фотографиях Лидия Степановна в разных нарядах выглядела, как царевна. Видно было, что она очень часто танцевала в паре со своим мужем в балете. Но болезнь их разлучила. Отец Аллы привозил им подарки, Аллу он называл всегда Альбина Альбертовна. Я спросила, почему он ее так называет. Она мне объяснила, что ее отца зовут Альберт, и поэтому ее назвали Альбиной, чтобы красиво звучало. Родители мечтали, что у них родится дочь, и она будет балериной. Алла, действительно, ходила в балет с шести до восьмилетнего возраста, но после того, что Лидия Степановна заболела, мать резко передумала сделать из дочери балерину. Она и нам говорила: «Пусть Алла учится, на кого хочет, только не на балерину!» И мать, и дочь были очень красивые. Дочь была поразительно похожа на мать. Глаза у обеих были огромные, синие, волосы прямые, светлые, шелковистые разливались у Аллы по плечам; у Лидии Степановны всегда волосы аккуратно сложены на затылке. Фигурки у обоих, как надлежит быть у балерин. Алла, в свои двенадцать лет, была достаточно высокого роста. Когда они шли рядом, издалека трудно было догадаться, что это мать и дочь. Лидия Степановна была нежная и тонкая, как тростиночка. Но на лице болезнь Лидии Степановны оставила свои отпечатки. Она часто выглядела усталой, под глазами синяки, что еще больше увеличивало ее большие глаза.

В этом доме я себя чувствовала более свободно, чем у Кагановских. Когда Лидия Степановна находилась в больнице и ночами, то я иногда ночевала у Аллы. У них была овчарка, Рекс, которая была преданной и хорошо охраняла их. И был у них кот, по кличке Прист, черный, огромный, лохматый. Алла его выдрессировала. Он кружился на задних лапах. Прыгал через колесо, мяукал под музыку. В то время, как мы были в санатории, мы устраивали концерты. Алла показывала цирковой номер с участием кота, которого привозила Лидия Степановна. Еще Алла красиво танцевала, а я показывала акробатические номера и читала стихи. Однажды во время областных соревнований, я заняла одно из первых мест. Через некоторое время пришло распоряжение из Киева, чтобы способных детей из детских домов перевести в Киев в детский дом для одаренных детей. Для этого нужна была рекомендация из Дома Народного творчества, которую мне с радостью дала Лидия Степановна. Нас отправили в Киев. Приняли в детдом для одаренных детей, но, к большому сожалению, на сегодняшний день, мы тогда из этого детдома просто сбежали. Нам казалось все здесь чужим, и даже враждебным. Была там воспитатель, которая, услышав мою фамилию Барт, спросила меня, почему я такая худенькая. Я ей ответила, что после гетто болела туберкулезом. С тех пор она стала ко мне относиться с брезгливостью. Мы, подранки, были очень чувствительные, не выдержав эту неприязнь, я с подружкой из другого черновицкого детдома убежала из киевского детдома. Мы уехала из Киева на поезде без проездного билета. Добрались до станции города Черновцы, переходя из тамбура в тамбур. Здесь, в своем детдоме, в Черновцах, я вновь встретилась со всеми подругами, словно попала в родной дом. В это лето, как раз по моему возвращению, у Аллы был день рождения. Этот день рождения Аллы я и сейчас помню. В этот день ее рождения мне казалось, что передо мною не моя подруга Алла, а маленькая принцесса! Мама завила Алле волосы и повязала большой бант. Одета она была в черное бархатное платье с белым ажурным воротничком и очень красивые лаковые туфельки на маленьком каблучке, с бантиками. Торт принесли большой, красиво украшенный, нас было много детей, и Алле преподнесли много подарков. Мне день рождения никогда не справляли, да я и не знаю, когда точно мой день рождения. У нас в детдоме, у кого не было метрической выписки, как и у меня, справляли день рождения сразу целой группе детей из восьми-десяти человек. Их дату рождения записывали на такие события, как день рождения Сталина, Ленина или день победы, и записывали эти даты в те метрики, которые они получали. Я была рада за свою подругу, смотрела на нее широко открытыми глазами, но все время у меня навертывались слезы. Я не могу вам и сейчас сказать, то ли от умиления такой красотой, то ли от зависти, что у меня никогда такого не было и не будет. И когда я впервые начала получать свои заработанные деньги в ремесленном училище, я стала копить на лаковые туфельки, такие, как я видела у Аллы. Копить мне пришлось с полгода. Но, наконец, я накопила, как мне показалось, достаточно денег на покупку. Но таких туфель, какие были у Аллы, я не нашла. А те, которые я нашла в магазине по подходящей мне цене, были без каблучка и на один, а может даже на два размера меньше того, что требовалось мне. Но лаковые! И я их купила. Белую ленту, я тоже купила. Волосы завивать мне не нужно было, у меня были волосы красивые волнистые. А вот о бархатном платье, я понимала, что это мечта несбыточная. Но мое платье, которое мне выдали в ремесленном училище, было черного цвета, это немного успокаивало меня. Капроновые чулки, такие, как Алле привез ее папа, были так же недосягаемы для меня. И я их заменила белыми носочками. В выходной день, получив увольнительную записку у дежурного воспитателя (без такой записки со двора ремесленного выходить не разрешалось), я отправилась к Алле. Тратиться на билет, чтоб доехать в трамвае, мне не хотелось, на деньги, оставшиеся с моих покупок, я купила конфеты «Подушечки», целых полкило! Я решила сегодня устроить себе день рождения. Я сегодня буду маленькой принцессой. Но пока я дошла до Аллы, я была совсем измученная, ноги я истерла в кровь. Алла, узнав об этом, принесла мне таз с холодной водой, заставила опустить туда ноги. Она была старше меня на два года и всегда относилась ко мне, как к младшей сестренке. Я расплакалась и рассказала ей, что сегодня я хотела устроить себе день рождения, у меня его никогда не было! «Я хотела быть такой же красивой принцессой, как ты в свой день рождения», – произнесла я сквозь слезы.

Алла некоторое время сидела, задумавшись, затем поднялась и ушла в комнату матери. Она принесла свои туфли, «А ну, примерь!» Я не хотела примерять Аллины туфли, но она настояла. Когда я примеряла туфли, вышла мама Аллы из своей комнаты. Она посмотрела на мое зареванное лицо и ноги в мутной от крови воде и продекламировала нам какой –то смешной стишок, о том, как дочка взрослой быть хотела, туфли мамины надела, но в той туфельке была не нога, а пустота. Этот стишок нас рассмешил, получилась как бы развязка, мое огорчение утихло.

Лидия Степановна сделала нам кекс, намазала его заварным кремом, развела порошок какао и написала: «С днем рождения, Поля!» И представляете! Я была в тот день счастливой! Потому что это был домашний уют, которого мне так не хватало. Думаете, этим все кончилось? Нет! Я еще изредка, хоть на короткий срок, старалась, «напялить» эти туфли. Потом они у меня из тумбочки исчезли. Теперь, я думаю, что их украл «Благородный вор», который хотел мне добра. Почему я так думаю? Потому что наш Эдуард Владимирович, руководитель драмкружка, который меня любил больше всех, умолял меня не портить ноги этими туфлями. И однажды он мне сказал: «Хоть бы у тебя один «Благородный вор» их украл, я бы ему в ноги поклонился!»

После окончания ремесленного училища меня послали работать в Московскую область. Я возвратилась, через два с половиной года. Прошло два года, как умер Сталин. Мы с Аллой встретились почти совсем взрослыми. У Аллы были совсем другие друзья, с которыми я была незнакома. Она старалась ввести меня в круг своих друзей. И с теми, с которыми она успела меня познакомить, мне не понравились. Может быть, я даже ревностно относилась к Алле, и причина была в этом. Однажды мне Алла сказала, что мы пойдем вечером на Театральную площадь, где собираются ее друзья. Каждый проявит свой талант. Молодые начинающие поэты будут читать свои стихи. «Ну а я что там буду делать?» «А ты, для первого раза, послушаешь, а потом сама почитаешь, тебе дадут стихи. Некоторые пишут, а на площади читать боятся, ты же хорошо читаешь стихи. Или как акробатка выступишь». Я пришла туда пораньше. Алла представила мне своих друзей: двух молодых артистов из нашего украинского театра, один- библиотекарь, который сочинял стихи, один – художник, один скрипач, очень бледный, на вид изможденный болезнью. Я сразу подумала, что он чахоточный, по внешности еврей: кудрявая голова, еврейский нос с горбинкой, но, насколько я тогда разумела, с русским языком он в больших ладах. Он говорил красивым литературным языком, очень начитанный. Некоторое время мы слушали чтение стихов, которые, в основном, были против Советской власти. Мне страшно стало и неприятно. Я еще не понимала, что эта власть, как там говорилось в стихах, против народа. Сейчас на сборах было человек пятнадцать-двадцать. Я сказала Алле, что не хочу больше их слушать. Они все врут! Стала ее звать домой. В то время я жила у сестры. И у меня постоянно были споры с ее мужем на тему политики сегодняшнего дня. Но напрямую муж сестры боялся мне, комсомолке, высказываться, все говорил намеками. А мне казалось, что он просто ненавидит меня, я ему надоела, потому что постоянно живу у сестры, поэтому он придирается.

В это время этот парень еврейской национальности, который показался мне чахоточным, начал играть на скрипке. Он играл что-то из классики, закрыв глаза, слился с музыкой, ничего не видя, что происходит вокруг него. А нас, эту маленькую группу, которая находилась сейчас на Театральной площади, окружила милиция. И не успели прозвучать последние ноты произведения, которое играл Лева, как милиционер ухватил его за рукав и потащил куда-то. Алла бросилась на выручку: «Куда вы его тащите? Он просто играл музыку!» Но никто не стал с Аллой разговаривать, Леву забрали, затолкали в машину.

На другой день я пришла к Алле узнать, что с Левой. Она сказала, что ей неудобно одной идти к нему домой. Мы пошли с Аллой вместе. Нас встретила мама Левы вся в слезах: «Лева заболел, его отпустили из полицейского участка только утром. Всю ночь он пробыл у них. Неизвестно, в каких условиях его там держали. А много ли ему надо с его болезнью? Наверно его еще и били, о чем он упорно молчит, когда я его спрашиваю». Мы решили его спросить сами, били ли его. «Если били, нужно об этом написать в газету», – сказала Алла. Но Лева сказал: «Это доказать трудно, они умеют бить так, что знаков не остается». Он закашлялся, поднес платок ко рту, и мы увидели кровяные следы. «Маме не говорите, к ним здоровые люди попадают и порой больными оттуда выходят. А мне много ли надо? Да еще, аз сыз азохен вей, когда попадают к ним люди с такой внешностью, как у меня». Намек был понятен. Это же западная Украина, здесь всегда был антисемитизм. Я же Алле сказала, что Леве не нужно было идти на эти сборы с таким здоровьем. Но Алла заявила, что это ее вина. Она его упросила, чтоб он играл там. «Считай, что меня ты не упросила!» – сказала я. Мне очень жалко было этого больного парня, а еще больше его маму. Примерно через месяц Лева умер. Мы тогда после похорон расстались с Аллой. Я была очень сердита на Аллу, что она его втянула в эти сборы протеста Советской власти. Я словно внезапно прозрела, почувствовала себя совсем взрослой, не дала себя втянуть в политические интрижки. Мне было не до того, но симпатия к Советской власти у меня в то время очень ослабла. Когда я обо всем этом рассказала своей сестре, она мне сказала: «Поля, ты была в детдоме, в училище, ты должна была быть комсомолкой, но никогда не вмешивайся в политику. Ты можешь нажить для себя большие неприятности, помни, что ты беззащитная, сирота, и помни, что мы – евреи. Не дай Бог, что случится, у тебя нет ни связей, ни денег, и когда дело касается политики, никакие адвокаты не помогут, тем более, «таким, как мы». Потому что политика – это в первую очередь деньги! И даже не такие деньги, как получают адвокаты... Ты это поймешь не скоро.»

Я ее, когда касалось «сердечных дел», не слушалась. А вот последнее ее предупреждение, которое касается политики, запомнила на всю жизнь. Вскоре моя сестра уехала в Израиль. С Аллой я рассталась, мне ее не хватало, но что-то мне подсказывало, что если бы я не рассталась с ней, то могла бы оказаться на месте Левы, потому что слышала о том, что многих из этих друзей с Театральной площади – забрали...

Вскоре я уехала в Сибирь и не знаю, не принесла ли горя, своей матери Алла. Но так получилось, что я свою очень близкую подругу потеряла бесследно, потому что, возвратившись через тридцать лет в Черновцы, я ее не нашла. Ни в их доме, ни в адресном бюро мне никаких сведений о ней не дали.

Котенок, воробей и дворовая сука

Наша жизнь довольно разнообразна, и много в ней неожиданностей. Если эта неожиданность приятна, она часто забывается, но если... То иногда и не удается от неприятного воспоминания избавиться. Воспоминание о безродном одиночестве часто давит мне душу, как пресс. Или как будто кто-то надавил на мощную пружину и очень медленно, потихоньку отпускает ее, чтобы затем повторить тот же маневр. Так и тяжелое воспоминание порой возвращается ко мне и временами не отпускает...

С одного страшного места на другое переносило меня. Из гетто в гетто, из детдома в детдом. Я себя чувствовала, как недавно вылупившийся птенец, вывалившийся из гнезда еще не оперившимся. Мне было всегда холодно, голодно, страшно. Я настолько страшилась каждого угла, что еще долгие годы жила в предчувствии беды. Даже, когда стала совсем сознательной, взрослой. У меня уже были дети-школьники, а я вставала ночью, протягивала перед собой руки и с закрытыми глазами шла в туалет, глаза в темноте открывать боялась. Тогда, в детстве сопротивлялась, барахталась в жизненном вихре, другого выхода не было.

И зло, именно зло, не могло победить, покорить мою душу и ожесточить. Я сохранила теплоту к людям, к животным к птицам. Искала ласку у них, и старалась ласку отдать им, и получала взамен. Первым другом в моей той жизни был котенок. Мне было тогда уже лет семь. И попав в детдом, где я впервые осталась одна, без моей сестрички, я целыми днями простаивала у ворот детдома, дожидаясь ее. В своей жизни надолго я никогда еще с ней не расставалась. И теперь, когда она ушла, оставив меня у ворот детдома, и сказала: «Скоро я к тебе приду», – я ее слова приняла буквально, в том смысле, как было всегда: она меня оставляла ненадолго. Через некоторое время она вернется и будет со мной рядом... Тоскливо и страшно мне было смотреть на серые стены детдома в этот пасмурный день. Однажды я стояла, прижимаясь к железным прутьям ворот, в которые ушла моя сестра, и дожидалась ее, не отцепляясь от них, словно прилипла туда головой. Ворота закрывались на замок. И отсюда не разрешалось ни в коем случае выходить. Нас все время предупреждали, что за это будут строго наказывать. Но голова моя с легкостью пролезла в решетку. Я смотрела в обе стороны, в одну и другую, не зная, с какой стороны может появиться моя сестра. Вдруг я увидела в самом уголочке под стеной малюсенького котеночка. Он был маленький, с мой кулачок, и такой кругленький, как снежок, и такой же пушистенький. Как будто снежный шарик, скатанный из свежего снега. И я сразу позвала его: «Снежок, Снежок! Он, зашевелился, направился к воротам, но побоялся дальше продвинуться ко мне. Он с легкостью мог бы подлезть под ворота. А у меня пролезала под этой щелью только ладошка.

Я легла на землю, просунула руку и стала его манить, но он, очевидно, боялся ко мне подойти. Я услышала за собой топот лошадей. Быстро встала и прижалась к стене. Конюх отпер ворота и, – не успел он открыть одну половину ворот, как я молнией выбежала из ворот. Схватила Пушка и забежала во двор. Я пробежала под самыми мордами лошадей, почувствовала их дыхание. Ввела в шок конюха, от неожиданности он взмахнул кнутом и задел меня по плечу. Плечо мне обожгло. Но я завернула за угол дома и поднялась бегом по винтовой лестнице в свою комнату с Пушком в руках. В комнате меня окружили девочки. Мы стали хлопотать с устройством нашего нового жильца. Одна девочка сбегала к нашей медсестре, принесла кусок ваты. И мы устроили котику в тумбочке уютное гнездышко.

Теперь у нас была забота: мы приносили ему молоко, манную кашу.

Отдавали ему и получали взамен от него тепло. Это маленькое создание было так же одиноко, как мы. Мы понимали его потребности и радовались, глядя на него, как он слизывает шершавым язычком еду с ладошки. Но как мы знаем в жизни бывает не только тихая радость. Иногда не знаешь, откуда может накатиться волна неприятностей. А мы были далеко не защищенными. И нас часто задевала такая волна в нашей неустроенной жизни... Однажды вечером, во время ужина, наша директриса, Вера Иосифовна, привела к нам нового завуча. Женщина пожилая, вдоль спины которой пролегала совсем седая, длинная коса, суровые черты лица и глаза какие-то, неживые, выпуклые. Нам ее представили: «Наш новый завуч! Зовут Евгения Мартынова. Она не выразила никаких эмоций, не улыбнулась нам и не произнесла ни единого слова. И наша директор, Вера Иосифовна, увела ее дальше осматривать другие группы. Мы все решили, что она очень похожа на Крупскую, портрет которой висел у нас в столовой и был почти срисован с нее.

Это первая заметила одна наша девочка, Неля Ташлицкая, которая очень хорошо рисовала. Наша новая завуч проживала в своем кабинете целыми днями. Приходила, собирала наши дневники. Вызывала нас в кабинет по одному. Ругала за неуспеваемость в школе. И если кто нашалит, держала долго в своем кабинете, отчитывала до тех пор, пока не увидит слез. Часто приходила проверять наши спальни. И если находила какой-нибудь беспорядок, даже в виде того, что книга на кровати, она разговаривала с виновником очень грубо, она с нами вообще была очень сурова и нам сразу не понравилась, и мы в своей интуиции не ошиблись.

Вот и сегодня, увидев на кровати у одной из нас книжку, она многозначительно произнесла, покосившись на девушку, которой принадлежала эта книга: «Солидная дама! Уже солидная дама, а не можешь в порядке содержать свои вещи!» Девочка была более развита физически, чем мы, и постарше нас, и у нее хорошо уже обозначился бюст. Мальчики, услышав это, стали смеяться над девочкой, повторяя слова, которыми нарекла ее завуч. Эта девочка, Фрида Шапошникова, вообще была очень скромная, она плакала, постыдилась выйти из спальни и осталась без обеда. После этого с нашим завучем перестали здороваться. Нам было обидно, что мы от нее не слышали доброго слова, а вечное брюзжание, что она без конца стыдила и ругала нас. Нас, детей с еврейской фамилией, она по имени не называла, а только по фамилии. Сегодня опять Евгения Мартыновна стала проверять наши спальни. К нашему ужасу, она обнаружила в моей тумбочке котенка. Глаза у нее блеснули очень зло, она схватила за загривок нашего Пушка.

Котенок весь сжался и жалобно мяукнул. А Евгения Мартыновна направилась с ним к открытому окну с намереньем выкинуть из него котенка. Я перегородила ей путь. Уцепилась ей в руку. И просила отдать котенка. Наша спальня находилась на третьем этаже. И мне страшно было представить, что могло произойти, если бы она бросила котенка из окна! Но она отшвырнула меня и направилась к двери. Я снова уцепилась за ее руку, в которой был наш котенок. Но она подошла к винтовой лестнице, протянула руку к перилам с намереньем сбросить котенка вниз. Я всеми силами повисла на руке, в которой она удерживала котенка, чтоб его спасти. За мной выбежали девочки из нашей спальни, и тогда Евгения Мартыновна толкнула меня с лестницы вниз. Я не удержала равновесие, так как стояла спиной к спуску лестницы, и покатилась вниз, лестница была с железными ступеньками, и я побила себе коленки, локти, бока и спину. Благо, сама я была не большого веса, и удары не получились большой силы. Я была цепкая и ухватилась за ограду, остановив свое нежелательное движение вниз. Теперь Евгения Мартыновна растерялась, и, закинув котенка к нам в спальню, ушла. Девочки подняли меня и увели к медсестре, она смазала мне йодом побитые места, Котенок наш был спасен!

Через некоторое время нас ожидало большое разочарование от нашего питомца...

В саду мы нашли маленького воробушка, упавшего из гнезда, совсем голенького. Стали его откармливать, поили со рта. Он был настолько слабенький, что все время закидывал головку и закрывал глазки. Но через некоторое время он окреп, покрылся перышками и стал клевать хлебные крошки. Однажды мы решили дать нашим маленьким друзьям поиграть вместе. Только, мы поставили нашего маленького птенчика перед котенком, как он мигом бросился на него и перекусил ему горло! Мы были буквально шокированы!

Наш Пушок, которого, мы растили, спасали, оказался таким хищником! Для нас это было ужасно. Мы хоронили со слезами нашу птичку. И под тем пригорком, где лежал наш птенчик, мы поставили крестик из палочек. К Пушку мы симпатию потеряли. Кормили его, но никто его не брал на руки. Он был лишен нашей любви и ласки. Мы потеряли в нем хорошего, близкого друга. Мы котенка, сравнивали теперь с людоедом...

Через некоторое время к нам приехала комиссия с проверкой. Нас спрашивали, присутствуем ли мы при закладке продуктов в котел. Как происходит дежурство, когда взвешивают хлеб и другое... Хорошо ли к нам относятся сотрудники, не бьют ли нас? И девочки постарше подвели меня к членам этой комиссии, побитую, в синяках, объяснив, что со мной произошло. На другой день Евгения Мартыновна у нас в детдоме не появилась. Это у нас не вызвало ни радости, ни сожаления. Я долго не могла сердиться, быстро забывала. А иногда мне было почему-то жалко человека за то, что, когда он очень плохой, его никто не любит... Прошло уже много лет с тех пор. И напомнил мне о том произошедшем случай, который произошел много лет спустя...

Я уже была в пожилом возрасте. У меня давно появились внуки. Но моему позднему ребенку было столько же лет, сколько моим внукам, они все почти ровесники. Сейчас я уже на пенсии. И решила вернуться на Родину из Сибири. На старости наверно всех тянет на Родину. Но я уже отвыкла от того, что на моей Родине, Западной Украине, всегда существовал антисемитизм. Мы поселились в доме, где раньше жила моя свекровь. Дом был в таком состоянии, что его необходимо было реставрировать, у дома был огромный старый сад. Сыну моему было только шесть лет. У него не было друзей, не было сверстников в округе. И он целыми днями сидел на дереве, читал книгу. Читать он научился задолго до школы, и читать очень любил.

Чтоб реставрировать дом, нужно было наладить систему газопровода. Но мне в этом архитектор отказал в виду того, что дом должны были сносить. Жалко было этот старый Райский сад, который был вокруг дома. Сам дом был возле аэропорта, но не со стороны центрального въезда, а со стороны летного поля. Туда транспорт никакой не ходил. Приходилось идти по грязи в темноте вечерами, освещение плохое. Поэтому мы не отказались от квартиры в новом районе, взамен нашего дома. Когда мой сын пошел в школу, у него появились друзья. Однажды он пришел из школы и заявил: «Мама, мне теперь так хорошо, как в праздник». Я порадовалась за него. Но праздник оказался для него не долгим. Через некоторое время я почувствовала, что у ребенка происходит что-то неладное. Мы приехали из Сибири, где антисемитизм не ощущался. Изредка кто-нибудь отпустит шутку: «Хитрый, как хохол». Теперь однажды произошел случай, который перевернул всю жизнь моему сыну. У него был друг Марик. И дети как-то налетели на Марика и стали его бить. Мой сын стал его защищать. «Ты его чего защищаешь? Он-жид!» Тогда мой сын сказал, что и его мама тоже еврейка. С тех пор у моего сына жизнь переменилась. Он стал приходить домой побитый, в его портфель была насыпана грязь. Мне он ничего не говорил. Он был не плохо подготовлен по английскому языку, у него были пятерки, и вдруг он стал приносить двойки. Оказалось, что классы объединяли на урок английского, а для моего сына не было в классе места, а до этого случая место всегда находилось. Учитель не реагировала на то, что ребенку негде сидеть на уроке. Я попыталась поговорить с учителем, но она просто проигнорировала меня. Но я постаралась настоять, чтоб она мне уделила внимание. И встретила такую неприязнь, что поняла: одно с другим связано. Это сплошная ненависть, мы просто не нужны здесь. Это то, что на каждом шагу мы слышали, что во всем виноваты только жиды.

Учитель сделала вид, что ничего не случилось. «Нет места в классе, ну что я могу сделать?» Но всегда было, помещались до тех пор, пока не оказалось, что у моего сына мать еврейка.

Развал в Союзе начался, на центральной площади города стояли люди с Украинскими флагами, требовали самостоятельности Украины. Слышна была порой стрельба в отдаленных закутках города. У нас в подвале нашли убитого. Потом оказалось, что в нашем отдаленном новом районе нашли восемь убитых в одно короткое время. Дети из школы возвращались уже вечером, наш сын ходил во вторую смену. Осенью во дворе было темно, не было освещения. Я пошла к классному руководителю своего сына. И рассказала ей о том, что сын каждый день приходит избитый. С сумкой, в которую набросали грязь. Она меня спросила, почему я раньше не обратилась к ней с этими проблемами. Проблемы, оказалось, решить было непросто. Главарь маленьких антисемитов был сыном начальника милиции. Я задавала себе вопрос: как же так? Дети сначала с моим сыном дружили, а затем он встретил со стороны сверстников противостояние? Классный руководитель на собрании решила их помирить. Она вызвала сына к доске и стала спрашивать родословную у моего сына, зная о том, что у нас семья интернациональная. Мой сын стал рассказывать, что отец у него наполовину украинец, наполовину русский, мама еврейка, дед украинец, прабабка была цыганка, прадед женился на ней, а еще один дед, папин отец, Псковской дворянин. Он хорошо знал свою родословную, но учитель усомнилась в этом, и не подала виду.

При встрече со мной, она мне сказала, что мой сын фантазер, и такое насочинял!.. Она посмеялась, но я ей сказала, что мой сын сказал сущую правду. Он ей тогда еще не успел рассказать, что с материнской стороны он относится к Левитам. Не рассказал, потому что и я тогда еще этого не знала, мне об этом рассказала моя старшая сестра только тогда, когда мы с ней встретились в Израиле.

Тогда в классе учитель ничем не могла помочь моему сыну. Но вскоре открыли еврейскую школу, и мы его перевели туда. Она была в другом конце города. Было страшно по вечерам ходить по улицам. В автобусах уши резало от постоянного слова жид. Разговоры слышались нелепые, но обидные. Ничего в магазине нет из продуктов потому, что курей с собой в дорогу забирают жиды, и молока нет, потому что жиды масло сбивают и с собой забирают в дорогу для еды. Короче во всем виноваты жиды. Одним словом, подтвердилась глупая пословица: если в кране нет воды, – значит выпили жиды! В автобус невозможно было сесть, ходили автобусы очень редко по причине отсутствия бензина, а с троллейбусами творилось то же самое из-за неполадки на электролинии. Я сейчас думаю, что это была диверсия. За хлебом, молоком нужно было занимать очередь в пять утра, и, добравшись по гололеду, еле выстояв в очереди, какая-нибудь старушка вместо того, чтоб купить хлеба, уходила со слезами домой, ее выталкивали со словами: «Ця жыдивка, тут не стояла!» Уходила старушка, «несолоно хлебавши». Помню, однажды произошел такой случай. Я возмутилась, защитила такую старушку. А моя соседка мне тогда сказала, что мне не надо вмешиваться, меня не трогают, потому что я на еврейку не похожа. Я тогда ей сказала: «Все евреи похожи на меня!» Откуда ей знать, как чувствовала я себя, «дитя» того племени, которое столько выстрадало, и сколько выстрадала я, имея прямое отношение к своему народу. Всюду распространялись слухи о том, что должна приехать банда сделать погром. Я купила бензин, поставила в банке у себя под изголовьем на полу, под койкой, и положила под подушку спички. Решила так: даром не дамся, одного с собой заберу!.. Своего сына каждый день встречала из школы. Мы каждый день проходили через наш темный двор. Однажды во дворе у нас появилась сука. Люди стали ее прикармливать. Откуда она взялась, никто не знал, но она у нас прижилась. Наши дома были крайние в этом новом районе на краю города, дальше уже за спуском было кладбище. Этой суке, дали кличку Муська, ласковая, спокойная собака. Встречала каждого из нас. Жители двора каждый старался подкормить ее. Худющая! Вид у нее был совсем невзрачный. Бока ввалились, и ребра можно было пересчитать. Завтрак, который я клала в портфель сыну, он всегда приносил домой. Это с самого первого класса. Я пыталась давать деньги на завтрак, тогда он на эти деньги покупал книжку. Теперь, когда в нашем дворе появилась Муська, входя во двор, мой сын сразу вытаскивал свой бутерброд и кормил ее. Собака привязалась к нему, всегда его встречала. Он покормит ее, поговорит с ней, а затем заходит домой. Со времен начала этих страшных перемен, запугивания бандой и погромами, мы стали закрываться, завешивать окна. Муська, когда в нашем дворе кто-нибудь чужой появлялся, буквально с него «штаны срывала». В наш двор не пускала никого чужого. Она стала гладкая, шерсть заблестела. Одним словом, стала похожа на хозяйку двора... Через некоторое время наша Муська принесла щенят. Целых три щенка! Соседи уже договорились между собой, распределили, кто какого заберет к себе в дом. Время распада Союза, в магазинах ни крупы, ни муки, ни, тем более, сахару не было. Бродячих собак было много, их отстреливали. И вот однажды и в нашем дворе появились собачники. И я вдруг услышала выстрелы, я поняла, что застрелили Муську! Уже не помню, как я ушла вглубь квартиры, чтоб не видеть, как будут забирать ее в машину. Я не могла в себя прийти. Если бы я предвидела эту неминуемую беду, то спрятала бы Муську на некоторое время в квартире.

Когда сын возвратился из школы и зашел в квартиру, он в первую очередь спросил: «Где Муська?» Я не знала, куда спрятать глаза, и промолчала. Рассказать, что случилось, я не осмелилась. Сын ушел на улицу и возвратился бледный, как лист бумаги. «Вы! Вы! Все взрослые, вы все предатели! Не смогли, одну собаку защитить!» С ним была истерика! И тогда, я ему рассказала, что не такой уж я же предатель, как он думает. Я в детстве за маленького котенка когда-то, тоже пострадала, он был моим самым первым другом. Мне тоже его было очень жаль, и теперь мне так же жаль Муську. Он меня не слышал, не мог перебороть свой шок, который так подействовал на него. Он не хотел со мной разговаривать. Я боялась ему класть бутерброд в портфель, чтоб не напоминать ему про Муську. Я была в растерянности, хотела ему объяснить, что у меня не было никого – ни родителей, ни родных, когда на моих глазах хотели погубить моего маленького друга…

Но душу моему ребенку ожесточала жизнь, отношение маленьких антисемитов, и сейчас этот случай с Муськой. Угроза и презрение на каждом шагу ломали душу моему ребенку окончательно. И я подумала, надо отсюда бежать, спасать эту душу! Пока она не ожесточилась. Ведь вполне возможно, что, когда он вырастет и почувствует «это» чуждое отношение к себе и вечное оскорбление только потому, что он человек другой нации, он может ожесточиться до того, что может пойти на преступление, чтоб защитить себя и своего близкого. А пока у него еще нет физических сил для этого, он душевно переживает боль и стыд. Он еще слишком мал!..

Сейчас, думая уезжать, я думала о том, что, когда я покидала Родину впервые, меня угоняли фашисты, я была еще младше моего сына. Теперь я сама увожу его от антисемитизма. Пятый раз я покидаю с болью Родину. Первый раз меня выгнали фашисты в четырехлетнем возрасте. Второй раз меня в Сталинские времена услали на работу в Московскую область. Третий раз я уезжала на целинные земли, по вербовке, заработать другу, который остался без ног, на протезы. Четвертый раз я поехала в надежде получить жилье (после детдома нам жилья не давали). Я заработала себе жилье, но прожила в экстремальных условиях почти двадцать восемь лет. Возвратилась, когда вышла на пенсию. Мне очень хотелось прожить последние годы жизни там, где когда-то ступала нога моих родителей, погибших в «Катастрофе», в гетто.

Возвратившись после окончания Северного договора, я знала, что нам должны были вернуть квартиру, на основании закона, когда закончится срок по трудовому договору. До этих пор жила здесь мать мужа, но она умерла. По закону квартира числилась за нами, и нам ее должны были вернуть, квартира пустовала. И больше на нее никто права не имел. В облисполкоме мне сказали: «Ваши» все уезжают, а вы сюда приехали! Я еще тогда не поняла, отвыкла в Сибири от антисемитизма. Я умоляла отдать нам жилье, которое по праву Северного договора принадлежало теперь нам, объясняя тем, что здесь я воспитывалась в детдоме, и мне тогда никто жилья не дал, мне пришлось за него отработать почти тридцать лет в Сибири. Чиновники меня не понимали. Наконец, через Верховный совет, нам разрешили купить это ветхое жилье. Но недолго мне пришлось пожить на своей Родине, как я мечтала много лет. Было бессмысленно оставаться, слышать, как стучат в дверь, и кричат моему сыну: «Жид- выходи!» А сейчас уже не только жиды, но и Москали не находили себе места на Западной Украине, когда обострилась борьба за свободную Украину». И тот случай, когда у нас во дворе застрелили Муську, был последней каплей терпенья, всех неприятностей для моего ребенка. Он стучал по стенке кулаком и кричал: «Фашисты, нелюди, расстреляли собаку!» Может, просто запугивали, что вот-вот явится банда из Львова сделать погром, но в дверь постоянно стучали с криком: «Жид, выходи!» Мы слышали это, но ничего сделать не могли.

Глядела сейчас на своего ребенка, и мне за него страшно стало! Семья у нас интернациональная, но травля ребенка на улице и во дворе вывела и мужа моего, «не еврея», из равновесия. И он сказал: «Собирайся, поехали, из-за сына, оставаться здесь больше нельзя!» Уходя со своего двора навсегда, сын вдруг остановился, у него навернулись слезы... «Посмотрите, кровь! Тут, наверно, убили Муську»...

За углом нас дожидалась машина. С тяжелым чувством я покидала свою Родину. Уезжала в страну, где надеялась не услыхать больше, слово жид. Пятый и последний раз я покидала свою Родину – навсегда! Но главное для меня было теперь, что я успела увезти еще не ожесточившегося своего сына, который понимал людей, любил животных и не уподобился тем, которые способны только ненавидеть...

На распутье трех дорог или все дороги ведут в Рим

Первый год моей самостоятельной жизни после ремесленного училища мне показался очень тяжким, и, когда в конце концов мы, выпускники детдома, адаптировались, стали зарабатывать немного больше и стали понимать, как распоряжаться рациональнее тем «мизером», который мы считали достаточным для прожиточного минимума, меня снова прижала болезнь. И я снова вернулась из Московской области, где отрабатывала после ремесленного, к своей сестре, в свой город Черновцы. Моя сестра, как всегда, мобилизовала все силы, чтоб подлечить меня. Правда на работу я устроилась сразу. Выпускники нашего ремесленного училища все хорошо работали. Нам понятно было, что мы можем надеяться только на себя, и старались хорошо работать. В отделе кадров это знали и приняли и меня сразу на работу. Вернувшись в свой город, я работала рядом со своими детдомовцами, чувствовала себя, как дома. Я влилась в свой коллектив, прилично зарабатывала. Посещала со своими подругами театр, ходили на кружки. Я была неимоверно рада, что я в своем городе, где родилась. Я, возвратившись после войны, воспитывалась здесь в детдоме. Общественная жизнь мне была интересна, как в старые времена, когда я посещала и театральный кружок, и занималась спортом. Здесь были те же руководители, те же тренеры.

Я посещала филармонию, где пела моя любимая певица, Сиди Таль, исполняя еврейские песни. Билеты были дорогие, но я всегда зажимала в кулак те деньги, на которые можно было купить билет хоть на галерку.

И в старый парк ходила, где в детстве мы подлетали на гигантских качелях, высоко подлетая и глядя в небо, словно отыскивая то счастье, которое нам, сиротам, не досталось... Может, нам его тогда не хватило, когда Всевышний распределял, а может, не прислушалась я в свое время к советам сестры и сама его уронила... А может и моя сестра не могла слов найти ко мне как к подранку... Мне хотелось жить так, как живут все. И ходить в наш старый парк на танцы, где я кружилась в своем первом бальном платье солнце-клеш, пошив его своими руками из ситца по 6 копеек за метр. Но мне казалось, что мои подруги не зря говорят, что оно получилось потрясающе красивым. Были девушки, которые очень хорошо одевались, носили все дорогое, шелковые и шерстяные платья, но нас, бывших детдомовцев, это не трогало, мы были гордые и независимые и ходили всегда все вместе. Рано утром, когда я выходила с работы, я долго простаивала на троллейбусной остановке, пропуская свои рейсы, чтоб увидеть, как на клумбе распускаются розы. Говорили, кто увидит, как распускаются розы, тот не будет обманут в любви. Мои любимые розы были бледно-розовые, туман или роса садились каплями на эти розы, а я стояла долго и любовалась, как завороженная, и не могла стронуться с места. Своего школьного друга я не могла забыть... И когда меня пытались проводить с танцев парни, всегда говорила: «Только до моста, до самого дома меня провожать не надо». Мне и не нравился никто, я только вспоминала моего друга, только и думала о нем. Но его сейчас в нашем городе не было.

Со стороны своей сестры я чувствовала материнскую заботу, она радовалась, что у меня здоровье улучшилось. Смотрела на меня с гордостью, говоря, что я расцвела. Ей хотелось, чтоб я была хорошо одета. Но возможности у нас не было.

Однажды ей удалось купить доброкачественную пряжу малинового цвета. Она мне сама связала очень красивый жакет с узором из белой шерсти. Жакет получился очень нарядный. Сегодня я пришла с работы и стала собираться на вечерний сеанс в кино. Вдруг к нам в дверь позвонили, я открыла дверь и глазам своим не поверила! Передо мной стоял мой школьный друг, о котором я не прекращала думать! Он был на Донбассе. Я только две недели, как приехала, откуда он взялся и как он узнал, что я возвратилась к сестре из Московской области? Эти вопросы у меня чередой пронеслись в голове. Но наши глаза так засияли, что сестра испугалась... Она еще прежде, давно, говорила, что он «дитя не нашего племени», и мне с ним общаться не желательно. Теперь она поняла, насколько нам была желанна эта встреча, и испугалась за меня. Немного пообщавшись, я уже заторопилась его проводить. Я знала, что, если придет муж сестры, то здесь может быть побоище.

Евреи после войны, пережив «Катастрофу» в этих местах, на Западной Украине, были особенно напуганы. Здесь существовал антисемитизм. Здесь еще были в селах Бендеры. Муж сестры обеспечить семью материально не мог, здоровье неважное, и языка не знал. Он компенсировал материальный недостаток тем, что подрабатывал на базаре куплей-продажей. Это считалось спекуляцией, было запрещено. Еще и по этой причине он всего боялся. Когда мы вышли из дома, «как закон подлости», попались на глаза мужу моей сестры. Он боялся и ненавидел людей другой нации так же, как считал, ненавидят его. Когда мы встретились с ним на дорожке, ведущей от нашего дома, у него уже был в руках камень, который он успел поднять на моего друга.

Но мой друг, Борис, с легкостью забрал у него камень. Арон, муж моей сестры, закричал на Бориса, чтоб он немедленно отсюда убирался. Услыхав крик, моя сестра вышла из дома. Она тоже стала убеждать Бориса, чтоб он больше сюда не приходил и оставил меня в покое. Она очень убедительно просила об этом, говорила, что я ему совсем не подхожу, потому что я туберкулезная и жидовка. Расставшись со мной, он от этого много не потеряет! Но он был в корне не согласен с ней. Он сказал, что для него все люди равны, а то, что я болею, лечить будет, и неизвестно еще, что может с ним в жизни приключиться. Словно чувствовал приближающуюся беду. Мы были рады встречам и огорчались при расставании. Сестра со мной боролась, запрещала, но у нее не получалось ничего, мы ходили в парк и в музей, в кинотеатре просиживали по два сеанса, посещали театр и филармонию. Когда нас видели вместе, и сестра корила меня, я говорила, что встретились случайно. Но вскоре Борис уехал; со своей матерью он не находил общего языка и уехал к тетке в Ташкент. Письма мне приходили на адрес моих друзей, ко мне домой писать было бесполезно, мне бы все равно письма не отдавали. В последний период письма долго не приходили. И однажды мне приснился сон, будто на кровати сидит Борис, накрытый простыней, и я вижу, что ног у него под простыней нет. Этот сон потряс меня, и я пошла к его матери и стала рассказывать ей свой сон. А она вдру, меня спрашивает: «Тебе что, об этом в письме написали?» И видя, что я ее не понимаю, она подала мне письмо. Письмо было от ее сестры, тетки Бориса. Она написала, что Борису ампутировали ноги, он уже выписался из больницы, и она его отправила в Черновцы, прибудет в следующий вторник Московским поездом. Это для меня была самая страшная минута в моей жизни. Трудно было поверить, что это случилось с моим другом. Мне и сейчас трудно описать то мое состояние. Я боялась показать ему свой эмоциональный стресс, выдать свое потрясение. Я не пролила ни одной слезы, когда увидела, как навстречу мне двигается на двух костылях мой друг Борис, наступая на ту единственную пятку, которая осталась от двух ног, а на ветру болтается пустая брючина. Он тогда не увидел ни разочарования на моем лице, ни вопроса, что случилось с ним. Я бежала ему навстречу по перрону, добежав, уткнулась ему в грудь и задала только один вопрос: «Ты?» Этот вопрос был задан, словно я выразила полную мысль: «Ты ли это?» Тот, который совсем недавно был самым ловким, отличным спортсменом, и на которого многие смотрели с завистью. Теперь он глядел на меня пытливо, словно в чем-то виноват. За углом здания вокзала железной дороги стояла бортовая машина отчима Бориса. Когда Борис садился в кабину, он еще раз одарил меня взглядом своих красивых глаз цвета спелой вишни. В этих сейчас красивых глазах я прочла неуверенность и вопрос, сердце у меня сжалось! Я давно себе ответила на этот вопрос, что я всегда буду рядом, что бы с ним ни случилось...

Я верила в то, что он найдет себе в жизни место. По школьным годам я знала, что он талантливый, хорошо рисовал, знал хорошо математику. Я старалась не дать ему окончательно уйти в свои страшные мысли о том, что для него с получением инвалидности жизнь кончилась. Приносила ему книги из библиотеки, уроки из вечерней школы. Он со всем справлялся, с математикой и всеми остальными предметами, читал много. Но болезнь его не отпускала, ему еще не раз делали операцию: на культях ног развивалась трофическая язва. Он еще долго болел, но постепенно все зажило.

Теперь дело упиралось в приобретении протезов, но Собес на это денег не выдавал. Я продала свой нарядный жакет, думая о том, что этот вопрос решен, денег хватит на приобретение протезов. Но оказалось, что нужно в десять раз больше. Я узнала, что на нашей фабрике агитируют ехать на целину, выдают хорошую сумму подъемных, и я сразу подписала договор, не задумываясь, чтоб только помочь Борису «встать на ноги». И я завербовалась, составив договор, и, соответственно, получила деньги, на которые теперь могли приобрести Борису протезы.

Сестра, узнав об этом, очень плакала. Она говорила, что туда едут все преступники, которые сейчас вышли из тюрем. Это было после смерти Сталина. Была амнистия, по которой выпустили всех воров и бандитов, политических пока не выпускали.

Я ощутила себя маленьким желтым цыпленком, увидев в какой контингент я попала. Мы приехали в Казахстан зимой, нам дали копать ломом мерзлую землю. Нужно было выкопать ямку 80 на 80 и 1 метр глубины, это была дневная норма. Мороз и степные ветра обжигали лицо, а лом примерзал к рукам. Другой работы для нас не было. Мое счастье в том, что я попала на квартиру к хорошим людям, это были добрые, простые, гостеприимные казахи.

Я шила все, что нужно в доме, и для хозяйки, и для детей. Эта же казашка находила мне работу у соседей. Так я прозимовала зиму. Весной нас послали на посев. А по окончании посева – на строительство домиков из камыша и глины для семейных пар. Нас в бригаде было четыре девушки. Нам привозили маты из камыша, мы привязывали маты к деревянным стойкам, месили глину ногами, и обмазывали камыш. По окончании такой работы нас всегда посылали за дверями, рубероидом и стеклом на вокзал. Мужчины были заняты на более трудоемкой работе. Мы никогда не отказывались ехать на станцию за строительным материалом. Нам были выгодны эти командировки, мы от них не отказывались. Вагончики наши стояли далеко от казахского селения. Кроме степного ковыля мы в степи ничего не видели. Питание, которое нам подвозили, иногда было неудачно сварено. А иногда было не из чего варить. В основном, были мука и конина. Картошка не всегда была. А купить что-нибудь из еды было негде. На железнодорожной станции, куда нас сейчас отправляли, можно было купить тушенку, рыбные консервы, сгущенное молоко. Кроме того, с отъездом нам выдавали командировочные дополнительно к той зарплате, которую мы получали. Наша дорога к железнодорожной станции пролегала через степь. Выезжая утром, мы должны были добраться к вечеру. Переночевав в кузове машины, где было сено и брезент, мы должны были занять очередь за стройматериалом. Туда приезжали из всех зерносовхозов за стройматериалами. Дожидаясь очереди, мы могли заняться закупкой продуктов. Но мы доехали до развилки трех дорог в степи, где стояло два спаренных вагончика. И наш шофер, Виктор, сказал: «Вот, мы приехали, здесь, заночуем». Ехать по горячей степи под брезентом, которым укрывались от солнца и пыли, надоело, мы устали. Но хотелось попасть на станцию, чтоб быстрей получить стройматериал и вернуться. Мы были в недоумении, почему мы сюда заехали. Был только полдень. У спаренного вагончика, где мы сейчас остановились, нас встретила женщина-подросток и несмотря на то, что она находилась в этой горячей степи, ее кожа была молочно-белой. Рыжая косица свисала, перетянутая шнурком. На ней был голубенький в белых цветочках сарафан, а сверху бордовый фартук, который на этом сарафане был сумрачно чужим, беленькая кожа, голубенький сарафанчик, ярко рыжие волосы и бордовый, совсем неприветливый фартук! Девушка нас встретила такой приветливой улыбкой, от нее повеяло каким-то родным. Перед нами открылась загадка... Мы с дороги умылись у бочки с водой, стоявшей во дворе. Но пить эту теплую воду вовсе не хотелось. Видя, что мы с неохотой пьем эту теплую воду, медленно передавая алюминиевую кружку на цепочке, прикрепленную к бочке, она нас снова одарила своей великолепной улыбкой и произнесла: «Теплая водичка, ничего, сейчас я вас чаем напою.» Мы вошли в вагончик, на полу, кружком сидело шестеро ребятишек. Они играли игрушками, вылепленными из окрашенной глины. К ним присел наш шофер, Виктор. Взял одного карапуза лет двух на руки, посадил себе на колени и уселся с ним на деревянную не обструганную скамью. Вдоль стены стояли нары из досок. Лежали матрасы, набитые соломой. И мне почему-то эта картина напомнила наше детское гетто. Я постаралась отогнать от себя эту мысль. Мы сели пить чай, достали лепешки, кусковой сахар. Любаша, хозяйка этого жилища, была приветливая, разговорчивая. С легкостью поднимая шестилитровый чайник, подливала нам чай. Рот у нее не закрывался. Она рассказывала нам о своем житье-бытье. Видно было, что она была рада людям, по которым она скучала и которые ее слушали. Она вела свой рассказ, а с лица у нее не сходила обворожительная улыбка. «Пейте, пейте, с водой у меня нормально. И вообще... ребята привозят все, что попрошу, все необходимое. Только вот в грозу иногда страшно. Недавно была очень страшная гроза. Ветрище!.. А потом начался дождь с градом, град, со сливу величиной, детей не выпускала, испугалась, что убьет. А однажды ночью шакалы выли под самым окном. Мороз по коже, страх такой! Закрылась с детьми, до рассвета дрожали. И только на рассвете они ушли. На другой день я сделала ставни из фанеры. Костик мне фанеру привез, а навесы – Гошка». «А кто это, Гошка?» – спросили мы. «А это отец моей первой дочери»,- ответила она. «А муж где?» – спросили мы. «Муж?» «Муж» -, она кивнула на нашего шофера, Виктора. Виктор улыбнулся и промолчал. «А почему, Виктор, ты нам не сказал, что к себе в гости везешь?» – спросили мы. «А я здесь не живу, мой дом в другом месте». Любаша кивнула, глядя на малыша, сидящего на коленях у Виктора, и произнесла: «Да нет же, только Толик, его сын!» Мы, по своей молодости, были любопытны и наивны. И опять продолжали, возможно, далеко не беспардонный допрос на запретную сейчас тему: «А остальные дети чьи?» «Где отец этих детей?» «Отцы, а не отец!» – поправила нас Любаша с легким раздражением. «Ну, все заезжают, никто меня не обижает, да и невозможно миновать меня, здесь другой дороги нет». «Все дороги, ведут в Рим...» – мелькнуло у меня в голове. Любаша продолжала рассказывать.

«А вот Саша, отец моей младшей дочери, смотрите, какой платок мне привез!» Она порылась в досках, отгораживающих угол, в виде сундука, у стены и вытащила большой синий платок, в белых ромашках. «Правда, мне к лицу?» – спросила она, накинув платок на голову. «Но жаль, больше теперь не приедет, на Украину уехал». «Многие уезжают. Вот разве Виктор еще пока останется,» – полувопросительно произнесла она, глядя на Виктора. «Не уеду, пока не собираюсь, заработок неплохой, да и хозяйством обзавелся. Землянку поставил, живность завел». Все отапливали свои вагончики, чем попало, кто чем мог: и кизяком, и перекати-полем. А Любаша нам с гордостью показала, что у нее имеется запас опилок, щепы и угля, привезенного со станции. «Видите, никто не забывает, о детях заботятся». Я подумала, сколько же заезжих отцов здесь еще будет? И сколько может быть еще детей? «А если ребенок заболеет? – не унимались мы. – Что делать?» «А вот недавно Толик заболел, – кивнула Любаша на карапуза, который все еще сидел у Виктора на руках. – Температура была высокая, весь горел, да еще животик прихватило.» «Ну, и чем лечила?» – продолжали мы допрос. «Ну, трав здесь много! Да, и лекарства мне ребята привозят – от температуры, от живота. Только вот, рожать больше не хотелось бы, – она хихикнула, – уж и не знаю, что делать?».. И вдруг что-то вспомнила, грустно улыбнулась и стала рассказывать. «Однажды скинула... Вот тут я одна с малышами, а ночью как-то слышу гул. Земля трясется, вот сейчас разверзнется, страшно! Вагон ходуном, ходит! Ну, думаю, землетрясение! Сейчас сквозь землю провалимся! Никого, кроме меня, здесь нет, одна я с детьми! А это табун лошадей несся мимо нашего вагончика ночью. Может, волк напугал или шакалы. Волки, говорят, здесь водятся, ребята видели. А, может, издали с шакалами спутали? Но в ту ночь я табуна испугалась и скинула!.. Очень страшно было!.. Роды обычно у меня баба Елена принимает. Попрошу, чтоб привезли, когда срок подходит, она и живет здесь, недели две и три, пока опростаюсь. Почти каждые день-два сюда какая-нибудь машина сворачивает. А тогда по полу каталась, думала, концы отдам, и одни дети дожидаться будут, когда кто-нибудь приедет. Но все обошлось! Травку попила. Отлежалась маленько, небольшая была беременность, месяца три-четыре. Дети со мной, как врачи. На них глядя, долго не залежишься! Щебечут целый день. Еды хватает, хлеба на целине навалом. Пышки вкусные печем. Когда зубов еще нет, затируху варю. У меня и сгущенка, и тушенка есть, и рыбный суп из консервов варю. А вы видели огород мой?! Все у меня там растет! Я подумала, где берется сила в этой заброшенной степи выжить в одиночку? Силища материнская в этом маленьком теле преодолевает все опасности! Я восхищалась ее силой, но глядеть на нее мне страшно было. Хорошо, что помогают, но с каждым новым вниманием, «наездом» сюда, ей могут «подарить» еще одну голопузую радость, а она, фактически, остается с ними одна. Надолго и без защиты, до следующего приезда. Я подошла к окошку и увидела, что под самым окошком на полу что-то шевелится. Кошку еще в этом хозяйстве завели!? И вдруг своим глазам не поверила! В тряпках, тут же, на полу, в соломе под окошком лежал младенец, месяца два от роду. И то, что я увидела в эту минуту, поразило меня до глубины души! Ребенок был облеплен мухами, весь – от макушки до маленьких пяточек. С тряпочной соской во рту! Настолько облеплен этими паразитами, что нельзя было сразу понять, что это ребенок. Сплошь роившиеся мухи. Трудно понять, что это живое существо, маленькое, которое пришло к нам в мир под именем человек. И достоин у нашего Бога жить по-человечески! Мухи были на лице, на глазах, на этой соске, которую держал во рту ребенок! На ручках, ножках, животике и гениталиях присосались мухи... Непонятно было, девочка это или мальчик. Когда ребенок зашевелился, мухи не среагировали. Казалось, что они настолько проникли в это маленькое тельце, что уже оторваться не могли! Я чуть не упала от чувства жалости и страха за это живое маленькое существо! От стыда за нас, взрослых людей, находившихся здесь. И не знавших или забывших об этой маленькой живой душе. И я закричала: «Люба, мухи съедят ребенка!» Люба спокойно посмотрела на меня и ответила: «Да с чего ты взяла, что съедят? Он спит, и они с ним вместе спят. И ничего ему не сделается!» Меня затрясло! Я ничего не могла выговорить, до того меня поразило увиденное! В степи палил жаркий полдень.

Я хотела забраться в кузов, спрятаться под брезент и закрыть глаза или разрыдаться. Я не могла воспринять увиденное мною! И тогда, чтоб уйти отсюда, не видеть всего этого, я спросила: «Люба, а где ты хочешь, нам дать отдохнуть, чтоб мы вам тут не мешали?» Она ответила: «В следующем вагончике сено брошено, можете там отдыхать.» Я пошла туда, девочки ушли за мной. Мы пробыли там до следующего утра.

Часа в четыре утра мы уезжали. Из Любашкиного вагончика вышел Виктор. Ребенок, покрытый мухами, стоял у меня перед глазами. Это натолкнуло меня невольно на мысль, что возможно, через некоторое время снова один такой же маленький человечек будет лежать с тряпочкой во рту... И возможно тоже весь будет покрыт мухами.

Заколдованный круг! Это что? Счастливое материнство? Человеческий инстинкт продолжения рода? Или безумные поступки? Я не понимала. Только знала, что жизнь каким-то образом, по какой-то причине отнеслась к этой женщине несправедливо. И это ее заблуждение легло на судьбу этих семерых малюток, а может их будет больше?.. И снова, когда увидела, как улыбающийся Виктор выходит из Любашкиной половины, меня передернуло, страшно стало...

«Любаша, родня, у тебя, есть?» – спросила я. «Нет, детдомовская я!» Я не могла вдохнуть, меня душили слезы. Да, много нас таких в этом огромном мире! И я вот в свои восемнадцать, –подумала я, – тоже стою на распутье. Я стояла, задумавшись, глядя вдаль, где не было видно в степи ни конца, ни края.

В этой бескрайней степи далеко на горизонте уже прорывался ранний рассвет. «Пойдем, – вывела меня из задумчивости одна из наших девушек, тронув меня за плечо. – все уже в кузове, а ты стоишь, как уснула!» Я залезла в кузов, машина тронулась. Я не выдержала и разревелась. «Ты чего?» – спросила меня девушка. «Не могу я, не могу! Все!! Этот вагончик, что стоит на распутье трех дорог указал мне, что и я на распутье… Мне страшно! У меня тоже никого нет. Неужели и я могу очутиться среди степи заброшенной». Я не знаю, кого сейчас я пожалела: Любашу, себя? Или того маленького человечка, съедаемого мухами!? Наступила тишина… Все молчали, наверно, каждая из нас сейчас задумалась о своем…

Мы подъехали к станции. Этот перекресток нам дал увидеть страшные обороты жизни. «Никто не может, миновать «свой» перекресток, – произнесла я вслух, – и мы не миновали это место! Чтобы знать, что все дороги ведут в Рим, как наша тропинка через этот перекресток. Хорошо, что Виктор нас завез сюда, мы все увидели и много поняли»…

Нам тогда, всем, было по восемнадцать…

Целина

Я снова возвращаюсь к своим юным годам.

Приходилось мне общаться с разными людьми в тех местах, куда была брошена жизнью. Порой думаю, так должно было быть. Кто может изменить наш жизненный путь? Раз он нам был предначертан свыше. Наверно никто! Вот и я шла по своему начертанному жизненному пути. А путь бывает и скользкий, и ровный, и крутой. Мы не ангелы, подлететь не можем, чтоб, не касаясь нашей грешной земли, свой путь продолжать. Мы ведь дети земли, должны ее облагораживать. И кормит она нас, и дарит нам порой такую красоту, что глаз радуется и душа поет. А мы стараемся то реки перегородить, то леса вырубить. Вот и целина...Сколько было положено сил человеческих, чтоб освоить целину. А что в конце получилось? Вот, казалось бы, все! Освоили целину, и будут полные закрома хлеба. Но не тут-то было! С природой злые шутки даром не проходят. Через пару лет после освоения целины, опять ветрами всю почву выдуло – подняло степными ветрами. И гуляй- ветер уложил все, как было! И травы повыросли, и степи зацвели. И табуны загуляли. Но мы – люди, молодежь, которые приехали заработать или искать свою судьбу, не знали о том, что мы впустую идем наперекор природе. Трудились, жили в палатках в горячей степи. И наши годы уходили. Но у нас их впереди был большой запас, и мы об этом не задумывались. Среди нас были люди разные. Но были и такие, которых общество вытолкнуло из нормальных мест проживания как прокаженных. Чтоб дети не заразились и самим не наблюдать за этими изъеденными гадкими поступками душами. Ибо тяжело смотреть на открытые язвы прокаженных.

Попалась и нам такая «паршивая овца», которая встретилась нам на нашем пути. И не только на пути, а даже в нашей палатке. И мы, девчонки, хотели этого или нет, а приходилось с ней наш кров делить. Это была женщина тридцати пяти лет. По ее рассказам, она уже пол – света объехала, семь лет отсидела за то, что побила работника милиции, и очень этим гордилась. Вечерами и в дождливые дни, когда из-за непогоды мы отсиживались в палатке, она рассказывала нам о своих приключениях. О том, сколько у нее было мужиков. Без стеснения, со всеми подробностями, об интимных встречах. Сколько у нее на счету разбитых семей. И как она ловко к этому подводила. У нее был сын, которому было уже девятнадцать лет, но она говорила, что в армию его не взяли из-за судимости, уже успел что-то натворить. А отца этого ребенка она не вычислила, и точно не знает, кто он. Воспитывала ребенка этой Раи ее мать, а она шастала по белому свету в поисках своего счастья. Иногда ей встречался и серьезный мужик, она заезжала в гости к матери, которая ей тогда говорила, чтоб она держалась его. Советовала заканчивать с распутной жизнью.

Но через некоторое время он ей надоедал. Она говорила, что один мужик ей приедается, и она снова отправлялась на поиски своих приключений. Она рассказывала с увлечением о похождениях. О том, что ей удалось несколько раз обокрасть своих возлюбленных и уехать. Передавала опыт молодежи о том, как можно мужика окрутить. Девушки слушали ее рассказы, которые были растлением для них. Я любила читать. Меня ее рассказы не увлекали. А некоторые отдавали ей предпочтение, она у нас была бригадир, от нее зависел наш заработок. Сама она не работала, сидела как надзиратель и смотрела, как мы работаем, курила. У некоторых она вымогала складываться на бутылку. Я ей в этом не подчинялась. Мы оказались совершенно на разных, противоположных полюсах в этой жизни. И главное, самое страшное, с чем я столкнулась, она была страшной антисемиткой. Ее бесило мое отношение к ней, а тут еще и жидовка, а не подчиняется ей. Анекдотами и рассказами она старалась восстановить против меня девочек, но не все ей поддавались, а многие просто боялись ее. Нам было по восемнадцать, ее сыну было уже девятнадцать. Она годилась нам в матери. Чем больше я ей не подчинялась, тем больше она старалась сделать из меня «козла отпущения». На работе она не могла ко мне придраться, я работала неплохо, да и были же некоторые девочки и на моей стороне. А вот в быту она сделать со мной ничего не могла. Я не курила с ней, не пила, не ходила вечерами с ней гулять. Мне было страшно и стыдно, она себя вела развязно. Каждый день она втискивалась в какое-нибудь из наших платьев и шла на танцы. Оттуда она приходила пьяная, злая. На танцах была в основном молодежь, которая не интересовалась ею. Своих ровесников она не находила. Семейных пар было очень мало, ее давно изучили, и никто с ней не связывался. Во время ее депрессии лучше ей на глаза не попадаться, скандал поднимет или, того хуже, драться начнет. Днем во время нашей работы, если мимо проходил незнакомец, она в первую очередь просила прикурить, завязывала беседу, а затем пропадала с ним. Мы работали до конца рабочего дня, не видя ее. Затем она появлялась и шла с нами домой в нашу палатку, как с работы. Заработанные деньги делились на всех, а Рая, бригадир, получала гораздо больше нас. Никто ей ничего не говорил, никому не хотелось с ней связываться. Но, когда приезжало с проверкой начальство, она докладывала, что ей трудно работать с бабами, не могут мат из камыша поднять, и ей было бы лучше работать с мужиками. Она настолько цинично это все обрисовывала, что никакой мужик не выдерживал и спешил уйти. Она завидовала нашей молодости. Но относилась к нам далеко не по-матерински. Девчонки убегали вечерами на танцы, но возвращались почти засветло, боялись идти через степь в темноте. Рая часто приходила под утро пьяная. По ее внешности видно было, что когда-то она действительно была красива. Волосы у нее были желтые, как у цыпленка, натуральная блондинка, глаза синие, ресницы большие. Но то, что она спилась, теперь здорово заметно было. Лицо обрюзгшее, голос пропитой.

Ее передавали как разовую те, которые были ее уровня. Те, что порядочнее, умнее, старались быть от нее подальше. Был у нас один товарищ из Прибалтики – Саша Григоравичус, мужик лет сорока. Мы его дедом называли. Он рассказывал, что у него двое сыновей, а приехал он сюда денег заработать, чтоб дом достроить; осенью получит расчет и домой уедет. Он работал плотником. Рая на него глаз положила. А он держался подальше от нее, не обращал на нее внимания. Это ее бесило. Сегодня, в выходной день, нам из поселка привезли вишню продавать. Мы с Ленкой, моей подружкой, купили целое ведро вишни, наелись, а ее еще много, ведро ведь не съешь. И тогда мы решили сделать вареники и сварить компот. Нашли фанерку, помыли, обсушили на солнце, и нашли бутылку, вымыли, чтоб ею тесто раскатать, и у нас вареники получились. Пока наелись вареников, уже наступили сумерки. Мимо проходил наш «дед» Саша Григоравичус, и мы решили его угостить варениками. Положили ему в тарелку, а он нам и говорит: «И как у вас в таких условиях вареники получились!?» Мы посмеялись и стали ему рассказывать, как нашли фанеру, бутылку, разожгли костер, и все у нас получилось. Он относился к нам по-отечески и похвалил нас. Костер затухал, и мы сидели, смотрели на затухающий костер. Чтоб он продолжал гореть, нужно идти на участок, где работали плотники, щепу собирать. Поздно уже, показались девчонки, которые возвращались с танцев. Как ни странно, на этот раз с ними вместе шла домой Рая. Но, как всегда, навеселе. Она увидела, что мы сидим с дедом и налетела на меня драться. «Ах, вот вы почему не ходите на танцы?» Чтоб с Сашкой шуры-муры крутить! Она схватила меня за волосы. Саша ее оттащил от меня, а Леночка стала меня защищать и стала ей рассказывать, что мы варили вареники, и у нас остались, и мы решили накормить Сашу, когда он шел мимо, мы и не знали, что он здесь будет проходить. Он нам как кавалер совсем не подходил, мы к нему просто относились с уважением как к старшему. Но Рае очень хотелось свой характер показать. Пришлось Саше ее удерживать, она с размаху пнула кастрюлю, в которой еще осталась горячая вода. Вода выплеснулась ей на ногу. Но это ее тоже не остановило. Она еще раз схватила меня за волосы. Тогда эту же кастрюлю я надела ей на голову. А так как ее не отпускали драться, она еще некоторое время выступала с этой «шляпой» на голове. Она так разозлилась, что заявила напрямую, что второй раз сядет, а жидовке этой отомстит – покалечит или убьет! Мы с Леной решили уйти ночевать к семейной паре. «Мало что, может учудить пьяная проходимка, когда мы уснем!? – сказала Лена. Но Саша сказал, что у него в палатке есть запасная раскладушка. И мы с Леной вполне уместились на ней. Рано утром, когда еще только забрезжил рассвет, я проснулась. И сказала Лене, что я уйду в Кустанай, в контору. И переведусь на другой участок. Леночка принесла мне мой рюкзак, и я отправилась. Лене тоже не хотелось оставаться в таком бедламе. Но она ждала приезда своего брата буквально на днях, и поэтому решила дождаться его уже здесь, на месте. Когда я дошла до поселка, который находился рядом с нами, я набрала воды в бидончик, купила булку хлеба и отправилась дальше. До Кустаная нужно было идти шестьдесят километров. Транспорта здесь в степи не было, изредка могла встретиться попутная машина, если не до самого Кустаная, то хотя бы до Борового. Но, пройдя немалое расстояние по степи, с самого утра до сумерек, я, как назло, ни одной машины не встретила. В сумерках я увидела огни и не знала радоваться мне или пугаться. Может это огни поселка, а может это шакалы или, того хуже, степные волки. Но я шла, не останавливаясь, не повернешь же в обратный путь: впереди и позади – степь. Когда подошла ближе и увидела селенье, я настолько устала, что села под первую стену, в которую уперлась, и не заметила, как уснула. Очнулась от того, что меня будила женщина в белоснежном фартуке. Уже поднималось солнце, передо мной появилась рядом с этой женщиной еще и девушка. Обе они были в белых фартуках и белых косынках. Когда я окончательно проснулась, они мне сказали, что они испугались, потому что никак меня не могли добудиться. Я лежала под их домом, рюкзак под головой, и они не поняли, откуда я взялась, и поэтому они стали у меня спрашивать паспорт. Я поняла, что попала в немецкое поселение. Мне не хотелось показывать им паспорт, у меня было недоверие к немцам по старым временам. Старшая сказала о том, что здесь недалеко лагерь. Не оттуда ли я сбежала? Я испугалась, у меня еще был свеж в памяти испуг моего прошлого пребывания в гетто. И поэтому паспорт я им побоялась показать. Я им показала комсомольский билет, подумала, там нет пятой графы, а фотокарточка есть. Но женщина все-таки настаивала показать паспорт. И тогда я показала паспорт, но в руки ни дала, закрыв пятую графу. Увидав, что я не беглая с зоны, которая находилась недалеко от них, они меня пригласили в дом. Накормили меня свежим хлебом со сливками и стали спрашивать, как я появилась у них в поселении. Я им все рассказала и сказала, что теперь иду в Кустанай переводиться на другой участок. Не хочу работать с пьющим бригадиром. Мать и дочь, которые были между собой очень похожи, были очень приятные люди. Но я поняла, что это немцы, и это не давало мне расслабиться. Они оказались добрыми, приветливыми людьми. Дочь звали Нелли. Она мне предложила остаться у них и устроиться здесь работать телятницей; людей не хватает. А переоформить не составит никакой сложности; раз в неделю из их конторы со сводками ездит человек и увезет мое заявление с просьбой о переводе. Мы с Нелли были почти одного возраста, она была старше меня на два года, и общий язык мы нашли сразу. «Оставайся у нас, веселей будет», – сказала Нелли. «С тех пор, как отца с братом забрали, совсем скучно стало». Мать многозначительно посмотрела на Нелли, но Нелли продолжала свое. «Ну что ты, мама, ты же видишь, что девочка осуждать не будет за то, что мы уже дважды пострадали. Она с грустью стала рассказывать о том, как их внезапно выселили с Поволжья. Отец ее работал завучем в школе. Когда пришли их выселять, отец Нелли задал им вопрос: «А что я, партийный столько лет, могу быть предателем?» На что ему ответили. «А ты для того и поступил в партию, чтоб тебя не опознали». А здесь уже управляющий взъелся на отца и брата. И таки нашли причину, и они теперь здесь недалеко, в закрытом лагере. Я не стала спрашивать подробности. Я поняла, что они, действительно, тоже немало пострадали. «А слышали, как немцы евреев уничтожали?» Мне хотелось об этом с ними поговорить, мне сейчас было больно и одиноко. Очень больно, но что-то мне все же не давало раскрыться этим людям немецкой национальности. Хотя я в действительности впервые только теперь ощутила себя у них, как у близких друзей. Но так о главном не смогла с ними поговорить. О той боли, какую я выстрадала, о том, что меня, такого же работягу, как сама та же Рая, бесконечно унижали только за то, что я другой нации. Я не знала, как они это воспримут, все же немцы…

Когда я задала вопрос о том, слышали ли они о том, как немцы евреев уничтожали, я потом пожалела! Потому что мать Нелли ответила мне: «Это не просто немцы, а фашисты, не надо путать! Сколько нас будут путать с ними!» И вдруг я поняла, что они чувствуют сейчас то же, что и я! Но как мне было трудно себя переломить, чтоб сознаться, поговорить о главном сейчас. Раскрыться, кто я на самом деле. Обдумав все это, я решила у них остаться. Мать Нелли повела меня оформлять на работу. Сама тетя Сильва работала на сепараторе. У нас в доме всегда были сливки и вкусный хлеб. Мы с Нелли работали телятницами. Мы сдружились, всегда были вместе, на работе и с работы. Я себя чувствовала, как вторая дочь у тети Сильвы, и сестра у Нелли. В поселке у них на дверях замки не закрывались. В доме была хирургическая чистота. Занавески, скатерти, наволочки были вышиты их руками. В огороде грядки ровные. На окнах красиво размалеванные ставни. О том, что я осталась работать на этом участке, было отправлено письмо в Кустанай, в управление. В хозяйстве у них были и куры, и свиньи, везде был идеальный порядок. Мы справлялись теперь трое, я всегда была вместе с ними. Мужиков в поселение было очень мало. Я однажды спросила, как же справляются в других семьях, не видно мужиков в поселение. А мама Нелли мне ответила: «Так всех забрали туда, где посчитали нужным работать на государство». Я понимала, что она имеет в виду. Кроме того, что они были высланные, здесь на многих находили новое обвинение. В Кустанае был завод, говорили, что делают нить. Но, когда рабочие выходили с завода, выход был как бы из туннеля, который уходил далеко вниз. Выходили оттуда толпы тысяч людей. Только потом я узнала, что завод связан с оборонкой. И возили туда на работу в вагонах заключенных. Наверно там были мужики из поселения.

И брат, и отец Нелли, вероятно, тоже были там. Мне было у них хорошо. Я работала телятницей до тех пор, пока нас с Нелли не забрали работать на уборку урожая. Хлеба было в том году много. Нас послали работать на элеватор. А потом меня уже не отпустили, отправили в тракторную бригаду. Нужно было подготовить поля к посеву озимых. Я была на участке не очень далеко от их поселения. И однажды мне передали, что Нелли выходит замуж и приглашает меня на свадьбу. Я купила ей красивый платок и зеркало и поехала к ним. Было много самодельного пива, несколько бутылей вина. Молодежь веселилась, пели песни и русские, и немецкие. Когда рядом со мной мужики очень громко пели на немецком, мне было не по себе. Со свадьбы Нелли уехала к жениху домой. А я с ее мамой приехала к ним. На другой день мне нужно было добраться в бригаду. Мы сидели с тетей Сильвой, пили чай. И я решила раскрыться Неллиной маме. И вдруг говорю: «Тетя Сильва, вы видели, как за мной ухаживал двоюродный брат Нелли, а я его боюсь». А она мне отвечает: «А он хороший, спокойный, совестливый, и адрес у меня твой попросил, сам постеснялся». Я посмотрела на нее и говорю: «И вы не прочь дать ему мой адрес?» «А что, вы были бы не плохая пара!». «Тетя Сильва, а вы разве не знаете, что я еврейка?» Она вдруг рассмеялась и говорит: «Знаю, с тех пор как тебя на работу оформляли. Но еще раньше догадалась, когда встретили тебя. Мы думали, что ты с зоны, а ты наш разговор поняла!» Я сама удивилась своей наивности. Но уезжая теперь в свою тракторную бригаду, попросила: «Мой адрес не давайте, у меня есть парень, который ждет моего возвращения с целины». Уезжая, я с ними прощалась, как с родными людьми. «Немцы, но не националисты, не такие, как Рая- антисемитка,» – думала я сейчас. И я направилась в ту сторону, где я могла поймать машину. Там сидели еще люди, которым нужно было в мою сторону. Я была в недоумении, обычно в это время проезжал агроном на бортовой машине, и люди уезжали попутно с ним в ту сторону. Я об этом сказала пожилой женщине, которая стояла возле меня, что сегодня агроном, как назло, не показывается. Она вдруг говорит мне: «Вы что же, не слышали, что случилось в его машине?» И она нам рассказала трагедию, которая, как я поняла, случилась с Раей Мироненко. Был праздник, «Красная борода». Большое гулянье. Работали буфеты, и якобы там даже было угощение от конторы объединения зерносовхозов. Люди веселились, был духовой оркестр. Были люди из многих зерносовхозов, праздновали в Боровом. Там присутствовали и с нашего строительного участка. Такой праздник без Раи не обошелся бы... Как я поняла, что это была она – по разрисовке этой женщины, которая нам рассказала. Молодежь выпила, разодралась. Среди них была женщина средних лет, волосы очень светлые, почти желтые, она себя вела так нагло, что легче было успокоить ребят, чем ее! В конце концов эти же ребята уговорили эту женщину и куда-то вместе ушли. Все уже стали собираться по домам. А агроном пошел к своей машине, которая стояла в отдалении под деревом, у самой дороги. Когда он открыл машину, он шарахнулся от нее и побежал к людям, которые еще не ушли домой. Он что-то кричал, и все побежали к машине. Побежал туда и сын этой женщины, которая нам сейчас рассказывала. Вот он ей и обрисовал всю картину. На заднем сиденье этой машины лежала женщина, голая, в чем мать родила. Глаз у нее был выбит, вся побитая... Кто-то ее опознал, назвали ее имя, а агронома стал спрашивать милиционер: «Почему машина была открыта?» Агроном утверждал, что она была закрыта. И он не знает, как ее открыли. Пока вызвали врача, признаков жизни уже не обнаружили. Как бы я не была сердита на Раю, но я не злорадствовала, не предвидела такого страшного конца, думала о том, что у нее где-то мать, которая немало с ней промучилась и растила ее и ее ребенка.

Но что поделать? Жизнь сама очищает от зла наш быт. Но наказана сейчас мать, которую не берегли. Как же Рая, сама мать, не понимала своего счастья? У меня такого счастья не было... Я чувствовала свое одиночество, была обижена таким человеком, который не сберег материнское счастье вдвойне: ни свое, ни матери своей. А у меня боль и обида сиротства сейчас отозвались тоже вдвойне…   

НЕМЕЦ и другие

Я вам рассказывала однажды, как голод заставлял наших детей, послевоенных подранков, воровать хлеб на базаре. Это перешло в привычку у некоторых. И не одну судьбу сломали послевоенные годы детям. После войны многие отцы домой в семью не вернулись. Если же возвращались, то среди них были сплошь и рядом инвалиды, израненные и контуженные. Они были душой изранены войной и не могли семью прокормить, что вдвойне приносило им боль, когда они видели своих детей, для которых они не могли сделать, что было необходимо для нормального существования. Пострадали в то время многие: и те, что были на фронте, и те, что были в тылу, и те. которые были высланы в дальние места севера Казахстана и на шахты. Несправедливо пострадали многие из-за недоверия к этим людям Советской власти. Не говоря уж о самой страшной категории людей, которые вернулись из концлагерей и гетто и также считались виновными в том, что остались живы. Обида выжигала душу, и некоторые старались погасить этот внутренний огонь водкой, которая не утоляла боль, а усиливала. Многие были в отчаянье оттого, что они, совсем больные и инвалиды, считали себя не помощниками, а обузой в семье. И им казалось, что, чтобы не потерять свое достоинство, нужно для своего самоутверждения показать "кто в доме хозяин". Тогда совсем срывались, и тогда в этом доме становилось совсем невыносимо. И в конце концов ребенок, дождавшись родного отца, потом был вынужден убегать из дома, чтобы не видеть пьяного скандала. Таким образом, кроме сирот и детей, к которым отцы не вернулись, прибавлялись те, у которых отцы не справились с ситуацией после военного периода. Голод – не тетка, и, чтобы выжить, все начинали воровать. Была одна дорога в то время – на улицу. И больше всех тогда пострадали дети. Все это повлияло на формирование их личности, их психики. Поверьте, я это не только хорошо знаю, но чувствую до сих пор в свои уже семьдесят с лишним. Потому что я тоже ребенок войны, который возвратился из гетто и прожил в сиротстве. Профессия вора в то время была не нарицательной, была уважаемой. И те, кому это совсем не надо было, даже подделывались. Выдавали себя за блатного, чтобы не посчитали его за фраера. Подражали и те, что жили в достатке, подражали и иной раз до того заиграются, что и срок получали, а затем, возвратившись из мест заключения, уже достойно носили кличку "блатного".

Я хочу вам рассказать об одном товарище моего мужа, которому, по веским жизненным обстоятельствам, пришлось сделаться профессиональным вором. Меня с ним познакомил мой муж. А я, в свою очередь, познакомлю вас с ним и с другими персонажами, с которыми мы были издавна знакомы. Мы как-то гуляли на центральной улице, и мой муж подвел ко мне парня: «Познакомься, это Толик, мой товарищ». Парень был высокого роста, выше моего мужа на целую голову, но уже в плечах, блондин с отливом рыжинки. Глаза глубокие, большие, серые. Аккуратно подстриженные волосы, на лбу – уголком, как было тогда модно. Цвет лица, казалось, тоже рыжеватый, нет, не веснушки у него были, а лицо румяное, очень приятное, цвет, как у зардевшейся от скромности девицы. Одет он был в брюки черного цвета, отглаженные, словно два ножа. Хоть хлеб режь! Рубашка белая. А в черные туфли можно смотреться, как в зеркало. До того они были начищены. Меня поразила его аккуратность. Между тем, муж представил его: «Это Толик, Немец». Зная мое прошлое, о том, что я пострадала во время войны, муж произнес с улыбкой: «Он не враг, а друг, и ты в этом сама убедишься.» Мы еще тогда не понимали, всех немцев мели под одну гребенку. Немец – значит Немец, и этим все сказано! Но Борис поторопился реабилитировать его в моих глазах: «Он, не из тех немцев, от которых, ты пострадала, он сам пострадал, в эту войну». Мы немного пообщались, и Толик на минутку отошел от нас в сторону. Борис успел мне дать комментарии в его отсутствие: «Он, Полина, лучший «щипач», города». Зная мое отношение к тем, которые подделываются под блатных, кому это совсем не нужно, и они не от голода начали воровать, а от «дури», он добавил: «Глядя на него, можно подумать, что у него в жизни все благополучно, побываем у него, все поймешь». Тут подошел к нам Толик и пригласил: «Ну чего стоим? Пойдем ко мне, сейчас ребята придут». Мы вошли к Толику в дом. Малюсенькая комнатка была отделена от коридорчика стеклянной дверью. Коридорчик служил прихожей и кухней. В левом углу комнатушки, за дверью, стояла железная односпальная койка. У той же стены – кушетка, а посередине – круглый стол и четыре табуретки. Табуреты расставлены так, что на них были положены аккуратно обструганные доски. И сесть у стола, впритирку, могли человек десять. В так называемой кухне-коридорчике, куда мы вошли сразу с улицы, стояла тумбочка, на которой возвышалась электроплитка, на ней большой шестилитровый чайник, начищенный до блеска. Все блестело хирургической чистотой, включая постель.

На кровати лежала женщина, на которую поразительно был похож сам Толик. Такие же огромные глаза, казавшиеся еще больше, от того, что они ввалились от тяжелой болезни, которой страдала Толина мать. В течение всего периода общения с Толиком, я никогда не замечала, чтоб Толина мама была не в постели. Она или лежала, или сидела с высоко поднятой подушкой. В беседах она принимала живое участие, причем в качестве главного рассказчика. Мы от нее узнавали очень многое. Удивительно, сколько знала эта женщина! Ее рассказы о литературе, истории, географии и искусстве, были изумительно интересны. Незаметно проходило время у ее постели, пока мы слушали ее. Она протягивала руку к этажерке с книгами, которая занимала большее место в их маленьком жилище, доставала книгу и говорила: «Здесь есть иллюстрация к моему рассказу, вы посмотрите, а я отдохну. Она некоторое время лежала и слушала наши разговоры. Но, если наша тема касалась политики, и кто-нибудь выражал негативные взгляды, она просила замолчать. «Эти разговоры я прошу здесь не продолжать», – говорила она. Как я узнала позже, Толик с отцом и матерью были высланы в Казахстан, как и все немцы Поволжья. Вскоре отец Толика умер от болезни. И мать осталась с совсем маленьким сыном на руках. Работала она очень тяжело: и на свиноферме, и дояркой. Строила конюшни, месила глину босыми ногами до поздней осени, как и все женщины, которые были так же высланы. Они считались врагами народа, как к ним относились местные жители – с презрением, а начальство с большой жестокостью. Мать Толика тяжело заболела и пролежала в больнице чуть ли не полгода. Вышла оттуда инвалидом.

Когда она возвратилась домой – Толика она дома не застала. Оставшись беспризорным, Толик ушел из дома в поисках пищи. Он добрался до большой станции железной дороги в городе Кустанае, где встретил таких же ребят, как он, которые промышляли, доставая себе на пропитание воровством. В то время все железные дороги были заполнены голодными детьми. Тетя Лиза, Толина мама, нашла Толика около вокзала, под досками, из которых ребята соорудили себе жилье. Когда она стала звать домой сына, он сказал, что не пойдет домой без приятеля, Гены, с которым он теперь сдружился. И тетя Лиза уговорила его друга пойти к ним жить вместе с Толиком. Тетя Лиза, несмотря на то что не была еще настолько крепка здоровьем, чтобы содержать двоих детей, стала воспитывать двоих. Прикладывала все усилия, чтоб создать нормальные условия для мальчиков, учила их. В прошлом, «в той жизни», она была учителем русского языка и литературы, очень интеллигентный человек. А сейчас она стала шить, вышивать, вязать, делала очень красивые вещи на заказ и продажу. Они постепенно обжились, и ее мальчики были не голодные и всегда ухоженные. Внезапно осенью заболел Гена. Тетя Лиза делала все возможное, чтоб его вылечить. Но болезнь оказалась очень серьезной, и все те лекарства, которые ему выписывали доктора, не давали никакого результата, не помогали ему и травы, которыми поила его тетя Лиза. У него было двустороннее крупозное воспаление легких. Это было сразу после войны. Был дефицит лекарств, да и вообще еще не было эффективных лекарств, типа антибиотиков, но, если они даже были, то они не могли попасть в те отдаленные места, где находились высланные враги народа. И приятель Толика, за жизнь которого боролась тетя Лиза, умер. Эта утрата для Толика и его мамы, была тяжелой. Тетя Лиза почернела от горя.

Но этим несчастье не кончилось! Тетю Лизу обвинили в том, что она мальчика отравила, напоив его ядовитым растением. Оправдаться в этом обвинении ей было трудно, потому что она его действительно лечила травами. Поила она мальчика теми травами, которые знала и в которых она была уверена, но ее не слышали. Не верили, потому что она считалась врагом народа. Как же иначе? Только вред она могла принести этому ребенку, так ей предъявили на суде. И вместо того, чтобы поверить, что она его спасала, дали срок. Когда мать Толика посадили, он совсем потерялся...

Свободной птицей или «голодной птицей» из дома улетел он, и теперь стал воровать, чтобы выжить. И оказался в этом деле очень способным, усвоил все навыки профессионального вора-карманника, так называемого щипача. Его талант профессионального вора его кормил и сейчас кормит. Так мне комментировал мой муж, и он на этом своем «ремесле» мать содержит и лечит. Тогда, когда мать освободилась, он встретил ее из зоны совсем больную и увез ее в наш город, Черновцы. Он нашел здесь недостроенную или разрушенную войной халупу (домик). Там было три стены и чудом уцелевшая крыша. Толик достроил это сооружение при помощи друзей. Получилась маленькая, но уютная квартирка, которая теперь считается воровским притоном. Если кому-то крайне необходимо перекантоваться или на время скрыться, ставилась раскладушка тут же, возле кушетки, где спал Толик. У матери Толика была мизерная пенсия по инвалидности. И средства на пропитание и лекарства ему приходилось доставать только при помощи своего «ремесла». Сфера работы в нашем городе была весьма достаточна. В городе жили люди, не страдающие от голода, как многие в то время.

Это были офицеры, вернувшиеся с трофеями, крупные спекулянты, профессора и адвокаты, чиновники, которые брали взятки. Остальная категория населения перебивалась с воды на хлеб. Евреи, которые являлись хорошими мастерами своего дела, также «поднялись». Вокруг этого города были села, из сел приезжали на скотный базар. В городе – два театра, Украинский и Еврейский, филармония, дом Офицеров, много кинотеатров, парков, стадион. Трамваи ходили, и для данной профессии Толика, поле деятельности было весьма удобно. Толик воровал и не попадался. Но, если по его осторожности, он оказывался иногда «пустой», то ребята его всегда выручали. Никогда не оставляли его без денег. Они понимали его положение и знали, что этот дом, притон, их всегда примет в неурочный час и выручит, будет и кусок хлеба, и крыша над головой. Очень часто у него в доме собирались пообщаться, поделиться чем-нибудь ребята своей воровской компании. При матери Толика я никогда не слышала ни матерщины, ни «фени», весь блатной лексикон оставался за порогом их дома. Мне мой муж, Борис, говорил, что мать Толика не знает о его деятельности, думает, что он работает на заводе. Когда Толик встретил мать с зоны, он ей сказал: «Жилье я достроил, работаю на заводе».

Но в пословице говорится: «Сколько веревочка не вьется, а конец ей будет!» И однажды Толик со своим напарником Лешкой попались. Лешка, зная положение Толика, взял все на себя, Толика отмазал. В то время у воров была большая солидарность, круговая порука. Но у Лешки тоже было не все гладко. Его подругу, которая ему родила дочь, посадили за ту же деятельность. Ею была похищена небольшая сумма. Кроме того, она считалась матерью-одиночкой. И получила срок очень маленький, сидела где-то в нашем районе. Леша, как вор в законе, жениться не имел права, он государственных законов не признавал. А дочери его было всего четыре года. И сейчас, когда Лешка получил срок, девочка осталась беспризорной. И ее к себе забрал Толик. Она ему «связала руки.» И условий у него для ребенка не было: в доме больная мать. И мы решили забрать ее к нам. Мы жили за городом, у нас был большой сад, мы подумали, что девочке будет у нас хорошо. Борис уговорил свою мать присмотреть за ней, сказав, что мать девочки лежит в больнице. Свекровь моя часто ворчала: «Хоть бы мне внучку родили, одни мужики». Ей очень хотелось девочку. И теперь она этой девочке была рада. Лешка очень любил свою дочь, гордился ею. Она была нежная, беленькая, как ангелочек. Мать Бориса сразу ее полюбила, «Девочка, это не то, что беспутные мужики»! Мать Бориса очень переживала, что ее сын до восемнадцати лет умудрился ноги потерять и стать инвалидом, и жалела его, и маленькая девочка, как бы успокоила мать Бориса. Но дочь – Леши. Через три месяца приехала мать этой девочки, и забрала ее. К Толику заходил парень таксист, еврей, кличка у него была Уксус. Его услугами пользовалась вся честная компания. И мы, живя за городом, прибегали часто к его услугам. Он не был жадный, часто денег у нас вообще не брал, а если брал, то совсем не большую сумму. Понимал, что, если трамваи не ходят, то Борису домой не добраться. Кличку, «Уксус» он получил из-за своей поговорки. Когда ему что-нибудь очень нравилось, он говорил: «О, это, ништяк, уксус»! Или ему в этом его мать помогла. Дело в том, что она постоянно продавала на базаре моченые яблоки, они были настолько ядреные и вкусные. Ни у кого таких вкусных не было, не получались. Я сама брала у нее рецепт. Но моя свекровь пробовала заквасить по ее рецепту, они тоже такие не получились. Я думаю, что баба Маня свой секрет до конца не выдавала. Это был ее «ГЕШЕФТ» (бизнес). И она боялась конкуренции. А ее яблоки моченые по всему городу славились. А она всегда рекламировала: кислые, как уксус, и за язык щиплет. Вот может слово «уксус» к ее сыну с детства и привязалось. И весь город называл этого таксиста не по имени, а Уксус. Кстати, я сейчас не помню или не знала его имени, а знала его только так, как называли его все – Уксус. Его мать, тетя Маня, торговала не только яблоками, она не брезговала торговать и ворованными вещами, но не на базаре. Боже сохрани! Она знала, кому, что, когда и где предложить. Одним словом, как вы поняли, эта семья, дружила с блататой. У них было все продумано. И уличить в чем-нибудь было нелегко. Уксус был парнем с юмором, никогда не унывающим, все свежие анекдоты были у него. Я его не помню без улыбки на лице. Но сейчас к нам явился Уксус почти в двенадцать часов ночи. Лицо у него было серьезное, явно он был чем –то расстроен. Мы его как таксиста сейчас не вызывали, а он нам заявил, что он приехал за нами. Приехал, потому что у Толика умерла мама. «Нельзя Толика одного оставлять, побудем с ним немного, потом я вас домой отвезу». После похорон матери Толика мы собрались у него помянуть и очень долго засиделись. Трамвай уже не ходил. А Уксус обещал заехать за нами. Он был человеком слова. Я не помню такого, чтоб он пообещал и опоздал или подвел. А тут после обещанного времени прошло больше часа, а Уксус не приезжал. Это на него не похоже! Телефона в этом доме, конечно, не было. А мобильных телефонов еще тогда не было. И посидев еще некоторое время, мы вышли и с трудом поймали частника, чтоб уехать домой. Не доезжая до поворота в наш район, мы увидели машину с милицейской сигнальной лампочкой. Дорога была перегорожена. Выйдя из машины, мы увидели машину Уксуса, которая врезалась в электрический столб! При каких обстоятельствах это случилось? Нам не удалось узнать, узнали мы только, что и он, и девушка, которая ехала с Уксусом, оба погибли. Через три дня после смерти матери Толика погиб Уксус. Он был единственным сыном у тети Мани. И мы все проводили его в последний путь, отдав ему должное, и не оставили мать одинокой в своем горе.

Нужно вам сказать, что в то время у блатных не замечалось антисемитизма. Не знаю, как сейчас. А тогда могла быть только кличка: Грузин, Цыган, Немец. Этим не подчеркивалась национальность, а просто блатное погоняло, безобидное. Как и в данном случае, Толика называли Немец. В тот год, не поверите! Нам предстояло схоронить в очень короткое время четверых добрых знакомых и друзей. Тяжело мне об этом рассказывать. Но в память о них я пишу этот рассказ, я никогда своих друзей и добрых знакомых не забываю. Мне дороги люди, которые жили в эти тяжелые времена. У каждого из них жизнь была довольно непростая. Ко мне внезапно, без предупреждения, поздно вечером приехала моя детдомовская подруга, Женя, с которой мы не только в детдоме воспитывались, но и ремесленное училище вместе кончили. Правда я закончила училище по специальности швея. А она – счетовод сельского хозяйства, Женя, не имея опыта в работе, подписывала документы, которые ей подсовывал директор совхоза. Всегда говорил ей, чтоб она полагалась на его честность. И ее доверие обернулось тем, что однажды ее посадили за решетку по статье «за халатность». Недолго она отбывала срок. Вскоре разобрались в том, что она не с целью наживы была замешана в этом деле, а ее использовали. Она была оправдана. Но потеряла работу и право работать на материально ответственной работе. И вот сейчас она появилась у меня на пороге; я вглядывалась в свою подругу, с трудом узнала ее, настолько она изменилась за короткое время. Худющая, глаза ввалились, уставшая, еле стояла на ногах, а идти, кроме, как ко мне, ей было некуда. Я жила в то время у своей свекрови, на птичьих правах. Но когда в таком состоянии в такой поздний час явилась ко мне моя детдомовская подруга, я не могла отказать ей в крыше. Мы не считали себя по отношению друг к другу подругами, это были более близкие отношения – братские. И сейчас не поделиться кровом и куском хлеба я не могла. А положить ее спать было негде. нам пришлось улечься втроем: муж, я и моя подруга. Я и не подумала ни у кого спрашивать согласия. Если бы я получила отрицательный ответ, то ушла бы с ней. Она так и осталась у меня. Мы купили раскладушку, и она осталась у меня. Устроилась моя подруга Женя лоточницей и пока проживала у меня. Однажды она пришла с работы с провожатым. Это был наш старый знакомый, Шурик, Александр Павлов, сын нашей детдомовской поварихи, тети Наташи. Шурик со своей сестренкой все время находились в детдоме, когда мы были там после войны. Пока из мать находилась на работе. они играли вместе с нами, детдомовскими. Но Любку, его сестренку, тогда не видно и не слышно было. А Шурик был рева. Постоянно во всех углах слышен был его рев. Рот у него был большой, и чуть что – растянет его во всю ширину и орет. Мы его прозвали "Лягушонок". Отец у Лягушонка с Любашкой был инвалидом и ходил он на одной деревянной ноге. Появляясь перед своей женой, тетей Наташей, он начинал у нее требовать деньги на пропой. Кричал, матерился, кидался драться. Тетя Наташа обращалась к нашим сотрудникам, чтобы занять деньги, отдать ему, лишь бы он не шумел. Если же в это время приходила наша директриса детдома, она грозилась, что сейчас будет здесь милиция. И быстро расправлялась с ним. Когда Любаша с Шуриком подросли, они мать жалели, отца стыдились. Но в основном, несмотря на то что дома у тети Наташи было не все благополучно, выросли дети и стали неплохими людьми. Шурик работал шофером, а Любаша работала в кинотеатре, мать уважали, старались ей во всем помочь. Жили они неподалеку от нас. И заходили очень часто. Теперь у моей Жени с Шуриком вообще завязалась большая дружба, вскоре мы заметили, что они друг без друга скучают и спросили у них, серьезно ли все у них. И получили ответ, что они скоро поженятся. Мы были очень рады – с детства знакомы! Можно сказать, в одном доме выросли.

Сейчас мы с мужем ехали на трамвае домой и вдруг ощутили резкий толчок. Водитель резко затормозил. Пассажиры стали ругаться с водителем, мол, что за дела? Люди себе шишки набьют. Но водитель ничего не ответил и выскочил из вагона. А мы стали смотреть в окно, что же случилось. Перед нами открылась такая картина: машина-полуторка заехала на трамвайную линию одним колесом. Рядом на дороге лежала мертвая девочка, лет шести. И не успели мы это рассмотреть, как из машины выскочил наш Саша, Лягушонок, и бросился бежать по направлению к девочке. Не добежал двух шагов – его остановил удар топором по голове. И он упал сразу замертво. Это отец девочки, он возле самой калитки у себя во дворе рубил дрова и видел, как машина наехала на девочку. Девочка перебегала дорогу машине, в которой за рулем находился Саша. Но свернуть Саше некуда было: в это мгновенье появился на рельсах трамвай. Люди, которые стояли в это время на остановке, все видели, но отец девочки в шоке убил Сашу... Он видел только то, что Саша наехал машиной на девочку. А как проскочил трамвай, и шоферу некуда было свернуть, этого он не заметил. Мы вышли из вагона, люди на остановке, ожидавшие трамвая, все в один голос утверждали, что шофер не виноват. Но это было непоправимо! Саша был мертв, рядом со своей жертвой. Получилась жуткая картина, как в страшном кино, весь город об этом говорил, жалели и девочку, и Сашу, безвинно погибшего. Милиция забрала отца девочки, который еще был в шоке. Он не соображал, что он натворил, увидев погибшую дочь. Приехала другая машина, погрузили и увезли трупы. Мы стали невольными свидетелями этой страшной картины, хорошо, что с нами в эти минуты не было Жени... Но как теперь ей об этом сообщить? Совсем рядом, по пути к нам, был дом Саши, но мы не осмелились туда войти, не смогли сообщить матери Саши эту страшную весть. С нами, можно сказать, тоже был шок, это произошло почти у нас на глазах. Когда мы вышли из вагона трамвая, девочка и Саша еще лежали здесь. Женя пришла с работы очень поздно. Утром мы собрались идти к тете Наташе, ей, конечно давно уже сообщили о несчастье, но мы не могли не пойти к ней в такую минуту. И нам пришлось обо всем рассказать Жене. Я в жизни никогда не видела, чтоб на глазах, в одно мгновенье, так могло поменяться лицо у человека от внезапного горя, как поменялось сейчас у Жени. Она вдруг чуть ли не на десять лет старше стала. И страшно то, что она не могла плакать, настолько ее сковало горе. Я за нее испугалась, я знала с детства, что, когда ей даже очень обидно, она не плакала. Как она могла свое горе внутри переживать? До сих пор не понимаю. Когда мы пришли к тете Наташе, оказалось, что ей уже давно сообщили о случившемся, но, чему мы крайне удивились, узнали, что только месяц тому, оказывается, тетя Наташа схоронила своего мужа-инвалида. Он, когда мы еще были в детдоме, приходил к тете Наташе деньги требовать на пропой, на обратном пути к дому его, пьяного, сбила машина. После этой травмы позвоночника его парализовало, и он все это время лежал дома. И вот, месяц тому, он умер. Больно частые похороны выпали на долю тете Наташе. Мы, конечно, чем могли, помогли ей. Времена были очень тяжкие, но того, кого било горе, тому было еще тяжелей. После похорон Саши Женя сказала, что уедет в другой конец города. Она не сможет проходить мимо их дома и не сможет жить в этом районе. Мне не хотелось ее отпускать от себя в таком состоянии. Но не думаю, что у нас ей был сахар. Своего угла, у нее не было, раскладушка ставилась на ночь посреди нашей комнаты, а на день она убиралась. И потом, Женя говорила, что если каждый день будет проходить по этому месту, проезжать на этом трамвае, то попадет в психиатрическую больницу. Она и так невинно пострадала ни за что, побывав в заключении, а теперь подвенечное платье ей пришлось сменить на траурное. Ее можно понять и посочувствовать. Я переживала за нее, больше было некому ее понять, я была ее единственным близким человеком. Город у нас немаленький, областной, Женя устроилась на другом конце города. Она нашла комнату и работала в заводском буфете, правда, работа у нее, была посменная, и ей приходилось работать и ночью. Мужики засиживались, пили пиво, а иногда и сто грамм, тогда это позволялось. Один из рабочих этого завода был завсегдатаем, постоянно засиживался подолгу в буфете. Однажды пришла его жена, она налетела на Женю и стала ее избивать, обвиняя ее в том, что она приваживает мужа здесь пить. Когда Женя устраивалась на работу, ее предупредили, что у этого мужика жена лечится в психиатрической больнице и она часто скандалит с буфетчиками.

Но что могла сделать против этого Женя? После побоев этой женщины у Жени произошло обострение, сердце у нее было больное с детства. Теперь после всего пережитого, оно не выдержало. Женя умерла через двадцать дней после смерти Саши. Ну, что вы теперь мне скажете? Индийское кино? Я даже не хотела вспоминать этот страшный период времени, когда один за одним уходили наши хорошие знакомые и друзья. Словно это страшная эпидемия, которая косила на глазах людей. На душе после похорон Жени было неимоверно тяжело, и была неустроенность, с которой мы должны были что-то делать. И мы решили уехать на север, где быстрей получим жилье, мне здесь никто ничем в этом помочь не мог, детдом квартиру не дал. А сестра, из-за того, что у нее не было жилья, вообще пошла замуж «с закрытыми глазами», только бы иметь свой угол. И я считаю, что она была несчастной всю оставшуюся жизнь. Когда мы уезжали, нас провожали некоторые знакомые и старые друзья. Больше всего я сожалела, что остается одинокий Толик. Он всю свою заботу вкладывал во внимание к матери, и теперь рана была свежа, и он мне показался совсем одиноким. Я ему предложила: «Толик, поехали с нами или, когда устроимся, приедешь?» Я подумала о том, что он теперь не обременен больной матерью, и при перемене места жительства, тем более в Сибири, работы навалом, он бросит свое старое ремесло, которое я совсем не приветствовала. Он может жизнь начать заново. Но Толик ответил: «Не могу, мама здесь, да и вообще»... Он говорил о ней, как о живой, не сказал «могила здесь», а «мама». Я поняла, что боль его слишком свежа, и нет у него никого на всем белом свете, а будет ли у него в доме настолько порядочно, спокойно и интеллигентно, как при маме? Я в этом сомневалась, я маму Толика запомнила именно такой. Выстраданная душа, которая сумела сохранить в себе столько порядочности, и возле нее человек не мог вести себя иначе, не подражая ей. Я всегда уезжала с болью со своей Родины. Уезжала я сейчас уже четвертый раз с того места, где мать моя меня молоком вскормила. Почему-то меня родная земля отторгала. Прошлую жизнь иногда вспоминаю, как страшный сон. А свое ранее детство, как божий рай. И хочу, чтоб мне снился отчий дом и тот край, где я впервые сказала слово «мама»...

КАК ВЫПРОСИТЬ ЛУЧШУЮ ДОЛЮ?

Уже так видать мне было на роду написано, что приходилось быть в вечном поиске жилья, и устройства, и средств к существованию. Может, это просто сиротская доля?

Вот и сейчас. То ли ищу, где и как прожить, то ли хочу убежать от себя самой?! С моим замужеством я вообще очутилась в заколдованном круге. Между собой сын с матерью не ладили. Надоело все! И застучали колеса вагона... Тук, тук, тук, тук...

Застучали по серым рельсам, видевшим так много и уходящим так далеко в дальнюю даль, аж в Сибирь. Мы проезжаем древнюю тайгу. Загадочная она, перед нами невиданный раньше сказочный край, притягивающий к себе своей бесхитростной откровенностью, который встречал нас без всякой утайки. Приходи и живи! Видишь, ничего не прячу. Все что есть, отдам без остатка! А мы ехали и удивлялись этой древней красоте вот уже седьмые сутки! Наша дочь, Наталочка, совсем недавно отлучена от груди. Что можно взять в дорогу из еды на целую неделю? Курица уже испортилась, яйца протухли. Сгущенка, которую мы бережем для дочери, уже кончается. Картошку, которую выносили женщины к поезду, не всегда удавалось купить. Муж, на двух протезах, а я боюсь оставить ребенка. Едем с надеждой устроиться стабильно, получить квартиру, как прослышали, что на великих стройках можно это осуществить. У нас на Украине нужно двадцать пять лет ждать жилья. Тайга приветствует нас, прибегая навстречу окнам вагона. Кондовый лес, раскидистые сосны, румяные стволы лиственниц и скромные березки, которые кланяются, словно приветствуют нас: «Здравствуйте дорогие! Мы принимаем вас!»

Я удивлялась нескончаемому лесу и тем деревьям, которые лежали тут же срубленные, поваленные, недалеко от железной дороги. «Почему так все валяется?»- спрашивала я у мужа. А он, смеясь, спросил: «Ты куда приехала, в тайгу? Тебе здесь дров хватит! Это тебе не Украина!» Дочь наша разболелась, расстроился желудок. Очевидно, прорезались зубки. Пеленки кончились, я заполаскивала, сушила тут, в вагоне, как могла. В конце концов, вместо пеленок, стала подкладывать, и заворачивать ребенка в рубашки мужа и в свои платья. В этом долгом пути, в течение целой недели, я узнала многое о Сибири. Заработать там, оказывается, всегда можно, и работа там всегда есть. Но с продуктами неважно. В основном, дефицит овощей и фруктов. Зато тайга многое возмещает дарами своими. А главное, Сибиряки – народ простой, не завистливый и не хитрый. «Поработаете в Сибири, – говорили нам люди в вагоне, возвращавшиеся из отпуска снова в Сибирь, – устроитесь, квартиру получите. Северные надбавки платят. Чем больше лет работаешь, тем больше северных получаешь. Потом и не захотите из Сибири уезжать!» Мы слушали, и у нас развеялось сожаление о том, что мы бросили родные места, устали, с маленьким ребенком мотаемся. Но вот, наконец, мы приехали в тот леспромхоз, где проживали наши бывшие соседи из Черновцов. Точного адреса мы не знали, но были уверены, что мы их найдем. Стали спрашивать, где живет здесь портной Сергей. Хорошо, что он оказался в этом поселке единственным. А то мы поехали наобум, без точного адреса. Поселок, в который мы приехали, леспромхоз, находился внутри сплошной тайги. Вокруг тайга, и только с одной стороны полустанок железной дороги. На полустанке нас встретила приветливо дежурная, круглая, как колобок, маленькая женщина. Она была улыбчивая, благожелательная, молодая, в красном берете вместо железнодорожной фуражки и сапожках. Она издали буквально была похожа на колобок, сама круглая, росточком маленькая. Когда мы спросили, где можно найти в их леспромхозе портного Сергея, она нам тут же нашла провожатого, который привел нас к засыпному дому из горбыля, бывшей проходной лагеря. Мы появились внезапно перед глазами когда-то бывших соседей из Черновцов, и у них глаза увеличились от удивления. Мы ни письма, ни телеграммы не посылали, не сообщили о нашем прибытии. Мы только знали из их письма, что живут они в братском леспромхозе, что здесь много работы, и есть возможность в будущем получить квартиру, не через двадцать лет, как в Черновцах, а через пару лет. И Сергей с Соней в письме своим родственникам об этом писали и передавали нам привет. Я тогда решила, раз есть работа, значит не пропадем, и квартиру со временем получим. Но теперь мы появились перед ними неожиданно, как снег на голову. В Сибири снег на голову это естественное явление... И они совсем не расстроились, что мы внезапно появились. Тут же, в проходной коридорчика засыпного домика, где жили Соняс Сергеем, мы поставили железную кровать, получив ее со склада. На складе были и койки, и матрасы, и одеяла. Это была бывшая проходная зоны. На следующий день, я уже вышла на работу в швейную мастерскую, где работал Сергей. Борис, просидев целый день с годовалой дочерью, почувствовал себя некомфортно. Он привык быть свободным человеком. Теперь он заявил, что дома с ребенком сидеть он не будет, это не мужское дело. Но у нас пока выхода не было. Рабочего места для ремонта часов у Бориса не было, нужно было построить деревянную будку, теплую, чтоб возможно было в ней работать зимой. Да и ставить такую мастерскую нужно всегда в бойком месте, где движение народа. Сейчас нужно было оборудовать жилье. Купили все необходимое: тарелки, ложки, кастрюлю. Все прилаживали на полках из дощечек. Все пристраивали из досок и фанеры, старых ящиков – и стол, и скамейки. Жить начинали, как и те люди, которые сейчас возвращались из зоны на поселение. В нашем новом леспромхозе открыли столярную мастерскую, куда пошел работать сразу Борис, чтоб построить часовую будку. В этой столярке работало два инвалида. Один без двух ног, и один без одной ноги. И эту столярную мастерскую назвали «Столярка одна нога». До нас в этих местах уже жили люди, условно освобожденные. Сейчас, в связи со строительством Братской ГЭС, людей стало прибывать все больше и больше. Приезжали люди со всего Союза, и такие, как мы, в надежде устроиться в новых местах. Но если нет поддержки, то ее нет нигде. Значит нужно выживать, как можешь. И очень трудно выжить, когда в одном возу лебедь, рак да щука. В бутылку заглядывать никто не стыдился, и те, что много зарабатывали, и те, которым по какой –то причине заработать было трудно. Пили от холода, пили от скуки, пили от несправедливости, те, которые тянули срок, сами не зная за что, – по пятьдесят восьмой... Пили, подражая друг другу, по привычке. Пили не думая, что мешает это не только им, а в первую очередь семье. Ну, а если ты сирота, и попал в такие обстоятельства, то можешь биться головой об стенку, все зависит от тебя, как ты ухитришься: стенку головой разбить или голову себе об стенку разбить... Доля твоя такая, жизнь ты должен любить и к ней лицом поворачиваться, иначе она к тебе спиной повернется!.. Я сейчас билась, как рыба об лед, ребенок часто болел. Болел и от того, что не было нормального питания, и ненормальные жилищные условия. Ребенок болел постоянно, и диатез буквально мою малышку съедал. А когда она начала ходить, то на улицу выпускать было страшно. Мошка объедала ушки, и она ходила с опухшими ушами и опухшими глазками. Я буквально замирала, глядя на нее. Работать – руки связаны, а на что жить? Как выйти из этого положения? Возле нас жили девушки, которые работали десятниками в лесу, работали в летнее время часто и ночами.

В Сибири летом ночи очень коротки. Девушки меня часто выручали тем, что возились с моей дочерью, когда днем бывали дома. Няньчили ее, она была забавная, красивая и умненькая. То время, что девочки возились с моей дочерью, я могла работать. Бывали времена, что дочь находилась со мной на работе. Так мы врастали в наши условия жизни, выживали со всеми наравне. И с теми, что из зоны, и с теми, которые появились здесь, как и мы – просто устроить жизнь. Но от того, что я не могла дать ребенку ни элементарного питания, ни свежего молока, ни соков, что могла бы дать на Украине, меня мучила совесть, что я уехала оттуда. Однако, вспоминая, как мне приходилось жить меж двух огней, я думала, что все равно не выдержала бы. И в том, что я уехала, я выиграла. Но если, не дай Бог, что-нибудь случится с моим ребенком… Я себе этого никогда не прощу! Это оказалось бы сильно большой ценой за мое спокойствие. Но со своим импульсивным характером бывшего подранка, я сделала то, что сделала, нет поворота в обратном направлении!

Первое: поспешила спасать пострадавшего друга.

Второе: это замужество, я хорошо знала о том, что в этом доме в рюмке себе не отказывают, но поселилась в этом жилище. Результат получился такой, как мне предсказала моя сестра, но я ее не послушала.

И третье: я связала все это крепким узлом, родив дочь. Я хотела, чтоб возле меня было родное, живое создание. Это заменило мне все, подарив мне радость материнства. Давало мне силы выжить. Я стала матерью-добытчиком. Сохраняла, как могла семью и отца моего ребенка. Мне очень хотелось, чтоб у моего ребенка, в отличие от меня, были родители. Но, на старости лет, а возможно даже раньше, я поняла, что совершила много ошибок. А пока все шло своим чередом. Приехав в Сибирь, я все анализировала, задавала себе вопрос: должна ли я была бросить тот кусочек земли, где мать меня молоком вскормила? И отвечала себе: «Да, я должна была убежать от двух огней»… Я тогда сказала мужу: «Я уезжаю самостоятельно, не хочешь, оставайся! Я к тебе претензий не имею!» Я очень надеялась на будущее. Но подспудно чувствовала, шевелился у меня червячок недоверия. Но любовь еще была. Она еще горела, хоть уже не ярким пламенем, но не затухала…Я надеялась, что мы будем втроем с ребенком, и все будет хорошо, не столько надеялась, как очень этого хотела.

Через некоторое время, я поняла, что моя надежда дала большую трещину. А при всем том, что я рисковала и надеялась, страдала моя дочь. Здесь Сибирь, даже картошку, чтоб она была не мороженая, достать было невозможно в зимнее время. В магазинах на всех полках был один и тот же ассортимент: китайская тушенка, где в банке одна четвертая мяса, остальное – жир, продавали хлеб, постное масло, соль, макароны, чай. С перебоями, если успеешь захватить. Раскупали чай очень быстро, на чифирь люди с зоны закупали чай в большом количестве. Мы очутились лицом к лицу с суровым климатом, совершенно не готовые к продолжительным морозам зимой. Здесь нужно хорошее здоровье, теплая одежда, теплое жилье и заготовка продуктов на зиму. У нас этого всего не было. Даже такое подспорье, как огород с картошкой, и того не было. С тайгой мы тоже еще не познакомились: ни грибов, ни ягод на зиму не заготовили. Рыбачить еще не рыбачили. А об охоте, тем более, мы были без понятия. А истинный Сибиряк на зиму все заготовит и все у природы возьмет, и картошка у него в огороде имеется. И хранить зимой у него есть где. И из леса дары не упустит вовремя взять, да и рыбу на зиму всякую заготовит. Мы прибыли, смешные, как на курорт приехали. Без доброй зимней одежды... Но на нашей медали были две стороны, на одной – наши невзгоды, на другой – молодость, которая ничего не боялась. Ну, не мытьем, так катаньем, как-то зиму перезимовали. И вдруг нежданно-негаданно, но очень кстати, к нам приехал Бориса отчим. Как работник авиации он воспользовался бесплатным билетом и прилетел за внучкой, нашей маленькой дочерью. Хотя он был ей неродной, но безумно любил нашу девочку. Мы еще жили в этом засыпном домике, бывшей проходной лагеря. Стены в этом доме были из горбыля, внутри засыпаны опилки. Зимой топить нужно было без конца, уже давно мыши свой порядок внутри стен навели, и теперь продувало со всех щелей. Грызуны на зиму убегали в подпол, в доме на полу замерзало ведро с водой. Только воду принесу с вечера, поставлю на пол, на утро нужно лед пробивать, чтоб воды зачерпнуть в кружку. Правда, эта ледяная водица, кое-кому очень хорошо годилась с похмелья. А вот картошку в мороз до дома донести, чтоб морозом не прихватило, я не успевала, на ходу прихватывало. Овощей не было – ни лука, ни чеснока. Опять же, местные жители летом заготовляли черемшу, которая отлично чеснок заменяла. А мы даже и этого не знали. Ничего мы в первый год в Сибири в тайге не нашли для выживания, ничем не выручила она нас, мы ее не знали, мы как два глупых, облезлых птенца встретились с сибирской зимой. Мы тогда хорошо поняли пословицу «Не суйся в воду, не зная броду.» Правда, в чем мы убедились, вопреки этому, сибиряки народ такой, что погибнуть возле себя никогда никому не дадут, придут на помощь.

Так мы эту первую зиму выжили. И когда приехал отчим моего Бориса, мне очень не хотелось отпускать дочь с ним на Украину. Однако, подумав о том, что предстоит снова такая тяжелая зима, где нет никаких условий для ребенка, я уговорила себя не быть эгоисткой. Я боялась за жизнь своего ребенка. Но боялась и того, что там, на Украине, бабушка однажды может не досмотреть ее. Я сказала об этом свекру. Он меня успокоил, сказал, что, когда он за внучкой улетал, бабушка слово дала, что будет все в порядке. Когда мы сидели на аэродроме, и поднялся вертолет, в котором улетела моя дочь, со мной случилась истерика. Мне казалось, что свет померк! И тогда мой муж проявил ко мне столько нежности, которой я от него раньше никогда не чувствовала. Я такие слова услышала, которых больше, пожалуй, не слышала много лет. Он уверил меня, что все будет хорошо с нашей дочерью. И ромашки кивали на поле аэродрома нам в подтверждение его слов, и сейчас казалось, что эту пустоту в моей душе заполнить может только он, отец моего ребенка, которому тоже очень плохо, но он нашел слова меня успокоить... В подтвержденье сказанных слов Бориса целое поле ромашек успокаивающе кивало нам полузакрытыми лепестками от оседающего солнца. Ромашки, ромашки, от вашей душевной ласки у меня вскоре должен был родиться сынок, которого я затем назвала Василек. Но осенью мой свекор умер. И мы получили телеграмму от свекрови о том, что нужно забрать дочь. Потому что свекрови нужно выйти на работу. У нее на иждивении был брат Бориса, Алексей, еще подросток. Я поехала на Украину за дочерью. Деньги пришлось на дорогу занимать. Борис, наконец, выстроил себе часовую будку, но поработать в ней не успел, лег в больницу с воспалением культей ног. А между тем, красавица Ангара щедро отдавала воды свои на затопление сибирской земли, прилегающей к будущей Братской ГЭС. И поплыли бревна срубленного, но не вывезенного леса, дома и гробы с не перезахороненных, размытых кладбищ. Теперь их вылавливали в воде и везли хоронить. Дабы предать покойников матушке земле. Но почему же было не сделать это заранее? А дать людям после своей смерти еще и утонуть?

Вопрос оказался сложным. Возможно, не было рассчитано, что хлынет Ангара во все закоулки, прошено и непрошено. Образовывалось Братское водохранилище, которое мы затем назвали Братским морем. Теперь вода подходила к домам, где еще жили люди. Подходила вода и к нашему поселку. Затопит, и жить будет негде. Я заторопилась занять пустующую избу в Верхнем поселке, пока не затопленном. Но у меня начались родовые схватки. И я переехать сейчас не могла. Изба была теплая: комната, кухня с большой русской печью. Прежде там жил механик бензопил. Контора леспромхоза раньше находилась в нынче затопленном поселке. Поэтому всех работников перевели туда, где было центральное управление леспромхоза, в Тарму. А поселок, куда я сейчас должна была переехать, был под вопросом, подойдет туда вода или нет.

Но мне некуда было деваться. Как раз в это неподходящее время подошел мой срок рожать. Дочь я оставила в семье наших земляков из Черновцов, когда в роддом уезжала. Кареты скорой помощи тогда там и в помине не было. Хорошо, что лесовоз нашелся, не загруженный лесом, на котором меня рожать повезли. Во время затопления все больницы сносили. Меня на лесовозе, со схватками, всю ночь возили. Куда ни приедем, всюду больницы были в зоне затопления. И только утром подвезли к больнице, где нашлось место в коридоре. Но меня намучили, растрясли, и я очень устала, поэтому мы только порог переступили, как я уснула и, почти сонная, родила нашего сыночка. Родился он в больнице бывшего японского лагеря «Анзоби», затем его переименовали в город Чекановск. Но, к счастью, было все благополучно, я заторопилась домой с новорожденным, чтоб занять жилье, вода быстро подходила. Затопило и дорогу, по которой мы добрались в больницу. Пришлось сделать на пути остановку. Мы свернули в палаточный лагерь, где нам пришлось ждать сутки. Ребенка нужно было искупать. Это купанье в палаточном городе я запомнила на всю жизнь! Люди, которые находились там, натопили «печь», высокую железную бочку, и собрали все одеяла, которые находились в той палатке, и сделали микроклимат, в углу этой палатки, натопив до шестнадцати градусов. И мы первый раз после роддома искупали моего сына. Если бы видели лица людей, которые мне помогали! Разве можно забыть доброту и благожелательность этих людей!? Наверно самые родные люди большего для меня не сделали бы! Я себя там чувствовала, как у родной матери! Вскоре приехал шофер лесовоза, который узнал, как можно проехать к нашему поселку. Если бы я не успела вовремя приехать и перетащить вещи в дом, который покинул механик, мы остались бы на улице. Построив часовую будку, муж успел уволиться из столярной мастерской, и нам теперь никто жилье не дал бы. Мы теперь не считались работниками леспромхоза. Мы не нужны были никому. Бориса из больницы не выписали, он совсем не мог ходить, не представляю, куда я бы девалась с такой семьей? Вода быстро подходила к поселкам, которые были в низине. И, хотя было большим вопросом и то место, куда я сейчас перебралась, что нас здесь не затопит, все же я поторопилась занять избу. Благо, мои пожитки состояли из двух узлов, двух табуреток и стола, матраса и железной бочки. Неструганые доски и ящики всегда заменяли нам мебель, в любом случае, всегда можно сделать лежанку. Но самое дорогое из мебели – это кроватка для малыша, которую смастерил Борис сам, своими руками. Дочь всегда спала с нами, было очень холодно, да и ставить еще одну кровать в том проходном сарае негде было. Мне помогли перетащить вещи наши соседи. От усталости я валилась с ног. Малыша накормила, уложила. А мы с дочерью собирались ложиться спать. Мое самое дорогое, все при мне. И на душе покой. Но в данное время была большая проблема с недостатком жилплощади, поэтому не обошлось без скандала, что я заняла эту избу. К нам, в этот дом, приехал милиционер и потребовал, чтоб мы немедленно покинули этот дом. «Ты должна немедленно убираться отсюда, начальство приказало тебя выселить. Вы не являетесь работниками леспромхоза, вы чужие!» Я ответила, что мне некуда идти, у меня двое малышей. Он закричал на меня, что сейчас детей выбросит, потому что получил приказ. «Попробуй, тронь детей! Я и не подумаю, с места трогаться!» Он закричал: «Я приказ получил, никто тебя здесь не оставит! Я сейчас вас выкину, мне начальство приказало!» Он подошел к кроватке, где спал мой новорожденный сын, и стронул ее с места. Дочь уцепилась за мою юбку и заплакала. «Ты детей не пугай! – закричала я и вцепилась ему в лицо всеми десятью пальцами. – Я чужая, а ты свой, Советский? Тогда забери меня к себе домой. Ты где живешь? У меня родных нет, меня посели к начальству, вот прямо к ним на своей машине с детьми и вези! Только по пути мужа из больницы заберем, он без ног, или тебе и об этом не сказали?!» «Дурра! Конечно, не сказали, чуть глаза не выцарапала, пусть другого к тебе присылают!» Он ушел, хлопнув дверью.

Меня трясло, но я думала не о том, что придут выселять, а только, чтоб у меня молоко со психу не пропало..! Где я буду тогда молоко брать!? Больше ко мне никто не приходил выселять нас. И вскоре мне очень повезло. Мне предложили работу, на которой я могла работать вместе со своими детьми на верхнем поселке «Порожки». Поселок стоял у Лысой горы. Почему она «Лысая»? Не знаю, она была покрыта таким же густым лесом, как все вокруг. В этом поселке были сосредоточены почти все магазины: продуктовые, промтоварные, хозяйственные и «культмаг», в котором продавали радио, фотоаппараты, и даже телевизоры, правда, по большой очереди или большому блату в то время. Продавали также мебель, на этой же территории, у хозяйственного магазина, продавали корм для скота. Вся торговля была сосредоточена в одном месте. Вот там мне предложили работу сторожем на два магазина – продуктового и промтоварного.

Мне по моим жизненным обстоятельствам показалось, что это для меня, как манна небесная. Потому что мне предоставили жилье в той же сторожевой избе, я могла пользоваться дровами и освещением, а возле этой избы можно было разработать участок под огород. Изба эта была рубленым дом с сенями. В избе была огромная печь с конфоркой, где можно было варить, и грела она, как мать родная! Печь стояла у самого входа, за печью, в углу у меня была размещена в ящике вся кухонная утварь. Продукты я также хранила там, за печью. Стены этой избушки я выбелила с добавлением синьки и соли, и они блестели, как снег при лунном свете. Тепло и уютно, на железной койке я, дети возле меня. Я повесила огромную картину Репина – «Письмо турецкому султану». Картина занимала почти весь простенок – от окна до двери. Работала я за это «царское» жилье сторожем на два магазина, истопником и дворником. В эти два магазина ходовые товары, которые привозили, продавали по паям пайщикам ГОРПО, по спискам. Днем, для виду отоваривали некоторых пайщиков, которые по случайности узнавали о наличии товара. Небольшая часть товара оставалась под прилавком, за ней приезжали ночью из далекой деревни «Московское», где жила вся родня моей заведующей, у которой даже фамилия была Московских. Приезжали всегда в пургу, когда мело так, что ни зги не видать. Я должна была стоять на стреме, чтоб кто-нибудь не увидел запрещенные деяния партийного члена общества комиссии ГОРПО в лице моей заведующей. Я честно выполняла свой долг, простаивая ночь на стреме. За свою «честную» службу я могла взять в долг дефицитные продукты. Я была счастлива этой работой. Весной, когда ночи в Сибири совсем короткие, я ранним утром, часа в четыре, разрабатывала

себе огород – участок земли с вырубленным лесом, который примыкал к территории наших магазинов. Пришлось потрудиться мне, но потрудиться надо было еще немало. Я подсовывала вагу под корни срубленных деревьев, раскачивала, подрывала корни, и поджигала. Так я очистила солидный участок под огород. Теперь у меня была своя картошка. Земля там оказалась настолько плодородна, что картошку выкапывала, величиной с детскую голову, и необыкновенно вкусную. Кроме картошки, на земле, не в парниках, ничего не росло. Но этого количества картошки, хватало, чтоб и себе на зиму, и поросенка выкормить. Теперь мне не страшно было то, что Борис получал пенсию всего двадцать три рубля. Я знала, что мне хватит и на дорогу, и отвезти ему передачу, когда он лежит в больнице. В большом доме, возле моего огорода, жила семья верующих, многодетные, у них было шесть детей. Эти люди были из Черновицкой области, земляки. Мы разговаривали с ними на украинском языке. Они часто при посадке картошки или, когда я снимала урожай, выходили мне помогать. Многому я у них научилась: и как обрабатывать огород, и как сохранять урожай. Но я заметила, что этих доброжелательных людей в поселке не любили. Их называли баптистами, Бендерами. Когда в магазин привозили продукты, их из очереди выталкивали, и продавцы старались их обслужить так, чтоб больше не хотелось заходить в этот магазин. Моя заведующая в ночную пургу выезжала с полно нагруженной машиной в село, увозила дефицитный товар своим родственникам. Днем она выдавала себя за Фест- коммунистку. Меня она все время укоряла за мою дружбу с многодетными соседями. Я видела, что они живут зажиточно, потому что они очень трудолюбивые. У них были огромные парники, очень большой огород, ульи, две коровы, свиньи и куры. Но необходимые продукты: сахар, соль, постное масло, чай и мыло, макаронные изделия и чай – им необходимо было покупать. И даже эти предметы первой необходимости им продавали с таким видом, словно от сердца отрывали. Мне было неприятно это видеть. Я их уважала за труд. И когда их называли куркулями, я возмущалась и говорила, что они не куркули, а трудолюбивые. Постепенно моя жизнь наладилась. Дети у меня ходили в детский сад, подросли, сообразительные, и в этом я считала себя счастливой. У семейства многодетных соседей был наставником у верующих их отец, поэтому молиться собирались у них. Когда стемнеет, люди к их дому подходили огородами, незаметно, прячась от людских глаз. Но участковый выслеживал их собрания. Однажды он пришел ко мне во двор и стал меня допытывать, знаю ли я, где и когда собираются они на молитву. Я отрицала, что вообще что-либо знаю. Разговаривая с ним, я покачивала отрицательно головой. И вдруг обратила внимание на окна соседей. У окна стоял отец этого семейства и смотрел на то, как участковый допытывает меня, показывая на их окна. Предполагаю, что он понял по моей реакции, что я отрицала, что знаю что-нибудь о собраниях. На другой день я пришла к ним, и мне их отец, дядя Коля подал библию, Старый завет, и сказал, чтоб я для начала почитала. Если не будет понятно, могу спросить у него. Я читала библию, и мне казалось, что это сказка. В следующее мое посещение я ему сказала об этом. Он не рассердился на меня, а только сказал: «Не пришло твое время, когда-нибудь ты все равно поверишь тому, что здесь написано.» Сейчас, через много лет, я поняла, что не сказка была у меня в руках, а история – Божий закон. Долго мое сознание не воспринимало многое. Но я любила справедливость, долго до меня не доходило, что коммунистическая идеология состоит в том, что законы пишут одни, а в жизни совсем другое. У этой семьи верующих два старших сына были призывниками. Отец у них был очень болен, у него была гипертония. К нему очень часто вызывали ночами врача, родители в этой многодетной семье были уже немолодые. Мать тоже не отличалась крепким здоровьем. Сейчас, если заберут в армию двух старших сыновей, которые являются кормильцами, то семья может погибнуть. Они выживали тем, что эти два старших брата, которые сейчас являлись призывниками, работали на предприятии, и на их плечах держалось хозяйство. По этой причине старший брат отказался идти в армию. Миша заявил, что он не пойдет служить, потому что он верующий. И первая заповедь: не убий! После того, что он так заявил, ему сделали в поселке показательный суд. И принудили все население идти на слушанье суда. Я не выдержала и выступила на суде. Рассказала о том, что часто ночью к их отцу вызывают врача. Мать немолодая, и у нее тоже неважное здоровье. Если заберут сразу двоих в армию, то младшие дети умрут с голоду. Но Мишу осудили на три года лишения свободы. Второго брата, Петра, все же не взяли в армию, у него тоже оказалась гипертония. И начальство леспромхоза хлопотало за него как за ценного работника, чтоб его оставили. Трудно приходилось этой семье без основного работника. Я с ними была дружна. Они помогали мне, а я помогала им. Кое-что шила для детей. Старшую девочку, Марию, научила шить на машинке, она стала постарше, выучилась на портниху. Дядя Коля успел дождаться Мишу и через некоторое время умер. Я продолжала работать сторожем. Эта семья верующих была моими бескорыстными друзьями много лет.

Самое лучшее время для меня было летом. Очень короткая ночь, тепло. Но, когда наступала осень, продуктовый магазин, который находился от нашей сторожевой избы через дорогу, становился сложным объектом для охраны. Осенью ночи темные. А в этом магазине продавали водку. В Сибири водка – это, как стратегическое оружие... За бутылку можно было достать все, что пожелаешь, любой дефицит, установить протеже и завоевать дружбу с любым человеком, только бы он был пьющий. За водку бревна на дома привозили, кров на крышу доставали, стекло, цемент, корм для скота, и все, что угодно, все за бутылку. И за этим дорогим, «бесценным товаром» всегда ночью, могли залезть в магазин. Главное, с чем можно было свершить любое дело, это была бутылка. Ради бутылки пьющий человек пойдет в огонь и в воду. Непонятно, почему возле Братской ГЭС не поставили памятник «Королеве в стеклянном платье, со знаком 40 градусов!». А поставили памятник Ленину. Какая идеология? Когда все было построено при помощи ее, этой стеклянной красавицы. Приезжал Хрущев, и на митинге ребята закидали его валенками. Приезжал Фидель Кастро, и мужики спели ему матерные частушки о том, что Куба пляшет, жрать хочет, а на Кубе жарко. А в Сибири пляшут, чтоб согреться, голод – донимает. При постройке Братской ГЭС, когда прислали массу людей, в магазинах не было продуктов. Хрущев продолжал сеять кукурузу...

Сейчас снова прислали условно -освобожденных к нам на работу. Они построили себе целый поселок, сначала из горбыля, чтоб было, где перекантоваться, а затем поставили добротные рубленые дома. Вызвали семьи с детьми, а некоторые и с престарелыми родителями, и назвали свой поселок «Богомольный». Так как эти люди ни в Бога, ни в черта уже не верили после того, что пережили, то это название звучало как шутка. Богомольный поселок разрастался. Тут же рядом лес, по шесть метров высоты отличный, отменный тес. А покров для крыш и стекло просто воровали со стройки лесопромышленного комплекса. Это не считалось воровством, на это начальство глаза закрывало. Куда же теперь бывшим зекам деваться с семьями, коль на поселение отпустили? Им же жилье не предоставили, а разрешили строить самим. Категория поселенцев была разная. От политических до мелких воров и хулиганов, все приходили отмечаться к коменданту. Люди старались, чтоб не было нарушений. Каждое нарушение могло повлечь за собой самое строгое наказание, вплоть до возвращения на зону. Поэтому все старались, чтоб было все по понятиям. И все же не обходилось без чудачества.

Однажды среди зимы из стойла пропала корова. Естественно, в такой мороз коров никуда из сарая не выгоняют. А тут пропала в своем поселке корова, и найти нигде не могут, и следов нигде коровьих не обнаружено. Мой муж в это время возвратился из больницы. Состояние у него было тяжелое. Он был весь издерган после очередной операции, начались фантомные боли. Боли свои, ему казалось, он может вылечить той же бутылкой. Я постоянно этому сопротивлялась. Он требовал от меня водки, скандалил. А я не сдавалась. Я боялась, что он станет алкоголиком. И когда он выпивал, он становился неадекватным. С похмелья болел, скандалил, это могло превратиться в сплошной кошмар, если ему поддаться. Да и денег лишних у меня не было, чтоб иметь возможность давать на пропой. У нас двое детей, он отец, получает двадцать три рубля пенсии. А зарплата моя не на много больше. От злости, что я ему не уступаю, схватил ружье и стал целиться в меня. Я стояла у стены избы, которая была нашим сторожевым помещением и нашим жилищем. Чтоб меня припугнуть, он обстрелял мой силуэт. Я эту пытку выдержала и сказала: «Хоть в глаз стреляй, я с места не сойду, и в этом не уступлю!» Соседи слышали эту стрельбу и сказали об этом участковому. А он искал в это время исчезнувшую корову, когда пошел по подсказке соседей к нам узнать, что за стрельба была ночью у нас во дворе. Он увидел следы на дороге, на свежевыпавшем снегу. «Такие» следы его весьма озадачили!? Следы от кирзовых сапог в такой мороз? И очень странная походка! Так широко, никто ставить ноги не может! И он догадался, что корову нарядили в кирзовые сапоги и увели! Он был потомственным полицаем, его дед и отец в этих краях когда-то полицаями работали, теперь и он участковым работал.

Из -за таких шуток, вроде этой коровы, немало анекдотов ходило в наших краях, вот один из них: приходит хозяин к себе домой, а жил он на пятом этаже, а его обокрали, обчистили до нитки. На паркетном полу видны следы от колес МАЗА. Человек стоит в задумчивости и размышляет: «Что залезли на пятый этаж – понимаю, что обокрали -понимаю, но как заехали на пятый этаж на МАЗЕ вещи вывезти? Не пойму! А оказалось очень просто, всего навсего у вора валенки с протекторами от МАЗА подшиты, другой резины не нашлось!

Началась осень с темными длинными ночами, когда особенно трудно охранять мои объекты. Я шла вечером проверять магазины, которые охраняла. Вспоминая утренний визит участкового, подумала: «Увели корову, хорошо, что не теленка!» «Теленком» могла оказаться я. Почему я так подумала? Я сейчас вам расскажу. В эти темные осенние ночи особенно частые были побеги из зон. Когда убегали, заходили в поселки и уводили насильно кого-нибудь из людей, забирая с собой, они его вели со связанными руками на веревке, это называлось: «Увести теленка». Они вели этого теленка до тех пор, пока не наступало такое время, что погибали от голода, и тогда они съедали этого «теленка». Я на своей работе сторожем ходила ночами, и легче всего «теленком» можно было прихватить меня. Это не выдумка, а истинная правда. В шутку могли приколоться, мол, не ходи темными ночами, а то «теленком» уведут. А бывали такие случаи и всерьез, и об этом мы знали. Жутко подумать! Но мы жили в таких местах и в таких условиях, что всему можно поверить. Да как можно иной раз не поверить, когда, например, и такой случай был. У нас в котельной работало четверо парней, недавно прибывших из зоны. Работали, как обыкновенно работают, – вахтовым методом, по восемь часов: с утра, с обеда, и в ночь. Все они любили лишний раз за воротник заложить, но на работу выходили. Котельная работала, и мастер постоянно приходил проверять, все ли у них в порядке. Если замечал, что они под хмельком, пожурит их, пригрозит лишить следующих раз премиальных и забудет. Мастер был не злобный, а людей не хватало. В Братске у нас в то время со снабжением стало совсем плохо. Выдавали один талон на человека: триста грамм масла и девятьсот грамм мясных продуктов на целый месяц. Молочных продуктов тоже не было, дожидались, когда привезут молоко. А его привозили так мало, что матерям, у которых были маленькие дети, – и им молока не доставалось, отходили от прилавка со слезами, хотя давали в одни руки только одну бутылку. Семейные как-то выкручивались, где по очереди сварят один паек, а едят все вместе, где успеют на базаре у сельских купить. Холостым мужикам туго приходилось. В магазинах даже рыбных консервов не было. А сегодня эти трое котельщиков, получив зарплату, собрались вместе в котельной. Из еды, кроме хлеба, купить нечего, а водки купили целый ящик. Котельная работала, а они сидели, пили, допились до того, что никто лыка не вяжет. Один отключился, упал и уснул замертво. Двое из них стали его расталкивать, а он спит, не подавая признаков жизни. Вот один и спрашивает у другого: «Ты думаешь, он живой? Видишь, он не шевелится! Все, он жмурик! «Через некоторое время один говорит: «Слушай, ты человечину когда-нибудь, ел?» «Не ел!» «Не ел? Видишь, он жмурик! Давай печень у него вытащим, печень пожарим». Долго упрашивать и так уж отключившегося мозгами друга не пришлось. Когда начальник котельной, делая свой обход, зашел в котельную, он застал такую картину. Один был уже мертв, со вскрытой брюшной полостью. Двое закусывали его жареной печенью. Он успел задать вопрос, мало соображающим двум мужикам: «Что вы делаете!?» Они ответили: «Едим печень». Начальник котельной, поняв, в чем дело, побежал за участковым, едокам человечины сделали показательный суд. Возили по городу, показывали по всему району, до чего доводит пьянка... Через некоторое время за этот показательный суд поснимали с работы почти всю городскую прокуратуру и работников нарсуда. Всех тех, кто имел отношение к этому суду. Оказывается иностранцы, которые находились в нашем городе, передали фотографии этих каннибалов в свои государства. Наш лесопромышленный комбинат продавал свою продукцию во многом ассортименте за кордон, начиная с белков и кончая несгораемой кордной нитью, которая шла на шасси самолетов; ее покупали другие государства. У нас в городе было постоянно много иностранцев. Шуму было много по этому случаю.

Я в то время, еще работала на старом месте сторожем. Работа моя была не из легких. Но я могла купить в первую очередь продукты, которые привозили периодически в магазин. Между магазинами, которые я охраняла, на дороге была глубокая колея. Осенью колея на дороге была залита грязью, а зимой набита снегом.

Сначала мне приходилось спускаться в эту колею, а затем выползать из нее на дорогу, чтобы подойти от одного магазина к другому. Одета я была в очень большой тулуп.

Этот тулуп нам прислала свекровь после смерти свекра. Все обмундирование из летной одежды она переслала нам. В том числе унты сорок шестого размера. У тулупа были очень широкие рукава, в которые задувал ветер и набивался снег, в пургу, до самого тела. Унты, сорок шестого размера, если учесть, что у меня тридцать шестой, служили мне лыжами как внутри, так и снаружи. Сначала скользила нога от пятки к носу унта, а затем унты волокла по снегу. Нога при каждом шаге скользила от носка к пятке внутри, а затем вперед скользили унты. На мне была повязана шаль, а на руках меховые рукавицы. В таком состоянии я была малоподвижна. Когда было сорок градусов холода, а иногда больше, да еще с ветерком, я не успевая выйти из сеней и уже замерзала, еще не дойдя до колеи, в которую мне необходимо было спуститься, чтоб сделать обход вокруг магазинов.

Поэтому, выходя из сеней, я сразу снимала предохранитель, чтоб можно было выстрелить сразу при необходимости, держа ружье наготове. Мне надо было с каждым обходом проверять, все ли двери, и окна, и стены целы. Но еще нужно было постоять и послушать, нет ли внутри шума. Потому что за водкой лазили и в дымовую трубу. Я успевала озябнуть окончательно. Были у меня две большие собаки. Одна из них была никудышная, старая, и только спала все время. А вот Байкал был доброй собакой, чуткой. Ее бродячие собаки сводили с ума, а она меня, в свою очередь, тоже. На другом конце поселка собака залает, а она уже рвется.

Но, когда было очень морозно, Байкала из сеней, куда я его из жалости запускала, с подстилки не поднимешь! Не хотел со мной на дозор выходить. И дозор свой «собачий» мне приходилось нести самой, в зимнюю пургу, в ночь, когда ничего не видно. Бывало, из-за ветра и снегопада, ни зги не видать. Но ведь именно в такую погоду могли прийти и обворовать магазины. Да и «теленка» увести в такую погоду тоже легко, которым могла оказаться как раз я. Кругом зоны, для побегов пользовались непогодой. Но что характерно, я никогда не думала об этом. Не думала, что меня могут увести или убить, если я им помешаю совершить свое дело. А боялась, чего бы выдумали? Нечистой силы! Много лет меня этот страх преследовал. Даже тогда, когда мои дети уже были школьниками. Возможно, это было следствием того, что в детстве, по дороге в гетто, я шла, перешагивая через труппы. Приходилось лежать возле трупов и в яме под трупами. Уже осенние дни были такими короткими. Мгновенье, и наступала ночь. При закрытии магазина я проверяла дворы и также осматривала все закутки и поленницы во дворах, чтобы во дворе никто не спрятался. Ворота закрывала на замки. Смотрела, не оставили ли по забывчивости во дворе товар продавцы. Но у меня был такой страх, будто на каждом шагу преследовала меня нечистая сила. Чтобы не бояться этой нечистой силы, по осени, когда еще не было сильно холодно и грязно, я брала с собой свою маленькую дочку. От воров и бандитов она не могла меня защитить. И вечером они еще не пойдут на свое дело. А у меня за спиной, казалось, уже кто-то преследует, эта болезнь, меня сопровождала всегда.

Даже у себя дома, я никогда не могла оставаться одна. Дочь, трехлетняя говорунья, живой ребенок, защищала меня от нечистой силы. В свои три года она меня называла трусихой. Она говорила, что она такая смелая, что мне с ней ничего не должно быть страшно. Вот так мы и жили, на жизнь зарабатывая всегда не просто, но честным путем. За что благодарю Бога, что и мои дети получились честными людьми. Ибо если идет человек путем неправедным, то оно, конечно, легче и соблазнительнее, чем в поте лица насущный свой хлеб добывать. Но надо ли вам говорить, сколько потом сожаления приходит! Поэтому я всегда повторяла свою пословицу: «Я нищий, но, гордый; беспризорный, но честный!»

Муж мой – максималист. Человек, с которым он мог сдружиться, должен был отвечать всем его требованиям. Он должен быть честным, эрудированным, много умеющим и не болтливым. Но если уж сдружится, то рубаху отдаст. И в огонь, и в воду пойдет за друга. Часто говорил: «Другу все отдам, кроме жены.» Прожив с ним пятьдесят лет с лишним, я так и не поняла, любил, как душу, или только тряс, как грушу?

Теперь, с годами, это мне стало безразлично... Читая мои эти изречения, дорогие мои, возможно некоторые позволяют себе думать, как будто я немного не в себе: столько пережить и не злобствовать, прощать и быть в примирении со всем и всеми окружающими меня...

Но жизнь настолько сложная штука, и столько в ней нюансов, что решать, как нам себя вести в том или ином случае, не от нас зависит. Некоторые, глядя на отношения наши с мужем, мне в глаза, говорили: «Оставь его!» Не знаю, кто по смелости может взять на себя роль судьи? Но я знаю, что в любом случае я буду подсудная. Бывало, что уже шагну за порог, а затем, переосмыслив, возвращалась, глядя на все как бы со стороны.

И как будто этот разрыв промелькнул за экраном. И это уходит в прошлое. И я думаю, неужели это было со мной?.. Так и не знаю, что это со мной было? Давно- давно, с самого начала. «это» была любовь. Вспыхнула, как молния. Потом сострадание, потом привычка и боязнь совершить подлость. Оставить детей без отца.

Каждый должен быть в ответе за того, кого приручил. Ну как теперь рассудить, через полвека? Все я вам хочу рассказать, но из-за моей эмоциональности перескакиваю с одного на другое и очень боюсь что-нибудь упустить или не успеть. Мне тогда казалось, что я устроила стабильно свою жизнь на этой работе, с этим жильем, с участком. Но!.. Кроме того, что Борис мучился, попадая без конца в больницу с обострением, подгонкой протезов, меня также заботили материальные недостатки, поездки и затраты с нашего небольшого бюджета, но иной раз я и этому была рада, этим поездкам. Я морально отдыхала с детьми от негативного характера, от пьянки. Я не видела никакой логики в его поведении, не понимаю, как может не быть никакой заботы и вечное желание забыться...

На некоторое время он нашел для себя удовлетворение в жизни, встретив друга, который отвечал на все критерии его жизненных запросов. Напротив нашей сторожевой избы. возле продуктового магазина жил «хунхуз» (китаец). Он был весьма обрусевший и по повадкам, и по внешности. И по отсутствию акцента. Но всегда говорил с достоинством: «Я хунхуз!» Звали его Миша. В летнее время, начиная с самой весны, видно было с четырех утра, как он трудился у себя во дворе. Его поленница дров, заготовленных на зиму, занимала пол-улицы. А двор гладко выметен, будто вылизан. Он постоянно искал себе работу. Он совершенно не мог сидеть без дела. Если я втакую рань колола дрова, он заходил к нам во двор и колол дрова для магазинов, делая мою работу. Забирая у меня колун, он говорил с усмешкой: «Подрасти для этого колуна.» Рост у меня, действительно, очень маленький, полтора метра всего. Ручка колуна доставала мне до подбородка. Да и тяжелый же он! Но мне было неловко, что он делает мою работу. А он силой забирал у меня колун. «Дай размяться!» Наколов и сложив мне дрова, он говорил: «Теперь можно и посидеть, сети повязать, а то засидишься – кости болеть будут!» Его дом в нашем поселке выглядел как «Терем из сказки». Красивый, с изразцами, все сделано руками Миши. Каждое бревнышко блестело отполированное. Ставни с затейливыми узорами. Ворота высокие с навесами, выкованными в форме льва.

Говорили о нем: хозяин отличный, руки золотые. Лодки себе делал сам. Отделает себе лодку, как игрушку, и на ходу легкая и крепкая. Но если пару раз на рыбалку сходит неудачно, лодку продаст, посчитает невезучей! Хотя удача его редко покидала в рыбной ловле. Вот этот Миша, хунхуз, по словам моего мужа, оказался единственно достойным для него другом. Вместе просиживали вечера, вязали снасти, сети, смолили лодку, готовились на рыбалку.

Мой Борис говорил, что Миша деловой, находчивый, умный, и это его друг такой, о котором он мечтал. У Миши был большой, роскошный мотоцикл с люлькой. Борис с Мишей по уменью были равные, но в плотничьем деле и умением лодку соорудить Миша брал верх. А Борис брал верх по сетям. Так быстро, точно и красиво сетями управляться Миша не мог. На рыбалку они вместе ездили долгое время вдвоем на двух мотоциклах. Во-первых, и рыбу, и сети нужно было разместить. Во-вторых, если один забарахлит, то на втором доберутся, и рыба не протухнет. Коптили и вялили рыбу большими партиями. И это стало для семьи большим подспорьем. Привычка была у Миши хорошая. Никогда на рыбалку водки не брал. Но, если улов хороший, Миша рыбу продавал. Тогда-беда! Миша уходил в запой. Но опять же, за что я ему по сей день благодарна. Пил в одиночку, никого не соблазнял. Дома сидит, пьет, пьет, до тех пор, пока и сидеть не может, ложится и пьет! Ничего не ел, допивался до состояния живого скелета.

Ни с кем не общался. Жена его, Мария, работала бухгалтером в ОРСЕ и носила ему водку ящиками. Жили они зажиточно, первый телевизор в поселке – у них. В то время все люди поселка ходили к ним кино смотреть. Миша лежал в другой комнате – пил. Возле него на полу батарея бутылок. Мы спрашивали его Марию: «Зачем ты ему носишь водку, он же не ест ничего!? Разве ты не видишь, что он умирает?» Она отвечала: «Пущай, я его держать не буду!» Я говорила Борису: «Пойми, все, что он мог в своей жизни, он сделал. И дом построил, как сказка, двое детей подросли. А она устала смотреть на его болезнь, поэтому ускоряет его уход». Как ему помочь? Мы пытались, когда он запивал. Тройной ухой его отпаивали, старались вывести его из запоя. Рассказывали о том, что вот, дескать, приехал с рыбалки тот и тот, рыбы много привезли. У кого-то, якобы, лодка прохудилась, не знает, как наладить. Ждет тебя, говорит, что новую заказал бы, но только тебе. Как маленького старались заинтересовать той работой, что он любил. Водку в это время забирали и прятали, пока Марии дома нет. Мария за это сердилась на нас, зачем вмешиваемся. Говорила, что если хочет пить, пусть пьет, сам конец ищет. Она помогала ему в этом. А мы его не раз таким образом из запоя выводили. А летом, бывало, зайдет к нам за Борисом, на рыбалку собираются. Я шью, или с детьми вожусь. Однажды он мне и решил душу раскрыть. «Вот знаешь, до того все надоело. Жадность Марии надоела. Вот тебе же много не надо? Вот у тебя все красиво. Изнутри светишься. А «мою» жадность загубила, все ей мало, да мало! Вот где у меня жадность ее!» Он провел рукой горизонтально по шее. «Никак, нахвататься не может. А я, глядя на это, глаза заливаю, чтоб отдохнули. Не глядеть бы на это!» Много раз мы его из запоя выводили, но однажды, нам не удалось, не успели.

Борис тогда в больнице лежал. Дело было осенью, когда особенно темные ночи. Снега мы в ту осень долго дожидались. Миши не видно было, не слышно: ни возни во дворе, ни стука топора. «Очевидно, на рыбалку уехал, пока еще больших холодов нет,» – подумала я. А он, оказывается, лежал дома в глубоком тяжелом запое. Когда соседи выразили это предположение, я еще не сразу решилась пойти к Мише одна.

Бориса дома нет, его не выписали из больницы. Посчитала, что одной идти к мужику неудобно. Я дождалась вечера, Мария с работы пришла. Я забрала детей из детского сада и пошла к Мише. Миша, как всегда, лежал на полу, на матрасе. Глядя на него, я понимала, что жизнь из него уходит; он не впервые допивался до такого состояния. Но сейчас видно было, что его покидают последние признаки жизни. Я знала, что Миша был моему мужу незаменимым другом. Прямой и честный человек, бесхитростный и щедрый, щедрый еще и тем, что всегда спешил поделиться знанием и умением и помочь. Я подошла к нему. «Миша, давай я тебя свежим бульоном напою. Свежей рыбы у нас в то время не было. Один рыбак на подстилке лежит, а другой – в больнице... От бульона он отказался, сказал: «Не пройдет», – значит глотать уже не мог.

Я не отходила от него. В другой комнате дети смотрели телевизор. «Миша, сколько раз я тебя к жизни возвращала. Попей, соберись с силой, не уходи... Нам без тебя очень плохо будет». Он улыбнулся и закрыл глаза. Я подумала, что эта улыбка была подтверждением моих слов. Но это была прощальная улыбка. Миша дышать перестал. Мария, как будто этого долго дожидалась, не издала ни вздоха сожаления!

Начала хлопотать, прибирая бутылки, накрыла Мишу простыней. И попросила меня: «Полина, сходи за матерью Миши, скажи ей, что он скончался. Я посмотрю, за магазинами, а дети твои, пусть побудут с моими у нас пока». Мишина мать жила в соседнем поселке. В который можно попасть через тайгу примерно через час.

А ехать окольным путем по тракту, часа четыре. Да и где машину внезапно добыть? Одни лесовозы, которые заняты вывозкой леса. Пришлось мне бежать через тайгу.

Летом, когда входишь в тайгу, она ласково открывает тебе объятья, приветствуя, как друг, с открытостью чистоты девственной природы, чем глубже в тайге, тем роскошнее она. Зелеными кудрявыми головами кивают березы, блестят стволами по-девичьи зарумянившиеся лиственницы, сосна гордо кивает ветвями, как большой чиновник, на которого смотреть можно лишь снизу вверх, так как эти гордые сосны смотрят на тебя сверху вниз. Ягода, словно кокетничая, подставляет самую красную, блестящую щечку, чтоб полюбовались ее красотой. Воздух наполнен медовым запахом цветов, одурманивает... И каждый шорох понятен и любопытен. И хочется слушать, смотреть, созерцать и срастись с природой, быть частью божественной красоты и спокойствия, не расставаясь с этим мгновеньем, но это летом! А сейчас, осенью, она сурова, непонятно тревожна. Вдруг кажется, что постарела враз от пришедшего неожиданно горя. Вскоре начнут трещать стволы от первых морозов, не укрытые снегом. Березонька раздета, мерзнет, как маленькая, брошенная сиротка. В одной рубашечке, бездомная. Поседевшие от инея деревья, словно на них обрушилось большое горе, и от этого поседели, опустились ветви, как плечи скорбящей матери. А мрачные прогалины, которые радовали нас летом ягодами, цветами, покрыты пожухлой травой. Не сорванные цветы стоят, опустив головы, как обманутые невесты... Это самое жалостное время! Сердце рвется, глядя на осеннюю тайгу. Осина, которая стояла только вчера, кивая кокетливо рыжей головой! Сегодня теряет листья, и они медленно падают, как огненные слезы разочарования. Это короткое время, пока не выпадет снег, так грустно выглядит тайга. Потом эту пустоту в душе, сгладит и заполнит первый, самый белый снег. Самые крупные хлопья снега будут падать великолепными звездами. И будет стоять, завороженная тишина. Слышно, как падает снег. Вы когда-нибудь слышали, как падает снег? Это можно услышать только, слившись с тайгой в ее зачарованной тишине. А сейчас, когда я побежала в сумерках по тайге к Мишиной матери, была такая тишина, что я слышала движение воздуха. Я слышала, как дышит тайга. Становилось все темнее и темнее, я хорошо знала тропинку, по которой не однажды ходила к Мишиной матери, тете Кате. Заходила к ней, а затем мы вместе с ней отправлялись в тайгу по ягоды, грибы собирали, лекарственные травы. Она знала все! И какая трава от какой болезни, и когда и лучше поможет, быстрей вылечит. Она о травах говорила, как о живых людях. Домой, бывало, зайдем к ней, она ищет что-то и не помнит, куда положила. И постоянно ворчит: «В тайге, мне все ясно, что где находится, а дома ничего не помню.» Короче, тайгу она знала лучше, чем дом родной. Думая о тете Кате, я бегу и кажется мне, что кто-то мне в темноте таежной в затылок дышит, за полы цепляется, хватает! На пятки наступает, старается перегнать, в лицо заглянуть!

Мне страшно, страшно «ЭТО» увидеть и хочется закричать, закрыть глаза. Но закрывать глаза нельзя. Думаю, что споткнусь о пень или бревно, поваленное в лесу. И упаду, и тогда от страха будет казаться, что кто –то толкнул меня, и у меня уже не будет сил подняться. И тогда, не добежав, я не смогу рассказать о случившемся тете Кате. Но как? Как ей сейчас сказать? Я не смогу рассказать ей о настигшем горе. А другой, который сообщил бы ей, может так огорошить, что у тети Кати может случиться разрыв сердца. Один он у нее был... Я как-то спросила у тети Кати: «Где отец Миши?» Она ответила: «Думаю, что его давно нет! Так мое сердце чувствует, потому что ушел он в Китай, много лет вестей нет от него». Я слышала, что Хунхузы были хорошими золотоискателями, но я не стала дальше спрашивать. А тетя Катя сама продолжала этот разговор тогда. «Он нас так любил, что, если б жив был, обязательно нашел бы нас. Я его всю жизнь добрым словом вспоминаю, что Мишу мне оставил. Не знаю, как жизнь прожила бы, без Миши,» -сказала она мне тогда. А сейчас я должна ей сообщить самое страшное, что может быть для нее?! Я тогда не поняла ее, и переспросила: «Почему ты должна быть благодарна, что Мишу оставил? Это разве не твой сын?» «Мой он, родной, только когда муж собирался уходить, просился с сыном идти. Как бы под залог, чтоб я дождалась его. Мол, уеду с сыном, тогда ты дождешься, очень боялся нас потерять. Я тогда ему сказала: «Верю, что живой будешь, вернешься, мы тебя ждать будем. Мише тогда было два года, а теперь тридцать. Ни весточки не было, значит погиб!». Я очень пожалела, что начала об этом разговор, я видела, что тетя Катя расстроилась, будто она с ним рассталась только вчера! А как же теперь, мне быть!? С этими мыслями, наконец, добежала до дома тети Кати. Вдруг! Смотрю, стоит у калитки Миша!! В солдатской шапке, темном пальто. У меня задрожали коленки. Ноги свинцом налились, не могу шагнуть! А вижу, стоит Миша! И в упор смотрит на меня... Правда, стоит с внутренней стороны калитки, а не с внешней.

У меня ноги подкосились! Вдруг, слышу голос тети Кати: «Что случилось? Плохо с Мишей?» Ее голос меня вывел из оцепенения. Я вдруг поняла, что это тетя Катя, на которую поразительно похож Миша. Одно лицо! А теперь, мать Миши в мужской, лохматой шапке и длинном пальто, я ее и приняла за Мишу, под впечатлением случившегося такое в голову ударило! В другой одежде не замечалось столь поразительное сходство тети Кати с сыном. А она, видя, что я молчу, тревожно спрашивала: «Это все-таки случилось?! Не зря я тут стою, к нему бежать собралась, почувствовало мое сердце...» Я молчала, хорошо, что мне не придется произносить эти страшные для нее слова, материнское сердце само почуяло. Мы с тетей Катей сразу повернули в обратный, мною уже пройденный путь. Мне теперь не было так страшно. Но я еле поспевала за старой таежницей. Кроме того, я уже устала, бежала всю дорогу к ней по тайге, и ни разу не передохнула. Она шла, то разговаривала с ним: «Сыночек, я же тебя упреждала!» То спрашивала меня, «Как? когда? Дома ли внуки?» Мне было трудно разговаривать, я задыхалась, но рада была слышать ее голос. Потому что все еще казалось, что кто – то преследует меня. Наконец, мы вернулись в наш поселок, дошли до Мишиного дома. Тетя Катя вошла в дом, где лежал Миша, и говорит: «Мария, зря ты теперь торопишься остатки бутылок убирать. Оставь их, теперь, все в прошлом. Он тебе все оставил, ты же этого хотела? Не сберегла, придет час, ты пожалеешь, хоронить я его буду сама».

Естественно, что их отношения для нее не были секретом. Я хотела разбудить детей, чтоб забрать их домой. Но Мария сказала, что Борис из больницы вернулся, забрал детей, сказал, что уложит их спать, и зайдет посидеть у них.

Успел на похороны своего единственного друга. Я направилась домой. Только вышла на улицу, бежит мне навстречу Нина, дочь Екатерины Петровны. Я по ее виду срезу поняла, что их постигло горе, а Ниночка, плача, произнесла: «Тетя Поля, Вова наш умер! Я одна с ним дома, мама попросила, чтоб ты побыла со мной, она уехала в село Московское, родню на похороны звать».

Я немножко вас ознакомлю с этой семьей. Муж Екатерины Петровны, дядя Митя, с которым она много лет уже не жила, был необыкновенно добрым, трудолюбивым, мастером на все руки и бескорыстным. Не было в нашем поселке дома, где не было бы вклада труда его умелых рук. Он считался хорошим плотником, кузнецом и заменял в нашем поселке ветеринарного врача. Очень любил детей. И его любили и дети, и взрослые. Партийным он не был, а правду-матку в глаза резал любому чиновнику. Екатерину Петровну он называл оппортунисткой. Он был рад тому, что когда Екатерина Петровна была в добром настроении, она его пускала в дом, увидеться с детьми. Дом был срублен его руками, как и сарай, и баня, и все остальное, от ворот до самых парников, которые занимали немалую площадь их участка. В доме всю мебель дядя Митя сотворил своими руками, к нему приходили за советом, он оказывал всем помощь, сам жил одиноким бобылем на окраине поселка уже много лет с тех пор, как порвала с ним отношения Катерина Петровна. И как бывало чаще всего в таких случаях с сибирскими мужиками, так и случилось с дядей Митей. Он стал уходить в запой. Немалое хозяйство Екатерины Петровны: и корова, и теленок, и свиньи, и домашняя птица, и огород, легли на плечи Ниночки. Ее мать, Катерина Петровна, вечно моталась по базам, так как никому не доверяла, и у нее связи были, и ее побаивались и отпускали лучшие товары. У нее была на первом месте общественная работа, собрания, мероприятия, часто выезжала в Иркутск по партийным и общественным делам. Везде она была избрана, иногда с какой-нибудь делегацией куда-то уезжала. В это время дядя Митя наводил во дворе, в огороде и в доме порядок. «Я это все, делаю для своих детей, я рад, что, когда ее нет, я с ними рядом». Хотя старший брат Нины был дяди Мити неродной, он относился к нему как к родному. Вова лежал тяжело больной уже много лет. Ему уже было двадцать пять лет, из этих двадцати пяти он двадцать три с лишним пролежал парализованный. Местные старики рассказывали, что именно из за Вовы дядя Митя сошелся с Екатериной Петровной, пожалел больного ребенка, привязался к нему, и только через семь лет родилась у них дочь, Ниночка. Но и нельзя было отрицать, что Екатерина Петровна была женщиной очень приятной внешности. Это видно и сегодня, когда ее старшему сыну уже двадцать пять. О своем возрасте Екатерина Петровна говорить не любила. Но самое страшное, что сын у нее был очень болен. Кроме того, что он был парализован, у него из больного позвоночника постоянно вытекал гной. Осенью и весной у него были постоянные обострения. Екатерина Петровна постоянно просила всех знакомых, кто может, посидеть с Вовой, в то время, когда Нина уходила в школу. Нина сама ухаживала за братом, делала ему повязки. Все легло на ее хрупкие плечи: и дом, и хозяйство, и школа. Она была очень похожа на мать. Такая же обворожительная улыбка. Такое же нежное лицо, покрытое золотистым пушком, словно свежий персик. Училась Нина хорошо. Не знаю, когда мог этот «ребенок» успевать читать книги. Но при разговоре с ней создавалось впечатление, что она довольно начитанная.

Мы, по соседству, никогда не отказывались побыть с Вовой, ворота у них никогда не закрывались. Я тоже, когда мои дети находились в детском саду, иногда сидела с Вовой. На него было больно смотреть. Огромные умные глаза, он был начитан, разбирался в политике, его голову, кажется, не отказался бы вылепить любой скульптор. Большая, красивая голова. С необыкновенно умными, выразительными глазами. Голова философа! А тело уродца. Мне даже больно писать об этом. Туловище осталось у него маленькое, конечности длинные, тонкие, особенно ноги.

Впереди и сзади – горбы. С первого раза, как я к нему пришла, у нас завязалась дружба.

Я ему понравилась как собеседник. И он стал меня просить, чтоб я его посещала, объясняя тем, что здесь очень мало читающих людей. Однажды он меня спросил, правда ли, что фашисты так издевались и уничтожали мой народ. Он объяснил, что это у него в голове не укладывается. Я ему сказала, что это правда. Я сама была в гетто, где у меня погибли родители и сестра. На другой день я его застала улыбающимся, словно он совершил подвиг. Он кивнул на полку, где лежала стопка книг на тему, на которую мы с ним накануне говорили. «Это принесла сестренка моя из библиотеки, по моей просьбе.» Теперь мы их читали вместе и затем обсуждали прочитанное.

Сейчас выйдя из дома Миши, и увидев заплаканную Ниночку, я почувствовала, что у меня сердце опустилось вниз, как холодная льдинка. Те слова, что сказала мне Нина, уже не нужны были. К своему стыду, часто глядя на его мучения, я думала, сколько еще придется мучиться этому человеку? Неужели эти мучения будут бесконечны. И, чем быстрей, наступит этот конец, тем будет для него легче… Но, как всегда, зная о неизбежном, мы его боимся. Мне казалось, что из раны на позвоночнике вытекает у Володи мозг.

И это для меня было страшнее всего. Я представляла, что однажды я приду, и эти умные его глаза будут бессознательны, и это для меня было самым страшным. Я только надеялась на одно, что бог этого не допустит, а пошлет ему вовремя конец. Но вот он конец, и это нам тоже принять трудно, то, что мы не высказывали вслух, мысленно просили у Бога.

Нина была довольна, что застала меня на месте, и встретила меня сейчас. «Мама сказала, что ты, тетя Поля, это моя единственная надежда не быть одной ночью с покойником.» Я любила Нину за ее доброе отношение к больному брату, к людям вообще. Мы обнялись и обе расплакались. Я не удержалась, не могла утешить Нину без слез. Мы с ней были близки еще по одной причине, о которой я вам постараюсь рассказать в конце своего рассказа. Сейчас, выплакавшись, я почувствовала себя лучше.

Эгоистичность человека состоит в том, что в таких ситуациях человек обычно вспоминает свою прожитую боль, которая лежит у нас на дне души, не выплаканная.

Эта боль уже становится привычной и сидит годами. Это не случившееся сейчас, а давно сверху затянувшаяся рана, привыкаешь к тому, что ноет внутри. Но, стоит прикоснуться, подтолкнуть это воспоминание, и снова потоки слез, и удержать ты уже их не сможешь! Иногда действительно думаешь об облегчении, которое приносит смерть, но стыдишься и страшишься. Потом вспоминаешь о вечном законе, рождении и смерти, и доходишь тогда до мысли, что наша жизнь – один миг!

Мы шли по направлению к дому Нины. Где может быть отец Нины в эту минуту, неужели не сообщили? Но, зайдя в дом, я все поняла. Дядя Митя, пьяный, спал мертвым сном. Нина кивнула на него и стала рассказывать: «Никогда папа не смел при нас маме говорить о ее ошибках. И только сейчас, когда он узнал, что Вова умер, он ей высказал все! Обвинил ее в том, что он пришел к ней в дом, чтоб уберечь семью, когда она оказалась одна с ребенком. И просил детей на чужие руки не оставлять. Но она красоваться хотела, общественные дела были важнее, чем дети.

Поэтому Вова в чужих руках покалечился. Не уследили, не материнские руки! «А ты вечно прыгала, как коза. Собой любовалась, поэтому такое несчастье случилось, уронили совсем маленького, и всю жизнь он калекой промучился!» «Папа плакал и пил, пока всю бутылку не выпил, а потом свалился и уснул. Мама на этот раз повела себя не как обычно. Обычно она его сразу выгоняла. А сейчас, не проронив ни единого слова, уехала.» Из ГОРПО выделили автобус, Нина сказала, что они приедут часа в три ночи. Хорошо, что Бориса вовремя из больницы выписали, я заходила домой, дети спали… Глядя на Нину, я подумала, что она освободилась от ухода за больным, но будет еще долго и тяжело привыкать к его отсутствию...Нина прислонилась ко мне и сидя уснула.

«Хорошо, что уснула,» – подумала я. И не заметила, как сама стала дремать. Вдруг дядя Митя как всхрапнет! Я подскочила! Мне сразу показалось, что Володя зашевелился. Сердце у меня оборвалось! Я пригляделась, ни одна часть тела не сменила положения. Я с испугу даже забыла, что он был почти полностью парализованный. И когда он был живой, не мог двигать ногами, только головой и очень слабо руками. Но сейчас его голова в каком положении лежала, так и лежит. Я боялась теперь на него смотреть! Но я старалась пересилить страх и, пристально глядя, уставилась на покойника. Когда пристально глядела, мне казалось, что он шевелится. Когда не смотрела, еще страшнее было. Так я и просидела ночь одна. Возле покойника и спящих его родственников. Страшная ночь мне выдалась! Но вот, наконец, под утро скрипнули ворота, и приехала тетя Катя с родственниками.

Екатерина Петровна была очень сильным человеком, и, очевидно, за все эти годы к своему неизгладимому горю привыкла. Слез я у нее не видела. Она словно окаменела. Дядя Митя плакал, как дитя малое, навзрыд, потом запил. Через две недели после смерти Вовы он сгорел в своей собственной избе, которую он успел выстроить после того, как его Екатерина Петровна выгнала. Изба загорелась ночью. Как спичка вспыхнула, и не успели спасти дядю Митю. Он наверно пьяный с папиросой уснул. Когда люди увидели пожар, уже невозможно было спасти ни дом, ни хозяина. Мои дети, когда узнали, сильно плакали. Они его любили. Он их часто баловал. Приносил деревянные игрушки, сделанные им самим. Мы эти игрушки долго берегли, как память о дяде Мите.

Через некоторое время началась новая эпоха в нашей жизни. Мы переехали в город, получили трехкомнатную благоустроенную квартиру. Я ушла работать на завод.

Вот я вам описала, первые пять лет жизни в Сибири.

Включая эту страшную ночь, когда два близких нам человека расстались с жизнью.

Я с болью вспоминаю и Мишу, и Вову.

У каждого из них была своя тяжелая доля.

Но дядю Митю было особенно жаль. Он попал сюда, в Сибирь, еще в тридцать восьмом. Его отец, офицер Красной Армии, был осужден как враг народа. Мать поехала разыскивать отца по сообщению незнакомых людей, которые сообщили приблизительное место, где находится отец. Когда они прибыли туда, отца дяди Мити к тому времени, вероятнее всего, успели расстрелять, потому что они не нашли о нем никаких известий, а мама дяди Мити вскоре умерла. И дядя Митя в пятилетнем возрасте остался в этих местах один. Его воспитал местный учитель, порядочный человек, который дал ему образование, но счастливой доли, как видите, ему было не дано... С Ниной я познакомилась, когда она была в девятом классе. При всей своей загруженности домашними делами, она находила время на общение со мной, когда я бывала у них. Мы много с ней общались. Она была добрая, доверчивая, откровенная. Любила читать. Классику она принимала откровенно, правдиво, очень любила. Самый любимый ее писатель был Лев Николаевич Толстой. То, что она прочитывала, тем она в своих беседах со мной делилась. Ее любимым произведением была «Анна Каренина». Она много говорила об этом романе. Закончила Нина школу с неплохими показателями. Екатерина Петровна говорила, что, если бы у Нины было меньше нагрузок дома, она вытянута бы на золотую медаль. После окончания школы Нина поехала в Иркутск. Поступила в институт. К нам в тот год приехал в отпуск Бориса брат, курсант летного училища. И как раз в это время приехала Нина на свои первые каникулы. Они познакомились, стали встречаться. А когда разъехались по своим учебным заведениям, связь не прервали. Завязалась переписка. Затем списались и отпуска стали проводить у нас в поселке. Кроме клуба, где можно посмотреть кино, у нас сходить было некуда, но есть тайга и море, природа такая, что не заскучаешь. И куда больше всего хочется смотреть влюбленным, как не друг на друга? Встречи на каникулах продолжалось три года. Алексей, брат Бориса, летное училище закончил. В том году он приехать не смог, у него был выпускной вечер. Нина, сибирячка, девушка отчаянная, и махнула в Белоруссию на выпускной вечер к своему любимому. По возвращении из Белоруссии Нина рассказывала нам, что они с Алексеем сидела рядом в ожидании торжественной части. Вдруг к ним подошла женщина, покачала головой, глядя на Нину. И произнесла: «Анна, Анна!» Нина подумала, что это комплимент, потому что она была в бархатном платье вишневого цвета. И представила себе, что женщина нашла сходство Нины с Анной Карениной. Но вдруг через некоторое время мы получили письмо от мамы Бориса. Она нам сообщала, что Алексей женился на девушке, которую зовут Анна. Этот удар Нина перенесла очень тяжело. Честно сказать, мне за нее было страшно! Увлеченная Анной Карениной девушка – и такой неожиданный удар! В моих глазах Нина была похожа на обломанную веточку. Мне самой было стыдно смотреть ей в глаза. Брата Бориса я знала с его семилетнего возраста. Он был в детстве справедливым отзывчивым ребенком. Как так получилось, что ее так жестоко наказала судьба, как повернулась ее женская доля, что она свою первую любовь потеряла? Не могу ответить на этот вопрос.

По окончании института Нина получила разнарядку в Братскую школу, где преподавала русский язык и литературу. Она к нам часто заходила. И все время спрашивала об Алексее. Ни с кем не встречалась. Никто ее не интересовал долгое время, через несколько лет, она вышла замуж. За хорошего, спокойного парня, приветливый и симпатичный, комсорг нашего завода.

Мы думали, что все утряслось. Но однажды к нам пришел муж Нины, Сергей, и рассказал нам, что с Ниной очень плохо. Ее положили в больницу. У них уже был сын. Она как-то не стала на ребенка обращать внимания. И однажды пришла с работы вечером и стала собирать чемодан, сказала, что уезжает. Она была не в себе. Потом, после лечения, такие случаи не повторялись, но она оставалась на учете у психоневролога.

Вот, такая грустная история... Очевидно, Нина до конца не справилась с такой неожиданно тяжелой ситуацией. Мы за Нину очень переживали, нам было обидно за нее. Но это положение, не в наших силах исправить. Мне нечего больше добавить, потому что нашими судьбами управляют свыше, а мы Ему не указ...

Только думаю, что Нина, за свою доброту, достойна была лучшей доли...Да, но как ее выпросить у Бога, кто знает?

ОДИНОКИЙ ФОТОГРАФ

Человек, изувеченный физически, постоянно стыдится своей внешности. Он стыдится, что он не такой, как все. Потом злится, что окружающие сосредотачивают на нем внимание. Некоторые жалеют его. И это настолько его убивает, что он в жизни теряется. Но иногда, встречая любопытные взгляды, сопровождающие его, он страшно озлобляется из-за нашей бестактности. И, не дай Бог, найти ему предмет вожделения и быть отвергнутым! Он напропалую будет добиваться внимания – любыми путями. Абсурдными выходками, постыдными до циничности. Или материальным поощрением. Чем только возможно! Причем скрупулезно, годами десятилетиями. Но своего будет добиваться. Это мы все видим, но нет сочувствия, что это живая, любящая душа. И хочет в этой жизни тоже счастья, как и каждый человек, которому положено, как и всем на нашей грешной земле. Ему требуется не так уж много. Взаимное понимание. А не жалость, которая его убивает. И не любопытный взгляд, который его унижает. И не реакция, которая является как бы укором только потому, что он физически не такой, как все остальные. Тем не менее, он всегда будет продолжать добиваться реально-намеченного. Он может скатиться по наклонной плоскости, без тормозов. И продолжать добиваться недосягаемого. Ведь он ничего не теряет, ему терять нечего! Закрывая глаза на все окружающее, он отдается теперь уже по инерции тому движению, которое довлеет над ним уже десятки лет. Так было с этим одиноким человеком, о котором я хочу вам сейчас поведать.

Я всегда рассказываю о людях, которые жили параллельно со мной в этом мире. Очень старалась каждого понять. Но далеко не каждому могла помочь. Особенно в такой ситуации, как эта, которую я вам сейчас излагаю. Это как раз «тот» случай, в котором ничего нельзя изменить, и нечем помочь этому человеку, это история сентиментальная.

Я стояла на открытой дороге, с двух сторон которой пролегала тайга. Дорога – новая совсем, недавно проложена зеками. До того времени, пока не было этой дороги, добраться до этой железнодорожной станции, Братск 2, можно было в объезд очень далеко. Теперь – напрямую двадцать пять километров. Но эти двадцать пять километров можно проехать только на лесовозах, которые курсировали с лесного участка мимо нашего поселка до станции и назад мимо нас, где мы проживали. Больше пока другого транспорта не было. Достаточно много времени я здесь стою. Стройка Братской ГЭС еще в начальной стадии. Когда уже будут автобусы? Пока не известно. Короткий сибирский день близится к закату. Но раз скоро начнет темнеть, и добираться домой нечем, придется возвращаться во второй Братск, в контору, откуда я сейчас вышла. Возможно, там придется пересидеть до утра. Ночью идти по этой дороге, где с двух сторон тайга, опасно. И, возможно, не так опасно из-за зверя, как из-за человека. А «человеки» здесь разные бывают. Вот даже у нас в поселке. Есть такие, что на зоне гвозди глотали, рот дратвой зашивали, железки разные в тело вшивали, нам их показывали те, которые прежде находились с ними на зоне. «Свои», но и они не относились к ним с уважением. А ведь на дороге одинокий путник тоже может встретить по случайности такого же отморозка. Кто знает, какой он!? Контраст весьма большой между людьми, которые встречаются в этих местах. Были люди, с которыми хотелось бы общаться всю жизнь, чтоб научиться их знаниям и интеллигентности! Элита, которая состояла из докторов, конструкторов, людей, которые занимались научным трудом и искусством, из той же зоны. И, конечно, ни одному из них не пришло в голову рот себе зашивать. Хоть и жили они в одинаковых условиях. Но об этом рассуждать нельзя было. Можно нарваться так, что еще и тебе рот зашьют! Вот стою я здесь на дороге, и подобные мысли в голову лезут. Уже стемнело, дрожь пробрала меня не столько от холода, сколько от моих же собственных страшных мыслей! Черт меня понес в эту контору! Нужно было еще поискать в нашем поселке, может, нашлась бы какая-нибудь работа? Соседка сагитировала. Нужны швеи шить ватные одеяла, хорошие заработки! Она, каждое утро с мужем на рабочей машине на работу уезжала. С ним же домой возвращалась. А мне предстояло – лесовозы ловить. Поймай его, этот лесовоз! Когда его не видно. Хорошо, что сегодня ниже двадцати градусов. Да и то, столько простояв, ноги замерзли. Я начала подтанцовывать. Далеко уйти от этого поворота, где лесовозы проходят, не хочется, может машина проскочит! На месте стала чечетку отбивать. И вдруг почувствовала, что кто-то на меня смотрит. На меня напал страх! Ну что делать? Я хотела уже вернуться!.. Будь, что будет! Попрошусь в какой-то дом переночевать, контора уже, конечно, закрыта. И я направилась к домам. Но меня догонял человек с вопросом: «Ты куда?» Я прибавила шаг и ответила, не оборачиваясь, на ходу: «А тебе какое дело?» Мужа жду!» «Не ври, твой муж дома! И ходить так быстро он не может! Я вас знаю, ты из леспромхоза, я давно там тебя вижу!» Этот «рапорт» мне показался интересным?! Как это «вижу»? И именно меня? Теперь я повернулась к нему лицом. Передо мной стоял... Настолько я была удивлена! Еврей! И какой еврей! Из тысячи людей разных национальностей принадлежность его к семитскому народу нельзя было не отличить! Огромные зеленые еврейские глаза. Кудрявая шевелюра жестких волос, которые не хотели, очевидно, умещаться под шапку, или под таким «покровом» не нужна была шапка? Потому что он и был без нее. Большая голова, которая, возможно, казалась большой от роскошной шевелюры. Небольших размеров туловище, одетое в куртку с капюшоном, под которым этот человек, очевидно, старался скрыть имевшийся сзади горб. Я облегченно вздохнула. У меня существовало такое мнение, что еврей еврею никогда никакой гадости не сделает. Во-первых, потому что я родилась в маленьком еврейском местечке. И люди жили, как родные между собой – это первое. Второе, в этом городе, откуда я приехала сейчас, после войны вернулись не более десяти процентов еврейского населения из гетто. Между собой евреи были дружные, и с работой, и с другими житейскими проблемами помогали друг другу. Существовало единственное изречение: «Мир земыр идн», то есть «мы же евреи!» Как же мы можем не помочь друг другу? После того, как это услышишь на родном языке, то мог быть уверен, что получишь если не помощь, то хотя бы добрый совет. Этим было все сказано, после этих слов речи не было, чтоб тебе в чем-нибудь отказали. Моя сестра, хлопоча о чем-нибудь, и встретив начальника- еврея, всегда говорила: «Он обязательно поможет, это же еврейская душа!» Очевидно, после всего выстраданного, чувствовали братство крови Семитского народа. Но когда я встретила здесь, в тайге, в семи часах лету от центра, еврея, это было весьма удивительно. Я обрадовалась, будто я брата встретила. «Нас» в этих местах было очень мало. Прожив там тридцать лет, я более десяти – пятнадцати семей этой национальности не встретила. Разве были «подпольщики»? Не с такими выраженными еврейскими лицами, как у этого человека, которого я встретила сейчас. Ведь это же не секрет, что не менее пятидесяти процентов евреев, если не маскировались, то подделывались под братьев наших христиан. Меняли фамилии и имена. Достаточно было учесть одну букву, и Соломон становился Сашей, а Пинхас – Петей. Но человек, которого я встретила, если б даже назывался Иваном, то ему обязательно возразили бы, высказав, что бьют не за паспорт, а за морду. А это родное для меня, чисто выраженное еврейское лицо уж никуда не денешь! Обычно, когда мне хотели сделать комплимент, мне говорили, что я совсем на еврейку не похожа. Я возражала, говоря, что они все похожи на меня. Бог свидетель, свою национальность я никогда не скрывала, но в детдоме меня записали Полина, а не Песя, как в действительности мое настоящее имя.

Но Гриша, которого я сейчас встретила, мог смело сказать, что он сам похож на всех евреев. Одним словом, увидев «родню» я ему рассказала, что приехала сюда устраиваться швеей. И вот, застряла, не могу домой попасть, стою почти с самого утра, ловлю попутный лесовоз. А Гриша сказал мне, что дожидается лесовоза, так как шофер должен ему передать посылку с химикатами для фотографий. За разговорами мы дождались лесовоза с посылкой для Гриши. Но какое разочарование было для меня, когда мы увидели, что в кабине у шофера сидят двое, значит мне не светит попасть с этим шофером домой. Гриша получил свою посылку, и совсем не расстроился, что я не могу уехать, а даже как-то взбодрился. «Ну вот и отлично, -проговорил он, – Отогреешься, и я тебя отвезу домой.» «На чем?» – спросила я. «У меня есть конь стальной.» Хорошо, что сейчас, вечером, я не осталась на дороге одна. И раз меня обещали увезти домой на мотоцикле, как Гриша назвал его, «Стальной конь», тогда нужно набраться терпенья, раз я пленница обстоятельств. Мы пришли к Грише, он жил в спаренном вагончике, один из них являлся фотолабораторией. Пахло теплом, сульфатом натрия и краской, но главное, теплом! Зачем я это акцентирую? Я дожидалась лесовоза на дороге очень долгое время, чтоб соскучиться по теплу. В этот день было не более двадцати градусов мороза, но ноги я давно уже не чувствовала. Деваться мне было некуда, я разулась и стала растирать ноги. Извинилась, что веду себя, как у себя дома. Объяснила, что ноги у меня отморожены в детском возрасте, в гетто. Возможно, не каждому я бы рассказала об этом так откровенно. Но у меня, действительно, было такое чувство, словно возле меня родной человек. Он дал мне спирту растереть ноги и предложил выпить, чтоб согреться. Я отказалась, сказав, что я алкоголь вообще не употребляю. «Значит, твой муж правду сказал, что ты совсем не пьешь.» Он налил мне горячего чая, поставил печенье и хотел открывать посылку. Я испугалась этой затяжной процедуры и взмолилась: «Не открывай, я домой тороплюсь, вечереет, уже поздно, муж переживает. Но тут открылась дверь, и ввалилась женщина, ярко раскрашенная, румяная, не понятно с мороза или от принятых на грудь N..ых грамм, глаза посоловевшие. Она глянула на меня и напустилась на Гришу, заговорив с ним на блатном жаргоне, пересыпая матами каждое предложение. «Ты, че, маруху привел?» -кивая на меня, спрашивала она. «Дай похмелиться!» Гриша, глянув на нее, попытался что-то объяснить ей. Смысл в том, что ей показалось то, чему и намека нет в отношении меня. Но не получив должного внимания, она успела схватить чайник и направилась ко мне с горячим чайником, намереваясь меня ошпарить. Гриша перехватил у нее чайник, вышвырнул ее за дверь, как огрызок. Видя все это, я, непривычная к таким представлениям, вообще испугалась и сказала: «Гриша ты наверно ее убил! Ты так ее швырнул! Я, наверно, во всем этом виновата! Это наверно твоя подруга, не удивительно, что она могла подумать Бог знает что!..» «Какая подруга?! Они мне надоели, я иногда прошу прибраться или постирать. Эти девушки вечно под мухой, и, прознав, что у меня бывает спирт, они сюда липнут, как мухи на мед.» «Так зачем же ты их пускаешь?» «Как ты не понимаешь, мне нужна женская рука, да и вообще... Ты думаешь, что в наших местах можно найти кого-то порядочного, типа того, чтоб простоять целый день на морозе и бояться для «сугрева» каплю пригубить,» – он многозначительно посмотрел на меня. «Гриша, отвези меня домой, я очень домой тороплюсь! Борис очень переживает, он нервный, инвалид.» Он внимательно посмотрел на меня и говорит: «Знаю, как переживает! Мой друг, сосед ваш, Виктор, говорил мне, как он тебя обижает. Мне даже не очень хотелось бы, чтоб ты домой ехала, а ты так рвешься.» После этих слов я не на шутку испугалась. А он продолжал: «Мне давно хотелось с тобой познакомиться, видишь, как у нас дорожки сегодня сошлись? За бутылкой твой муж мне однажды все рассказал. О том, что ты сирота, не пьющая, серьезная. Он так расхвастался, что у меня «слюнки потекли». Я подумал, почему же тебе эта женщина досталась? А теперь, при встрече с тобой, я кое в чем и сам убедился. У меня ты бы не ездила по району работу искать, и я бы не обижал тебя, на руках носил бы!» «Или на пинках!» -засмеялась я. «Ты не смейся, я с тобой разговариваю серьезно. Ты не знаешь, что значит в наших краях женщине на лесовозе одной путешествовать?! Шофер остановит машину и предложит тебе, ... и если ты не согласишься, то среди дороги на сорокаградусный мороз из кабины выкинет, а там поминай как звали!» «Спасибо, Гриша, что ты мне это объяснил, теперь одна не поеду. Но все одно, мне работу искать надо.» «А я нашел тебе работу, научу тебя ретушью заниматься, будешь оформлять портреты. Заработок будет у тебя приличный.» «Хорошо, насчет твоей работы я согласна, но сейчас мне домой надо!» Я думала, что женщина под вагончиком замерзнет, торопила его. А он относился к этому спокойно. Значит не в первой вышвыривал из будки в сугроб этих девиц. А я торопила его, говоря: «Если не замерзнет, то возможно разбилась.» А он утверждал, что с «такими» ничего не бывает, они живучие. Я подумала о нем, что он все-таки достаточно странный или злой. Эта мысль меня еще больше подстегивала, скорей добраться домой. «Чего ты за нее переживаешь, не впервой! – он с раздражением схватил огромный тулуп, расстелил в люльке мотоцикла и сказал садиться. Я уселась, а он этим же тулупом укутал меня: «Не раскрывайся в дороге, ветром обдаст, простудиться можно.» Двадцать пять километров доехали очень быстро.

Был в это время тяжелый период у нас в жизни. И Борис, действительно, во всех неудачах обвинял меня. Возможно, в какой-то мере, я действительно была виновата, потому что я настояла уехать с Украины в Сибирь. Но на это были свои веские причины. Но о чем я не подумала, это, что человеку на двух протезах действительно труднее в холодном краю. Но в то время мне это казалось единственным выходом. Однако всю боль, все невзгоды муж лечил одним способом... Это «лечение» влияло на него отрицательно и, главное, всегда он относился ко мне с подозрением и страшно ревновал.

Если он появлялся домой раньше меня, меня ожидал один вопрос: «Где ты, сука, была?» Я была тогда очень молодая и очень одинокая. Кроме его защиты, я не могла ни на кого надеяться, а вместо защиты, я встречала недоверие. Я в то время чувствовала себя настолько одинокой, что, складывая руки на груди, умоляла его выслушать меня.

«Ты мне мать, отец, брат и сестра, – говорила я, а ты не только поверить, даже выслушать не хочешь.» Но я порой стучала, как о каменную стену! Бывало, что мне порой приходилось убегать от побоев босиком по снегу. Потом, протрезвев, он плакал, каялся. Теперь, возвращаясь домой, я думала о том, в каком состоянии я застану Бориса. Не придется ли мне объясняться при чужом человеке о несовершенных грехах. Не будет ли он меня поливать грязью, как он делал это обычно, когда я появлялась домой позже него, поверит ли, что я почти с самого утра прождала лесовоз, а сумела домой попасть только благодаря тому, что встретила на дороге Гришу. Спасибо ему, что ноги не отморозила! Но Борис в этот раз так сильно переживал, что рад был, что я приехала. Гриша стал выкладывать на стол оленину, кету и выставил бутылку спирта. Я быстро нажарила картошки с олениной, нарезала кету, хлеб. Мужики выпили по полстакана. Я поела, извинилась и легла. Только сейчас поняла, как перемерзла, мурашки по телу пошли. Я уже ждала второго ребенка, был срок шестой месяц. Гриша с Борисом со второго стакана стали вести серьезный диалог. Они не обращали внимания, что я все слышу, им было в ту минут все равно. Борис, как всегда, расхвастался: «А вот моя Полинка... как выпьет, так только и слышна эта фраза.» А я лежу и думаю, ну зачем хвастает, цену мне набивает? Будто товар продает, а потом начинают смотреть на меня заинтересовано, оценивающе, а у него появляется повод для ревности, и начинает беситься.

А фактически не было причины ревновать, его я была, домашняя. И ждала уже второго ребенка. Вдруг Борис заговорил: «Совсем забыл, из головы выпало. Телеграмма нам пришла, отчим умер. Мать просила нашу дочь забрать с Украины. Матери нужно на работу устроиться, девочке нашей только два годика, некому будет за ребенком смотреть. Хорошо, что Полина не оформилась на работу, а то сегодня бы оформилась, а завтра нужно было бы увольняться. Деньги на дорогу вообще не знаю, где брать. А ехать Полине придется!» Наступило короткое затишье, а затем Гриша выдал: «Не отпускай ее, она к тебе не вернется!» Борис засмеялся и говорит: «Еще как вернется!» Гриша стал ему возражать: «Холодильник здесь, ты не можешь ей человеческие условия создать, живете в проходной лагеря. Какие условия ей здесь будут с маленьким ребенком? Как здесь зиму пережить?» «С двумя! – говорит Борис, – скоро еще одного родит, поэтому скоро вернется, никуда не денется!» Гриша ахнул: «Ну как же вы здесь жить собираетесь?» Он вдруг посмотрел на Бориса, нагнул вниз голову, и словно стыдясь самого себя, произнес: «Знаешь что, продай мне ее!» Борис не понял: «Что продать?» «Продай мне Полину!» Борис побагровел: «Ты что, очумел?! Я что, работорговец, живыми людьми торгую?» «Я тебе денег дам, сколько хочешь, – говорит Гриша, – Я тебе баб смазливых привозить буду.» Борис стал на него кричать, что он сошел с ума, назвал Барыгой, который не знает границ. «Ей цены нет, а ты ее собрался купить?» А Гриша ему отвечает: «Я бы за нее тебе всю жизнь расплачивался, смотри, какая худенькая, даже не видно, что второго ребенка носит, а ты ее мучаешь в таких условиях!» А Борис снова хвастливо говорит: «А она у меня акробатка, она и с дочерью так ходила. А если ты такой богатый, что можешь живых людей покупать, займи лучше на дорогу,»- говорит Борис. «Денег я на дорогу займу. Завтра сам вам билет привезу. Но как вы здесь жить будете с двумя малышами, ума не приложу! Нужно каким-то образом в теплую избу влезть. Я коменданта хорошо знаю.

Но если бы даже и большие деньги у тебя были, так к нему не подступиться, а вот если бы... Одним словом, он ширяется. У Полины на Украине никого нет из знакомых, которые могли бы морфий достать? Если бы нашему коменданту достать эту штуку, то считай – вам повезло, вопреки всем законам, у вас теплое жилье было бы. А так, кто сейчас вам дом даст? Под ваш поселок не сегодня, так завтра вода подступит. Леспромхозовских нужно переселить. А вы чьи? Ты инвалид, Полина с двумя малышами!» Я, конечно, не уснула и слышала весь этот разговор. И я вдруг вспомнила, что у меня есть такой знакомый во Львове. Я с ним познакомилась в санатории, в Закарпатье. И оказалось, что он живет во Львове возле моего двоюродного брата. До Львова из санатория он оказался попутчиком. Это по дороге нас сдружило. Парень оказался очень внимательным, проводил меня с чемоданом до самой двери моего брата.

На другой день, когда я вышла из дома, я увидела, что Андрей сидит в сквере, напротив нашего дома. Тот день мы провели вместе. Ходили на спектакль. Театр был через дорогу, недалеко от нашего дома. После спектакля я направилась сразу домой, и Андрей пожалел, что мы не ушли дальше от дома, ему не хотелось расставаться со мной. Но я объяснила, что мне неудобно поздно возвращаться домой. Андрей предупредил, что в выходной он мне весь город покажет, с самого утра пойдем, и весь день вместе будем. Он мне тогда показал Подзамче, музей, в парке погуляли. Показал, где он работает, на химзаводе. Там мы встретили его друга, Сашу, с которым он вместе работал. Саша некоторое время прогуливался с нами. И я краем уха услышала их разговор об отчетности некоторых лекарств, в том числе морфия. Тогда, я этому значения не придала. А теперь, слыша разговор Гриши с Борисом, я вдруг вспомнила и решила рискнуть – по пути за дочерью заехать во Львов. Тогда мы с Андреем сдружились надолго, до самого замужества, и даже, когда у меня уже родилась дочь, он как-то приезжал в Черновцы, я гуляла с коляской в парке, а он все еще не терял надежды вернуть меня. Он прилетал на самолете из Львова в Черновцы ради того, чтоб в мой обеденный перерыв пообедать со мной. И этого ему было достаточно, только бы увидеть меня. Мою сестру он просил уговорить меня выйти за него замуж. Но когда с Борисом случилось несчастье с потерей сразу двух ног, я своего друга детства оставить не могла. Я уехала потом с Борисом в Сибирь. Из письма сестры я узнала, что Андрей сейчас работает начальником цеха на том же химзаводе, и все еще в письме интересовался мной, и поэтому я рискнула ехать в Черновцы, через Львов. Вероятнее всего, если будет возможность, Андрей поможет мне. Заодно, брата навещу, кто знает, когда еще из Сибири вырвусь приехать?

Гриша еще не угомонился после выпитой ими окончательно бутылки спирта. И вернулся к теме о покупке Полины. Борис психанул. Дело доходило до драки. Гриша снова привязался: «Продай, озолочу, всю жизнь выплачивать буду!» Борис ему: «Барыга, твою мать... Жену ему продай с двумя детьми, рехнулся!» Гриша его дальше заводить стал: «Папаша, Виктор мне рассказывал, как ты к ней относишься, обижаешь, ее» Борис как заорет: «Не твое дело!» Тут уж я не выдержала, ну, думаю, надо вмешаться, а то поубивают друг друга. Я поднялась и спрашиваю: «Ну, что вы тут продаете? Лошадь, корову стельную? Как вам не стыдно?» Гриша уткнул глаза в пол и замолчал, как воды в рот набрал, думала, уснул тут на стуле, было уже пять утра.

Я спросила у Бориса: «Ну что? Сейчас все проснутся, сходить к Грубым, попросить в долг? На длительное время никто больше нам денег не займет.» Грубые – это, все –таки, «свои», земляки. Думаю, что после затопления найдут место для швейной мастерской, выйду на работу – отдам долг. Гриша снова ввязался в разговор: «Когда это еще будет? А сейчас я поехал, сегодня я тебе, Полина, билет привезу. Сегодня нет большого мороза, я сам тебя на вокзал отвезу.» И к обеду, действительно, привез билет.

Прощаясь со мной на вокзале, Гриша спросил: «Ты вернешься, Полина?» «Вернусь, Гриша, за все спасибо, а деньги твои за мной не пропадут!» «Деньги, деньги! Ты сама возвращайся,» – проворчал он с обидой. В Москве нужно было пересаживаться на поезд Москва- Черновцы. Но я, не раздумывая, села на поезд, который шел во Львов. В этот же день я позвонила Андрею, и мы встретились. Моя просьба удивила, и он меня спросил напрямую: «Это нужно твоему мужу?» Пришлось объяснить, для чего мне понадобился морфий. Не знаю, поверил ли он мне, но не отказал, принес мне на второй день тридцать ампул. Я тут же поторопилась в Черновцы. Я помню озабоченный взгляд Андрея, он повторил свой вопрос еще раз, «Может, все –таки для мужа, а ты постыдилась сказать?» «Нет, Андрей, это мне поможет заполучить жилье, я тебе правду сказала.» Он смотрел на меня печальными глазами. На платформе у вагона он произнес: «Когда домой приедешь, дай телеграмму, с этим будь осторожна. Может, заберешь дочь и приедешь? Я все еще один и тоже должен получить квартиру. Я улыбнулась на прощание и подумала, если бы он знал, что не только дочь со мной, а еще кто-то...

Интересно, он заметил? Наверно нет! Иначе, возможно, он не произнес бы эти слова. А впрочем, кто знает? Он ведь всегда ко мне относился очень хорошо. Вот и сейчас, совершенно бескорыстно помог мне, и у него могли быть немалые проблемы. Честно сказать, я не написала ему и телеграммы не дала, не хотела душу бередить, спросит у сестры в письме. И действительно, сестра мне сообщила, что он все еще интересуется, все ли у меня благополучно. Когда мы прощались, я видела такую тоску у него в глазах, я даже сегодня по истечении многих лет хотела бы знать, как сложилась жизнь у этого доброго, бескорыстного человека. По возвращении в Братск я добиралась в наш леспромхоз с двухгодовалой дочкой на руках, которую посадила к себе на пузо, и с чемоданом на привязи, который тащила по снегу, бегом бежала – мороз был, минус сорок семь. Лесовоз нас не довез до самого дома. С тракта до дома было метров триста. Но тащить на животе дочь и волочь чемодан было нелегко, а дочери я и лицо укутала, боясь, что она щечки отморозит. Бегу, задыхаюсь, а она просит меня: «Мама, окой глазки, букву «Р» не выговаривала. А я стараюсь быстрей домой попасть, чтоб ребенка не застудить, щечки ей не подморозить. Спешу, а сама думаю, Господи, я бы тебя, доченька, с твоим братиком сейчас в живот свой спрятала, так бы вас двоих до дому и донесла, хоть бы не боялась тебя заморозить.

Когда мы вошли в дом, у нас оказался в доме Гриша. Он знал, что я должна сегодня приехать, а телеграмму я не дала. И он напустился на меня. Почему я не дала телеграмму. Я ответила, что в такой мороз – сорок семь градусов – Борис на двух протезах меня встретить не может. «А я ?» – произнес он. «А я не знала, что ты не передумал взять над нами шефство, – пошутила я, – видишь, в нашем полку прибыло! И еще прибудет! В эту минуту нужно было видеть глаза Бориса, они сияли от радости! Он обнял дочь, прижал к себе и уже не отпускал. Словно хотел ее согреть своим дыханием. Снимая шубку, он ей растирал щечки, ручки. Прикладывал ручки ко рту, дышал на них. Я в это время, глядя на них, чувствовала себя счастливой, – два родных человека! А в углу на полу стояло ведро с водой, покрытое коркой льда, так в доме было холодно. Мы приехали рано утром, и печь затопить Борис не успел. С Гришей я сразу рассчиталась. Привезла ему за долг два гобелена. А когда вытащила ампулы, Гриша вытаращил на меня глаза. «Это же целое состояние!» – проговорил он. Но я ему ответила: « Я не собираюсь этим торговать, мне главное зиму пережить, чтоб детям тепло было. Гриша сразу ушел и вернулся через некоторое время с комендантом.

Комендант нам сказал, что завтра вывезут из этой избы пилы «Дружба», и он сам лично нас перевезет. Но нам пришлось пару дней подождать, зная о том, что такие люди не обманывают, «за свои слова- отвечают!» Так как мы находились на бывшей зоне лагеря, и здесь жили в основном бывшие заключенные, мы уж их постановку жизненную изучили и потому и коменданта не тревожили. Но пришлось нашей дочери с нами эти пару дней померзнуть, хотя печь почти круглые сутки топили. Перемену времени она тоже почувствовала. Спать вечером долго не ложилась, а на полу ножки мерзли. Ее или на руках держать, или уложить, чтоб хоть в постели согрелась. Однажды вообще чуть ли не до двенадцати часов уложить не могли. Мы улеглись, и сделали вид, что спим, свет потушили. Она подошла к кровати и ножками шоркает об пол, мы спрашиваем: «Наталочка, что ты делаешь?» – «Спать ложусь! Холодно тут у вас». Ведь ей всего два годика было, умная, забавная была. Мы рассмеялись, положили дочь в серединку отогревать, как говорится, своими телами.

Сейчас думаю, странно, в таких условиях один ребенок во мне, один рядом, а я счастлива! Через пару дней комендант приехал на машине, перевез нас в теплую избу. Привез продуктов: пару мешков картошки, к случаю сказать, не мороженной, потому что часто, бывало, купишь, домой принесешь, а она сладкая. Так мы и перезимовали первую зиму в Сибири. В доме, куда нас перевез комендант, была русская печь, хлеб пекли сами, было тепло. По весне Борис пошел работать в часовую будку.

Гриша свое слово сдержал, давал мне разукрашивать портреты, на самом деле заработок был небольшой, но мы были не избалованы, были довольны тем, что есть. Потом у нас родился сын, было не всегда легко, но я не очень это ощущала, рядом со мной были дети, и это покрывало все мои недостатки положительными эмоциями. Гриша бывал у нас часто, нас он чувствовал единственной родней. С покупкой Полины он больше не досаждал. Он был семейным другом почти тридцать лет, которые мы жили в Сибири. Мы давно уже получили в городе благоустроенную квартиру. Он и там навещал нас. Когда приезжал к нам, старался нас побаловать. Покупал продукты, которые мы не могли себе позволить или достать. Устраивал нам праздники, готовил сам. Наши дети были уже в старших классах. Он очень любил наших детей, побалует нас и снова уезжает. Дети наши выросли, завели свои семьи. Вот уже и внуки у нас появились, а он все еще был одинок. Однажды он мне сказал: «Не знаю, зачем я живу, для чего я работаю? Деньги у меня есть. А порой не знаю, куда потратить. Может, ты мне в этом поможешь?» Я ответила: «Купи одежду, съезди на юг.» «Один? А одежда у меня есть. Ну, может, вам дать?» «Зачем мне твои деньги? Меня это унижать будет.» «Ну вот, я вам хочу помочь, а ты говоришь, что тебе надоело об этом слышать.»

У нас уже появились внуки. А он все был один. Сколько бы мы не старались, нам трудно было сводить концы с концами. Заработать на семью, как здоровый, Борис не мог, да еще выпивал. Не столько пропивал, сколько это было значимо. И главное, у меня много здоровья уходило на этот стыд, скандалы. Я в это время не была большим дипломатом, я уже не могла смолчать. Это обостряло наше с мужем отношения. У него характер изменился не в лучшую сторону. Гриша, видя, наши обострения в семье в это время, еще раз мне предложил помощь. И это вообще выбило из колеи, и я ему нагрубила, сказав, что в такие минуты не нужно делать таких предложений. Я и прежде просила его не заводить этот разговор. Я никогда не расставалась со своей поговоркой беспризорника: «Я нищий, но гордый, беспризорный, но честный» Мне через много лет сейчас вспомнилось, как Гриша предлагал меня купить у Бориса. И я напомнила ему об этом, сказав, что сейчас он таких денег уже не предложил бы. потому что я стала старше на тридцать лет. ««Наоборот – ответил он. – Сейчас, ты стоишь дороже- жизнью проверена, у меня теперь, действительно, за остаток жизни денег не хватило бы.» Однажды у нас все-таки дело дошло до развода с Борисом. Я, уходя из дома, бросила на ходу: «Больше меня не увидишь, сил моих больше нет!» Когда повернулась к выходу, передо мной стоял Гриша. Не глядя на него, я направилась быстрым шагом к автобусу. Гриша догнал меня. «Детей вырастила, может ты сейчас уже, наконец, решила от него уйти? Может, ты сейчас уже, поживешь спокойно? Ты же знаешь, как я твоих детей люблю»... Я подумала, зачем он сейчас снова мне такие слова говорит, в такую минуту! И снова за свою жизнь и за Бориса мне страшно больно сделалось. Почему Гриша, как коршун птенца, возле нас подстерегает. Безусловно, жалко этого одинокого человека, но пора бы забыть свои намерения. Я остановилась и тихо, словно возвратившись в ту жизнь, что была пройдена мной с Борисом, произнесла: «Чтоб жить с человеком, надо его любить. Давай этот разговор будет у нас последним» И тогда я его видела в последний раз.

Мне жалко было этого фотографа, когда он своими огромными зелеными семитскими глазами с любовью смотрел на моих детей и внуков... Но жалостью к человеку можно его уничтожить. Поэтому я никогда виду не подавала, что жалею его. Мы ему дороги были потому, что принимали его таким, какой он есть, со всеми странностями. Семью он так и не завел, нигде не нашел душевного тепла. Так и остался, одинокий фотограф, как тридцать лет назад, когда я его встретила на таежной дороге...

ДЕВЯТОЕ МАЯ

Я водку никогда не пью. И даже тогда, когда сидела за столом Девятого Мая и когда порой видела, как она рекой льется. И сейчас, когда рюмки с голубым отливом пляшут вместе с танцующим на столе Кешкой «Зубом». Нет, не рюмки пляшут, а именно жидкость, которая переливается и булькает в рюмках. А Кешка «Зуб», когда бьет свою чечетку, кажется, не касаясь земли, или, вернее сказать, стола, на котором он танцует, поправляя кокетливо золотистый чуб, вдруг он на мгновенье замирает и смело заявляет, глядя с высоты: «На спор! Ни одна капля не прольется!» Он поправляет кепку – шестиклинку. И начинает выделывать такие коленца, что порой глаз не успевает уследить за крутыми, красивыми поворотами, что выделывают его ноги, перескакивая, словно перелетая чрез рюмки, тарелки бутылки. А из-под ног только и слышно: Ча, ча, ча, и ча, ча, ча! А ну, давай, поддай, Миха! Поддай, дядя Миша! Чтоб душа в расход пошла! Чтоб душа моя плясала! Ча, ча, ча, и ча, ча, ча!»

«А я иду на зону!

По сроку пятый раз,

Навстречу мне хозяин-

Известный П-----с,

Бугор кивнул мне: «Здравствуй».

И я ему кивнул.

Хозяин от расстройства чуть в воду не нырнул.

Не велика б потеря,

Найдется нам другой,

Скорей бы срок закончился -

Отвалим мы домой!

Почему у Кешки было погоняло «Зуб»? Эту кликуху он недавно себе нажил. Рассказывали ребята, что по – пьяни он, зуб проиграл, то есть, не зуб, а только фиксу. Снять ее новому хозяину не доверил. И решил ее снять сам. Дабы отдать последние почести былой красоте лично! Но переборщил, так как была на севере в тех местах отдаленных частая дружба с цингой. Или, может, у Кешки в тот раз был перебор в градусах. Но, одним словом, он вместе с коронкой сам себе зуб вырвал! Проснувшись наутро и ничего не помня, он заметил, что ребята загадочно перемигиваются и кивают в его сторону. Он понял вдруг, что дело в том, что он, сняв коронку, и зуба по случайности лишился. Ну что же, решил Кешка, вчерашний день не вернешь! Да и кто виноват? Если не он сам! Но раздосадованный Кешка долго не улыбался! А надо сказать, что улыбка у него была добродушная. И сверкала когда-то эта фикса понтово, ништяк! Сейчас, танцуя, он тоже улыбался. Давно забыв и простив себе самому то, что он просто опростоволосился, потеряв не только фиксу, но и зуб по своей вине. Теперь эту фиксу заменила щель с левой стороны, что совсем его сейчас не расстраивало.

За праздничным столом в здании клуба сидело все почти население нашего леспромхоза, нашего маленького поселка, которое состояло в основном из досрочно освободившихся поселенцев. Многих прислали, но приехали некоторые вольные люди и сами, в связи с новостроящейся Братской ГЭС, Лесопромышленным комплексом и алюминиевым заводом. «Гигантские стройки»! Сейчас среди людей, условно освобожденных, были и врачи, и поэты, музыканты и артисты, шофера, когда – то совершившие аварию. И люди с пятьдесят восьмой статьей всех пунктов. Как, например, бывший офицер Мартынов, который тогда, в сорок пятом, в день победы, на радостях выпил и сел в Берлине на трамвай, ехавший не в ту сторону, где находилась его воинская часть, по случайности, поехал в противоположную сторону. За что получил десятку как офицер- изменник, который, якобы, намеревался покинуть Родину. Солдаты, которые уцелели в фашистских лагерях, срок тянули за то, что живы остались. Мать пятерых детей, татарка, тетя Аня, которая схоронила всех пятерых детей, умерших от голода. Она получила статью за расхищение государственного имущества; поймали ее с пшеницей, которой были наполнены карманы. Она схоронила всех умерших с голоду детей, а сама по этапу последовала в самые дальние края суровые как большой преступник. Здесь были и те, что отсидели за криминальные аборты. За этим же столом у нас тогда были и воры. Авторитеты, рецидивисты, домушники и щипачи, гопстопники и аферисты. Растратчики и деляги, и те, которых тогда называли спекулянтами за перепродажу мелкой розницы. Сидели у нас здесь за столом мамки, которые успели родить на зоне. Их отпустили на поселение в первую очередь. Сидели тут же и мы, вольнонаемные, которые попали сюда по разным причинам. Но в нашем поселке все подчинялись единым общим законам, и все сейчас сидели, как дружная семья у праздничного стола, потому что сегодня было Девятое Мая. И не было среди нас человека, которого не коснулась бы «эта радость со слезами на глазах». А год был уже 1961-й. На большом столе, составленном буквой «П», стояли банки, «это» как всегда наш знаменитый деликатес – «Китайская тушенка» в больших банках с нарисованной китайской стеной. Тогда, еще было время, когда слышалась песня: «Русский с китайцем братья навек». Стояла на столе также квашеная капуста, которая шла нарасхват, с овощами было негусто. Зато там красовались ельцы, соленая рыба сибирского посола, с душком, соленые грибочки и вареная картошка, не до отвала, всем помаленьку. И на десерт – мороженая брусника и клюква. Отпустили мужиков из леса и со сплава пораньше. Пока еще шла подготовка к сплаву. Ангара была еще под зимней шубой, хотя кое-где, у самого берега эта шуба прохудилась, выглядела уже не такой белоснежной, посерела от весеннего тепла. В этом году зима была не затяжная в Сибири. Уставшие, но довольные мужики стали рассаживаться у стола. И нам, не блатным, пришлось потесниться, скромно уступив им место, еще голодным, пришедшим сейчас.

За столом слышны были разговоры и отрывки воспоминаний: «Сергей Ефимович, я думаю, что в этом случае – чистая патология. Это чудо, что больная выжила! И, конечно, это в первую очередь ваша заслуга.» С другой стороны стола слышен разговор двух старых друзей: «Ты думаешь, Серый, твой должок Китайцу простится, как бы не так, разговор еще будет!» А с другого угла: «Ну, ты, Вероника, сегодня, как нова копейка!» В центре стола вдруг мужик встал. «Давайте, мужики, сегодня выпьем за Дорофея!» «Он у нас сегодня второй раз родился!» «Значит так, за новорожденного девятого мая!» «Подрезали мы, значит, сегодня сосну метров восемь высоты. До конца ствола еще далеко, а она как ухнет! Ешкин кот! И давай крутиться, как балерина в Большом театре! И крутится, и крутится! Все разбежались! Где выберет себе место, где уляжется? Пойди, отгадай?! В какую сторону свернет? А Дорофей_ стоит, как истукан, как завороженный, и ни с места! Как будто любуется балетом ветвистой балерины. А мы ему шумим: «Уходи, бойся!» А она шумит, своим подругам ветки обламывает, словно обнимает их, прощается! Неподалеку пила шумит! И Дорофей нашего крика не слышит, стоит, как вкопанный! Мишка кричит ему, глухарь: «ЕКЛМНЕ!» Пришлось запустить в него колуном, по валенкам! Колун-то валенок не перешибет, да и валенок твердый, а удар Дорофей почувствует! И только, когда колуном по валенку попали, тогда он очнулся и дернул со сцены, где сосна плясала. Только отбежал, как она так и легла по его следу! Так что с днем рождения тебя, Дорофей!»

В конце стола продолжаются воспоминания. «А помнишь, Серый, как ты прохоря сушил на бану? Ночью у буржуйки голенища сгорели, а утром ты ушел босиком. Было еще холодно, зуб на зуб не попадал. Мы еще были с тобой малолетками. Это было сразу после войны, только война кончилась.

Мы тогда поторопились и уголок увели. Понадеялись, в нем хоть какие-нибудь прохоря окажутся. А мент тут как тут!» «Ай, ну, гастролеры, почему босиком? Что в чемодане?» А хрен его знает, – ЧТО?! Только увели! И открыть не успели. Вот тогда нас вместе и замели. И все из-за твоих сгоревших прохорей. И загремели! Да, судьба – индейка!» «Зато мы сейчас вместе сюда попали, снова тут корешуемся, ну будь! За здоровье, Серый!» С угла, у двери слышна песня. «А по тундре, по железной дороге, где мчится поезд Воркута – Ленинград!»

С противоположного конца стола раздается другая песня: «Ты помнишь тот Ваненский порт и вид парохода угрюмый? Как шли мы по трапу на борт в холодные, мрачные трюмы. От качки стонали зека»... Вдруг Митрофаныч произнес: «А что, мужики, костерчик соорудим? Чифирком побалуемся?... Глядишь, у костра на душе потеплеет!» Уже темнеет, сидим у костра, глядим на огонь, всплывают воспоминания.

Старик Пахомыч запел, подперев рукой щеку, глядя на огонь. «Приморили, суки, приморили, отобрали волюшку мою. Золотые кудри поседели, знать у края пропасти стою»... «Пахомыч, давай еще по маленькой, сегодня день печальный, но хорошо, что он есть, этот день!»...

Я, молча, наблюдаю за людьми. У каждого свои думы, у меня – свои. Среди этих людей я почти самая молодая, не тянула срок, не могу пользоваться авторитетом, но в нашем поселке принимали всех как равных. Я пользовалась уважением только за то, что я живу среди них, значит не чужак. И я тоже унеслась мысленно к своим, тем, с которыми прошло мое тяжелое детство, к моим детдомовским. Некоторые тоже получили срок... Юрка Раскатов, Иван Панько, Володя Исаенко. Интересно, в каких лагерях они отсиживали, может, и их сейчас выпустили на поселение, в связи с этими стройками? Может, даже попали в наши места? А вот из нашего детского гетто никого не встречала. Мысли сегодня бегут одна за другой. Может, кто из бывшего гетто тоже сюда попал. Не могли устроиться наши подранки и пошли по скользкой дорожке. А дорога ведет только сюда, как говорят, «в места не столь отдаленные»... А я сама сюда приехала. Тоже не могла свою жизнь устроить. Только, слава Богу, на свободе!.. Далеко меня занесло от тех мест, где мы миновали свое голодное детство. Сейчас, хоть мне уже двадцать три и у меня уже двое детей, но мне часто снится мой детдом и гетто. Страшные сны, которые никогда не кончаются: Будто я стою в гетто, босиком на цементном полу, и плохо пою гимн на румынском языке, который начинается словами: «Славься, король!» («Трояска, реджеле»). Я румынский не знала, знала только идиш, и не понимала, что пою. И мне снится, что за это меня надзирательница Домника Бендерска собирается бить, и сегодня я целый день уже не получу ту кукурузную похлебку, которую нам давали утром и вечером. Она смотрит на меня, словно гипнотизирует, и я просыпаюсь в холодном поту. Я до сих пор не могу избавиться от этих снов. Все это въелось мне глубоко в душу. Девятое Мая меня спасло от всего этого. Но во сне меня все еще гонят куда-то, и я прячусь. Порой во сне уже прячу почему–то и детей, потому что ищут евреев и хотят убить. Я не могу забыться и растопить ту горечь горькую, чтобы она навсегда покинула меня!

Я не люблю, когда человек чрезмерно пьет. Стыжусь за него, за его глупые выходки, которые ведут иногда к очень серьезным, тяжелым последствиям. Но сегодня! Я завидую тем, кто может немного, хоть капельку, выпить, чтоб забыться. Но я не могу, не могу выпить эту жидкость, которая могла мою жизнь совратить и повести в безысходность... А чем утолить свою боль? Не знаю...

Не пила я ее, родимую, и тогда, когда меня блатные в шутку называли «Королевой винной лавки». Почти шестнадцать лет проработала в винном отделе, где мои же сотрудники прозвали «Белой вороной». Получала на железной дороге эту злосчастную сорокаградусную жидкость, бутылки, которые замерзали, лопались от пятидесятиградусного мороза, превращались в лед. Водка у нас тогда лилась, оттаивали в эмалированных тазах. Мы настолько замерзали, что можно было анекдот вспомнить, как дед в мороз бабе сказал: «Бабка, скажи лошади тпруууу, а то у меня губы замерзли!» Все тогда грелись водкой, а я чаем, а меня не понимали. Почему я не могу сто грамм выпить для сугрева? И глядя на меня, на то, что я в, отличие от всех, пью чай, говорили: «Чем тонну воды выпить, лучше сто грамм водки» И только сегодня, Девятого Мая, я вдруг пожалела, что не могу пересилить себя, чтоб утолить страшную душевную боль. Поэтому сегодня, Девятого Мая, прошу всех пьющих выпить за меня те сто грамм, которые согреют душу и разгонят боль. Хоть граммулечку за наши поруганные судьбы, что с нами сделала война! За пройденные тяжелые дороги детства, за тысячи подранков наших.

Чокаются сегодня гранеными стаканами: «Ну, будь, Кешка! Будь, Серый!» Нет, не берет сегодня некоторых эта сорокаградусная! А без нее, какой откровенный разговор? Как вылить наружу все, что так болит!?

Вот сидит пожилой гармонист, Миха, Дядя Миша, Мойше Шнейдерман. Он тоже попал на зону по пятьдесят восьмой. Потому что остался жив, сбежав из лагеря военнопленных. Состряпанные показания подписал, не глядя. Ему было все равно. В голове было все, как в тумане, когда он узнал, что вся семья сгорела в подожженном немцами доме. Он пришел к тупику, идти было некуда! Сейчас, сегодня, сидя за столом, он физически присутствует здесь, а мысли и душа, вся его суть, – там, далеко, с ними... В том довоенном городишке, в Белоруссии, где он сидит за столом и радуется на своих сыновей. Он ревностно проверяет заданные уроки сына по музыке. Сам музыкант, он вслушивается в каждый звук. Младшему пока только восемь лет. Но он тянется больше к книжкам, а музыка его нисколько не интересует, он ее не чувствует настолько, как старший, одиннадцатилетний. «Ну что ж, книжка тоже делает порядочным человека», – говорит его Роза... «Он будет порядочным человеком, не всем быть музыкантами» – говорит его жена.

Нет их никого: ни детей, ни его Розы. Он сейчас видит их, они стоят перед его глазами... А со стороны видно, как он сидит, глядя куда-то вдаль. Он сейчас там, с ними, в том маленьком городишке, где он их оставил и ушел на фронт. Задумался, сидя на краю стола с аккордеоном в руках. Когда дяде Мише удалось бежать из лагеря, он думал только о них, и так хотелось жить!..

А потом, уже на освобожденной территории Союза, он узнал об этом страшном несчастье, постигшем их, и сгорела душа от своего собственного горя. Когда ему зачитывали незаслуженный приговор, он его не слышал, ему было все равно, где ему быть. А сейчас, когда он сидит здесь с нами, звучит еще для него та музыка, которую он слышал, когда исполнял ее его сын. И видит он их такими, какими оставил тогда...

«Дядя Миша, ну давай «нашу», задушевную!..» «Ну, давай, сперва, по соточке!» Но не может затушить этот страшный пожар, который душу сжигает, музыкант дядя Миша! Как не могли потушить пожар, в котором сгорели его дети, так и он не может залить свою боль водкой, не берет хмель его израненную душу. Сколько хочешь сегодня пей, не утолишь память о потерянных близких нам людях! Из всех, сидящих здесь за столом, нет человека, которого не коснулся бы этот праздник болью воспоминаний. Неизлечима годами эта боль, которая вспоминается Девятого Мая, особенно остро в этот день. И сидим мы сейчас за большим столом в таежном леспромхозе на празднике, которого лучше бы не было. Лучше б не было войны, не было б Девятого Мая. Но в нем, боль и счастье победы.

А на улице догорает костер, кончился «праздник». И будут после этого праздника медленно отходить... Все еще вспоминая каждый о своем...И как Девятое Мая растянулось на века, так и наша боль никогда не прекратится!..

НОВЫЙ ПОСЕЛОК – НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ... (ВЫСТРЕЛ)

Какой огромный мир! И какая большая тайга. Занесло меня, как летучее семя акации. И носит с места на место, с одного конца в другой. А тайга порой приветит, и обласкает, и от ветра защитит. А иной раз в этой тайге мошка нас съедает поедом, а мороз чуть ли глаза не вымораживает! Но в этом суровом краю я всегда чувствовала тепло, душевное тепло людей, словно вопреки всему; чем мороз трескучее, тем сердца горячее!

Но сейчас зима уже кончилась. Весна наступила, с «Лысой горы» бежит талая вода. И Ангара потемнела, у берегов показалась вода. И снова мы, как цыгане, с пожитками с одного поселка в другой перебираемся на новое место жительства, совсем, как цыгане, только нет шатра и нет доброй лошадки. Но где выше бугорок, на котором поселок стоит, там поселок позже затопит вода. А затопляет не от талых вод, а от того, что дамба Братской ГЭС возвышается, перемычка вырастает, а водичка Ангары, куда ей удобно, туда и разливается, и с нами, бедолагами, не считается. Вот и переезжаем, из поселка в поселок, подымаясь все выше. Я сегодня заменяю лошадку. Чтоб моим деткам было веселее, ржу! В самом деле! Играю с ними, а потом самой смешно становится и хохочу, уже не прекращая, пока слезы из глаз не польются, смеюсь от безысходности. Мне смешно, что я в такую ситуацию попала! Может, это такая у меня «веселая истерика»?! Дети мои уже знают. До сих пор я могу расхохотаться, когда другой бы заплакал! Так вот, я -лошадка -тащу коляску, на которой уместились все наши пожитки, а сверху этих пожитков мое «сокровище» – дети! Старое место жительства я покидала с сожалением, прижилась! Работала в пекарне, было тяжело, но сытно. Каждый раз я возвращалась из пекарни со свежей булкой хлеба. И поверьте, такой хлеб, как мы пекли в нашей пекарне в нашем леспромхозе, после не было нигде. Он был испечен нашими руками, вручную, за всю оставшуюся жизнь такого хлеба я больше никогда не ела! Меня сопровождал этот запах до самого дома. В руках булка хлеба с блестящей хрустящей корочкой! И кажется, что, если бы даже не было в руках этого хлеба, все равно от меня за эти двенадцать часов работы возле этого хлебушка впитался бы запах настолько, что он исходил бы от меня! К хлебу у меня особое чувство уважения. Я никогда не забываю, что моя мама умерла от голода. Каждый день я приносила домой свежую булку хлеба, и какого хлеба! Я считала это за счастье. Для нас он был большим подспорьем. Мы его ели с молоком, если мне удавалось достать молоко, с картофельным супом, если мне удавалось купить картошку не мороженую. Тихонько обжились. И вот теперь мы снова поднялись с насиженного места. Нужно снова искать крышу над головой, потому что Ангара все больше и больше выживала нас с насиженных мест. Не могла удержать воды свои, в связи со стройкой гигантской ГЭС. Поэтому в пути я сейчас жалела о том месте, где у нас была крыша над головой и добрый кусок хлеба. Хотя работа у меня была нелегкая, но жизнь наша, как открытый театр под небом! Перемещаемся с места на место, мизансцены меняются, как на сцене. А мы, на самом деле, не артисты, а это наша жизнь, мы остаемся такими же божьими людьми с новыми заботами об устройстве! И тащу я свой возок с вещами и детьми для продолжения нового дня...

Муж, еще молодой, положил свою палку на возок, идет пешком. И держится за возок. Если необходимо, старается приложить усилия, помочь мне. Я ворчу, как всегда. Боюсь, что он натрудит ноги, набьет культи в протезах. Что я тогда делать буду? Но он, как всегда – хорохорится. Дорога крутая, идти нелегко мужу на двух «деревянных». Мы шли из одного поселка в другой. И прошли уже гораздо больше, чем полдороги, осталось чуть-чуть. Подошли к мостику, который был тут же за железной дорогой и отделял Нижний поселок от Верхнего поселка. Но у этого моста оказалось столько народу! Ни проехать, ни пройти! На этом мосту «плясало» два бульдозера! Скрежет! Уши закладывает! Два бульдозера, как два дерущихся носорога, прут друг на друга, выставив лопаты вперед, как рога. Лопаты, когда бульдозеры съезжаются, вверх поднимаются. Никто дорогу уступить не хочет! Того и гляди, мостик под ними обвалится, трещит! Смешно, глупо и боязно: два бульдозера дерутся! Люди собрались. Всем по своим делам нужно, а через этот мостик пройти невозможно! На нем сумасшедшая пляска, дикое противостояние! Некоторые смотрят с опасением, как бы мостик не обвалился, некоторые матерятся. А некоторые смеются, забавно им видеть такое необыкновенное шоу под открытым небом. Но ждать всем надоело, всем нужно по своим делам, а дорога закрыта! Я с детьми уехала подальше от этого представления, стала на бугорок, наблюдаем... Придется ждать развязки, когда это кончится. Но пока мы являемся невольными свидетелями этого шоу. Муж сидит на пенечке, ухмыляется. Загляделся на этот театр. Многих это уже начинает злить.

Надоело ждать. У каждого есть свои неотложные дела. Для решения некоторых проблем нужно пройти в Верхний поселок через этот мостик. Все перевели туда: и медпункт, и магазин. Сейчас из-за этих бульдозеров ну никак нельзя прорваться! Небольшая речушка, через которую проложен этот мостик, сейчас от таявших снегов углубилась, вода холодная от талого снега. «Хоть вплавь перебирайся, – рассуждают тут мужики. – Когда, в натуре, разъедутся?!» Кто-то вызвал начальника гаража. Он старался развести эти два бульдозера, а ему это никак не удавалось. Машет руками, кричит то одному, то другому, никто не реагирует, да и не слышат, – скрежет, оглохнуть можно, – и продолжают свой кордебалет. Наезжают друг на друга, разъезжаются и снова повторяют тот же маневр. И никто первый дорогу не уступает, с мостика не съезжает. Лопата на лопату, как «штык на штык!» Вдруг один бульдозер затих.

И начальник, воспользовавшись мгновеньем замешательства, подбежал к бульдозеру: «Ленька, уступи, уступи ему!» «Нет! Пусть знает, кто перед ним! – отвечает Ленька. – Каждому «фуцману» дорогу уступать не буду!» Тогда начальник перебегает к другому бульдозеристу, просит его, «Уступи ты! Работа ждет, народ собрался, распетушились тут, как два петуха!» А этот вспылил: «Ты говори, да не заговаривайся! За базар- отвечать надо! Какие такие петухи?! Может в том бульдозере и сидит петух, Пи....ер! А ты тут, начальник, языком ботаешь!»... Начальник, много лет проработавший с блатными, так как в местах тех отдаленных, «это» был основной контингент, аж поперхнулся им же сказанными словами и замолчал... Второй бульдозерист, увидев, что напротив его бульдозер остановился, тоже выключил мотор. Стоят два бульдозера в отдалении друг от друга, а утренний туман не дает разглядеть, кто есть в бульдозере. И оба начеку, один сдвинется, значит и другой! Никто не уступит! Ленька расхорохорился и в полный голос кричит: «Может, в том бульдозере и сидит петух, а ты мне говоришь, чтоб я уступил! Я, вор в законе, должен уступить дорогу?! «Услышав в тишине этот голос и сказанные Ленькой слова, другой бульдозерист выскакивает из бульдозера и бежит навстречу Леньке. Мы все ахнули – драка будет!! А этот бульдозерист бросается обнимать Леньку, «ЕКЛМНЕ! ЛЕХА! УС! Чего же ты бороду-то отпустил?!» Стоят в обнимку, хлопают друг друга по спине. Оказывается, другого бульдозериста, Пашку, давнего друга Леньки, к нам в леспромхоз вместе с бульдозером на наш участок сегодня утром работать отправили. Он ехал в контору за нарядом, а Ленька – из конторы – уже на участок выезжал. Вот тут на мосту они и встретились! Но был туман, да еще Ленька теперь оказался с пышной бородой, которая одни глаза у Леньки не укрывала, а лицо все спрятала под своей кудрявой роскошью. Оба не разобрались, кто перед ним. Один и другой, по гордости воровской, дорогу уступить не хотели. Они на зоне были закадычными друзьями. Просидели семь лет вместе. Сейчас у Леньки – пышная борода. А на зоне Ленька жил под кликухой «Ус». Он всегда носил пышные усы, которые подчеркивали его красоту. Пашку на поселение отпустили через полгода после Леньки. У них была потеряна связь друг с другом. Пашка знал приблизительно, где находится его друг, но связаться с ним ему пока не удавалось.

Вот таким образом сейчас кончился этот концерт – встречей двух друзей! Когда же мы, наконец, добрались до места, время уже было обеденное. Благо день с весны заметно прибавляется. В доме, где мы теперь должны были поселиться, мы обнаружили двуспальную кровать, стол и две табуретки, наспех сколоченные из плохо отструганных досок. Муж моей знакомой, которая нам подсказала, что мы можем вселиться в ее прежнее жилище, был переведен на другой, большой участок, туда и контору перевели снова по той же причине – затопления. Сейчас их семья переехала туда. Мы с этой знакомой вместе работали в пекарне. А, когда я узнала, что и поселок будут сносить, и пекарню, я очень расстроилась. Она, понимая мое положение, помогла мне устроиться и с жильем, и с работой в столовой, где работала ее приятельница Соня. В тех местах и в ту пору было большое взаимопонимание. Люди были очень отзывчивы, в основном, жили условно освобожденные, все были в одинаковом положении. Они должны были отмечаться у коменданта и не имели права покидать место проживания, короче жили под надзором, иначе их могли снова закрыть. Поэтому в этом поселке, куда мы сейчас приехали, был установлен свой порядок, чтоб все было по уму и «понятиям». Было поставлено законом этих людей так, чтоб их не подставляли. Когда в этом поселке появлялся новый человек, они его проверяли тщательно. Как говорят в народе, «на вшивость». Проще говоря, на их языке, не сука ли ты, не крыса, не подлый, не будешь ли ты под их марку творить так, что из-за тебя могут опять на зону кого-то возвратить. Они стояли в ответе в своем поселке, один за всех, и все за одного. Зорко следили, чтоб все было «по понятиям», чтоб сберечь свою свободу. И поэтому, когда мы попали в их поселок «вольнонаемными», то нас проверили и прощупали, как должно быть. Если ты окажешься чужим и сподличаешь под их марку, и что-нибудь натворишь, тогда тебя не будет судить государственный судья, не успеет! Потому что здесь, «закон тайги, медведь хозяин»! И пока дойдет до власти – судить будет некого! Уже успеют устроить справедливый самосуд. Когда мы пришли в свое новое жилье, нас соседи «пока» приняли. Оказали посильную помощь, принесли все необходимое из магазина, склада. Нам принесли и матрасы, и продукты, которые имелись в магазине. Потом бабы посмотрели на наших детей и принесли литр молока. Много людей пришло к нам знакомиться. Прощупать нас, кто мы? Сначала нам помогли устроиться, это был закон гуманности, для выживания. Теперь людям, которые должны были жить рядом с нами, необходимо было знать, кто мы, которые поселились в их поселке, можно ли нам доверять? Мужики, которые сейчас зашли в нашу комнату, расстелили посреди комнаты газеты. Поставили «батарею» бутылок с водкой, положили хлеб, лук соль. Вот и вся закуска, для будущего сабантуя и решения, принять ли нас в поселок блатных на постоянное жительство? Сидят мужики посредине комнаты вокруг газеты на карточках, кого-то ждут... Это лагерная привычка – на карточках сидеть, как на нарах. Мы старались вопросов не задавать. Знали, что это людям не понравится, поняли за предыдущий год, прожив в другом поселке с такими же людьми. (Меньше знаешь – лучше спишь). Пришли знакомиться, значит нужно ждать. Они нам помогли принести все необходимое. А если не выспрашиваешь, меньше интересуешься, значит не доносишь! Бабы стали рассказывать нам о жизни в поселке. Предупредили, что через этот мосток, через который мы утром не могли проехать, по одному ходить не следует, особенно рано утром. Там объявились гоп- стоп. Сидят в зарослях кустов и выскакивают, когда видят, что идет баба одна. Забирают деньги, могут и побить. Одну бабу даже порезали. Она сильно сопротивлялась, кошелек им не отдавала. Мужики взялись их отловить. Потому что они проходу бабам – не дают. Рассказали о том, что у вокзала есть базар, но, чтоб купить молоко, нужно идти очень рано, а сейчас бабы боятся по одному ходить из-за этих мародеров. Мужики молчат, ведут себя солидно, кого-то ждут. Вдруг открывается дверь и входят два бульдозериста, которые сегодня были главными исполнителями пляски на мосту. Мужики набросились на них: «Чего долго? Водка прокисла!» А они смеются: «Комендант задержал! Спрашивал, кто в баб переоделся? Кто этих гоп-стоп запеленал?» Все загоготали, а мы этого юмора не поняли. Оказывается, еще рано поутру, до представления на мостике, мужики из поселка успели проучить мародеров. Переодели одного мужика из нашего поселка в бабскую одежду и на мост выпустили. Остальные мужики пока в кустах отсиживались. Переодетый мужик зашел на мостик, и тут же явились мародеры. А показавшаяся им «баба» оказалась с яйцами и такая прыткая, что пока остальные поселковые мужики, которые затаились в кустах, выскочили, мародеры уже принимали холодный душ в этой речушке. Их вытащили, «приласкали», «спеленали», да так на мостике и оставили. На «Мокруху» не пошли, только немного освежили!.. Кто-то сообщил коменданту, и обнаружилась крайняя необходимость в медпункт их отвезти. Пытается сейчас комендант узнать, кто это мог сделать? Вот на пути Леньку с Пашкой и встретил, задержал их с расспросами. Все, кого спрашивал комендант, отвечали, что если бы ему выпала возможность, он бы сам «это» сделал. Комендант и участковый поняли, что они не найдут виновника. Весь поселок от этого содеянного не отказывается, настолько они всем насолили и получили по заслугам! Матери маленьких детей говорили, что невозможно было пройти с ребенком в медпункт, невозможно было купить крынку молока, боялись перейти этот мостик. Все говорили, что эти «мародеры» получили по делу! Ясно было, что в этом поселке со швалью расправляются сразу, в долгий ящик не откладывают. Теперь мы должны были ответ держать перед ворами- авторитетами. Кто мы такие? А они будут решать, оставить нас в этом поселке или нет, от этого решения зависела сейчас наша дальнейшая судьба. От наших ответов на заданные нам вопросы. Их общее решение – закон. Ленька Ус стал нам с достоинством объяснять, что у них существует три основных правила: с суками расправляются – без оправданий! Крыс – просто выгоняют! А кто бакланит под марку поселенца, тот приравнивается к сукам. Мы здесь живем один – за всех, и все – за одного, с понятием!.. И вам должно быть, понятно! Я посмотрела ему прямо в глаза и говорю: «Мне это все понятно с детства, примерно по таким правилам и мы жили в детдоме.» Ленька в ответ улыбнулся и проговорил: «И мне теперь понятно, сам там побывал!» Он посмотрел на мужиков, которые пришли знакомиться с нами, и сказал: «Познакомились, обмыли новеньких, пошли мужики, свои они, а то пацаны у них уже спят». Потом еще раз обернулся к нам и объявил: «Баня у нас сегодня с вечера и завтра, усекли? Баня для всех, поселковая!»

Завтра будет суббота. В понедельник мне выходить на работу в столовую, на новое место. Я встала очень рано на другой день. Нужно подыскать кого-то, с кем детей оставить. Ни садика, ни яслей, пока здесь нет. Только вышла на улицу, как вижу, сидит на нашей завалинке пожилая женщина. Я поздоровалась и говорю: «Мы ваши соседи». «Знаю!» – ответила мне женщина. Я помолчала, сидя с ней рядом, а затем спросила: «Вы не знаете, куда мне определить детей? В понедельник мне нужно было бы на работу выйти. Ни яслей, ни садика в нашем поселке нет. Ума не приложу, куда мне детей девать?» Женщина, на вид добрая, глаза внимательные, в них доброта отражена. Посмотрела она на меня и говорит: «Я баба Маша!» Я не поняла, что она хочет этим сказать? И говорю: «А я, мама Поля!» И мы обе рассмеялись. Она от того, что я не поняла ее, что в нашем поселке, ее так называли – «Баба Маша»; она была здесь, в нашем поселке как общая бабушка. У кого проблема, детей некуда девать, всех выручала баба Маша. Она никому не отказывала. После некоторого времени, я это поняла, а сейчас я не знала, к чему она это сказала? А она посмеялась тому, что я этого еще не знаю. Но сразу объяснила: «У меня своих деток оставишь, все оставляют, кому деваться некуда!» Повезло мне! Баба Маша жила в нашем доме. Нашу комнату отделяла от ее жилья тонкая стенка из горбыля, побеленного известкой. «В понедельник утром можешь выйти на работу. Видела я твоих детей вчера, нянчу я двоих, вместе им веселей будет. Чем больше детей, тем меньше проблем, они вместе хорошо играют». Я так обрадовалась ее словам, что сказала: «Баба Маша, Бог, мне послал тебя!» А она засмеялась и говорит: «Слышала я уже, такое!» Тетя Маша, по фамилии Гниломедова, жила, как я уже говорила, через стенку, слышно все, как в одной комнате, постучишь и спокойно переговариваешься. У бабы Маши на одной руке пальцы были изувечены, она совсем не могла их согнуть. Мне рассказывали, что ее пытали фашисты за связь с партизанами и в дверь зажимали пальцы. Ее муж, дядя Петя, с которым она сошлась на зоне, был инвалидом по ранению в голову, и у него совершенно не сгибалась нога в колене от ранения, которое он получил также на фронте. Не знаю, как получилось, что один фронтовик, а другая партизанка, а оба по пятьдесят восьмой статье срок мотали. Но времена были такие, все могло быть!.. Но о таких вещах не принято было спрашивать, допытываться у бывших зеков. Но скажу одно, добрейшие люди, бескорыстные и мудрые, были мои соседи Гниломедовы – тетя Маша и дядя Петя.

У них по работе была обязанность: следить за баней по субботам. Там у них был «свой» порядок, они поэтапно запускали в баню человек по пятнадцать – двадцать. Следили, чтоб все могли попариться, помыться. И тех, которые запоздают и приедут из тайги попозже, обязательно дождутся. Все лесорубы, все сучкорубы, десятники, трактористы, и бульдозеристы, и рабочие всех должностей, которые находились в лесу допоздна, все чтоб могли помыться на выходной день. В эти банные дни старики Гниломедовы просиживали всю ночь, всех дожидались, чтоб все могли помыться, баня – один раз в неделю, для всех. Девчата, которые работали в лесу, привозили веники, они их вязали и распаривали. За паром следил сам дядя Петя, целый день дрова колол, поддерживал нужную температуру в любой мороз, чтоб все было по уму. Баня – это был еженедельный праздник для жителей леспромхоза. И, как известно, после баньки сам Бог велел... Выходной день начинался! Но, как бы ни устали старики в свой тяжелый рабочий день в бане, для моего мужа и меня баба Маша создавала особые привилегии: зная о том, что мужу неудобно купаться со всеми вместе, они давали возможность отдельно вымыться и нам. Вообще, я по сей день с благодарностью вспоминаю людей, которые делали нам добро. Баба Маша относилась к нашим детям всегда как родная.

Банный день был вчера, а сегодня с утра тишина во дворе, все отсыпаются после бани и трудовой недели. А у меня детки малые, и я вышла вывесить детскую одежку и пеленки. Возвращаясь с улицы, я наступила в траве на бумажник. Когда я его открыла, то увидела, что в нем деньги, довольно приличная сумма. Деньги были уложены крупными купюрами. Кто же мог потерять столько денег? Надо спросить у бабы Маши. Наверно все спят после вчерашнего дня, неудобно будить. Мои дома тоже спали. Я поставила чайник, сварила детям кашу и прилегла. Дети под боком, не заметила, как сон подкрался. Возле детей всегда уютно, вмиг сон одолеет! Вдруг меня разбудил крик во дворе. Стоят соседи кружком. А в центре круга Васька Виноградов в руках своей жены Нинки, которая держит его за грудки, расшатывая вперед – назад, вперед –назад! И кричит ему в лицо: «Где, сука, я тебя спрашиваю, под какой подушкой получку вместе с отпускными оставил!?» «Где?» А Васька, как игрушка у нее в руках, голова у него туда-сюда, того и гляди – оторвется. Нужно сказать, что людей, тянувших срок, не принято было по фамилии называть. И, если порой какой лишний вопрос задашь, тебе ответят: «А может тебе еще и фамилию сказать?» Такой ответ ты мог получить, если проявил чрезмерное любопытство. По имени и кличке людей называли, но не по фамилии. В основном, многих по кличке называли, давно позабыв имена. А фамилию положено было знать там, где он отсиживал, «Куму», или когда срок давали...

Виноградов, к своему несчастью, слышал от своей Нинки на каждом шагу свою фамилию. Жена его называла только по фамилии – Виноградов. Ласкательно или нарицательно: «Мой Виноградов!» Так и повелось у нас в поселке. Муж Нинки – Виноградов. И все его знали больше по фамилии, так Нинке нравилось. То ли она этим подчеркивала, что она не Виноградова, а Фомина, никто этого понять не мог. Почему Нинка нарушает правило блатных, но, одним словом, ее мужа, единственного, называли только по фамилии. Хотя это было далеко не по местным правилам. Вот у нас, например, был мужик, называли Семифамильный. Это образовалось от того, что он семь раз срок получал под другой фамилией. В конце концов ментам надоело зачитывать все семь фамилий, и они ему записали – Семифамильный! Но Нинка, как хотела, так и называла своего мужа, невзирая ни на что! Виноградов был чуть ниже плеча своей жены. Щуплый, как подросток. Жена Виноградова, Нинка, была крупная, высокая, с длиной косой, боевая казачка с Дона. Мне она напоминала Анфису Мелехову. Но она была, очевидно, все-таки любовью Васьки Виноградова, потому что он ей давал над собой править и побаивался ее. Мужики ей всякие клички придумывали: Конь тяжеловоз, Конь-гривастый, Конь с яйцами. Она держала своего мужа в строгости. Однажды мужики сидели за бутылкой, и вдруг идет в их сторону Нинка! Кто-то решил спугнуть Ваську, во избежание скандала, чтоб он смылся. «Вон, Васька, твоя «Гора» появилась!»

С той минуты родилась им кличка – «Гора и Магомед». Меткой стрелой к человеку кличка прилипала. По контрасту их внешности эта кличка им очень подходила. Виноградов был спокойный, но любил компанию. Он не был запойным, только «винолюбчиком» и балагуром. Организовывал мужиков на посиделки. Васька – большой юморист, анекдоты так и сыпались из него. Если что-нибудь ляпнет, рассмешит всю честную компанию. Но только пошла рюмка по третьему кругу, Васька отваливает. «Кобыла моя» меня домой не пустит!» И не пустит! Если

пообещала. Он может полночи на крыльце проспать. И лишь после того, как своим стуком полпоселка разбудит, Нинка Ваську соизволит пустить. Ей, хоть трава не расти, пообещала не пускать – не пустит, чтоб своих слов не нарушать! Разве только дверь откроет, чтоб с крыльца вышвырнуть. Говорили, у них в молодости мальчик был, умер. Так они, вдвоем пережив горе, и остались вместе вот уже долгие годы, терпя друг друга, любя или жалея. Дети у них больше не рождались. Я сейчас подошла в ту минуту, когда Нинка вновь схватила Ваську за шиворот и стала трепать из стороны в сторону, как тряпочную куклу. И все еще задавала один тот же вопрос в непристойном тоне о потерянных деньгах. А он ей ответить не может, она собственной его рубахой ему горло перехватила! Он еще не проспался со «вчерашнего», после очередной получки. Когда сам Бог велел скинуться мужикам. Отпуск у Виноградова, отпускные получил, и получка за месяц, значит положено было вдвойне поставить, и причина весьма веская – банный день! А на другой день – выходной. Ну и загуляла нищета, богачи не суйся! Обычно, когда не было причины выпить, кто-нибудь шнурки покупал. Чтоб причина была: обновку обмыть. А нынче столько причин сразу. Васька сегодня проснулся от пинка жены. Он понял, что назревает гром, но о потере денег он еще не знал. Еще не сообразил, что произошло. А теперь получал для полного уразумения! Нинка вышвырнула его из дома на улицу, он прозрел, но не знал, что ответить. Да еще «удавка» из его собственной рубахи ему дыхнуть не давала!

Я подошла как раз в ту минуту, когда Нинка ему задала очередной раз вопрос: «Ты куда, сука, деньги девал?» Я протянула Нинке бумажник: «Эти деньги ваши, посмотрите, все там?» Она не стала смотреть, только сказала, «Все потерял, тысяч пятнадцать!» Она не могла остановиться, по инерции расшатывая его. «Урод! Недоросток! Скоро голову потеряет, я думала, что я ему оторву!» Я засмеялась и говорю: «Глядя на то, как она у него сейчас болталась, ей не держаться!» Она глянула на бумажник и только теперь остановилась. «Ну, до чего же везет пьющим людям!» – произнесла Нина. – «Жив останется, а то думала, как его головы лишить! Только долго искала голову эту, а он безголовый оказался!» А Виноградов как раз только теперь голову и поднял! «Ну что, Нинка, на похмелу дашь? Это дело, обмыть надо!»

В одиночку Виноградов не пил. И тут же подошли к кругу еще мужики, словно почуяв, что «жареным запахло»... Кое у кого запас был, магазин сегодня не работал, сегодня выходной. Но быстрей в доме хлеба могло не оказаться, чем бутылочки. Она, родимая, всегда припасена в заначке у баб на счастливый случай. Может баба разродится, может кто в гости приехать. Тогда все дружно свою заначку вытащат, чтоб отметить события! А если вчера, с пьянки, передрались то как сегодня помириться? Ну как можно без нее, без бутылочки? Она, красавица, в своем прозрачном наряде, всех объединяла, жить заставляла, настроение подымала! Ну, а коль бабы заартачатся, тогда прибегают к последнему аргументу, не шнурки, так носовой платок купят, только бы причина была обновку обмыть. А тут такая причина! А главное, соседка-то наша, Полинка, не крыса оказалась, а человек!

«Не крыса, а человек!» – несколько раз повторил Васька. Мне была налита первая рюмка. Но я на дух не переношу эту волшебную для них жидкость. Я совсем не пью, не дружу я с их главной принцессой, а отговориться очень трудно! У меня дети маленькие, завтра на работу. «Ну а если ты заболеешь, то как лечиться собираешься? Что, и сто грамм не выпьешь? А если перемерзнешь зимой, как же тогда?» Чтобы не отвечать на тысячи вопросов, связанных с данным недоразумением, я ушла домой. Но Васька не остановился перед тем, чтоб отблагодарить меня за то, что я его из когтей собственной жены вырвала, и пошел за мной. Дома он застал моего мужа, который, к моей, в этот раз, «радости», выручил меня. Наш дом стоял первым у входа в поселок. И Виноградов в течение долгих лет потом заходил с получки к нам с одним и тем же восклицанием: «А у тебя, Борис, Полинка – человек!» И выставлял на стол водку, все еще за ту давнишнюю благодарность, что Полинка не крыса, а человек! Наверно, одному пить не хотелось, компанейский человек!

Но сегодня, после всего, что произошло, наступила тишина, на удивление быстро. Завтра с утра, всем нужно на работу, и мне завтра на новую работу. Запряжешься, наденешь ярмо, из него вылезать нельзя, в одной упряжке ходим. Так мы уже привыкли, чтоб воз тянуть дружно. Я работаю с двенадцати лет, детдомовец, всегда один за всех, и все за одного! Так было и в жизни, и на работе, так и осталась навсегда привычка!

Стыдно говорить о том, что тетю Машу мы совсем не щадили. У кого какие проблемы, кто заболеет, мы своих детей тете Маше навязывали. Она никогда никому не отказывала. Она понимала нашу безысходность и выручала нас. Но мне выпала нечаянная удача. Бригадир в нашей столовой относилась ко мне очень хорошо. Рабочих рук, как всегда, не хватало. Я была спокойная, с работой справлялась хорошо. Без разрешения ничего не брала. А наша бригадир, Соня, была ответственна, отчитывалась полностью и за продукты, и за вырученные деньги. Ее уже не раз подводили тем, что подворовывали, прогуливали, или опаздывали, или приходили на работу с похмелья. Работа потом не спорилась по вышеизложенным причинам. За мной эти пороки не водились, и Соня шла мне навстречу во всем.

Основной час «пик» на нашей работе в столовой приходился на вечер, когда люди из леса возвращались. Только заявятся люди из первой бригады лесорубов, не успеешь их накормить, как за ней вторая бригада с мороза вваливается. Обслужить нужно быстро, чтоб еда горячая была. Я была проворная, все устраивало моего бригадира в моей работе. Но я видела, что трудно было тете Маше находиться с моими детьми целый день. Они еще очень маленькие. И тут мне Соня предложила приходить вечером. Днем они управятся без меня, а вечером, когда большой поток людей, я буду приходить. Кроме того, у нас были гуцулы с Карпат, которых не понимали иногда, даже те девочки, которые приехали с Украины. Я – с западной Украины – их понимала. Они приехали по вербовке, на заработки. Работали очень усердно, потому что кроме того, что они неплохие деньги зарабатывали, им разрешалось отправлять в Закарпатье лес. Они по договору имели право отправить к себе вагон леса. И это для них было самым выгодным вариантом, они сами об этом говорили. По этой причине, они всегда работали допоздна. Задерживались и мы, дожидаясь их. Бывало, сломается машина, которая привозила лесорубов. Мы их дожидались до первых петухов. А они на морозе, в лесу, у костра машины дожидались. В летнее время легче: и день большой, и не холодно. А зимой иногда чуть ли не под утро, домой в мороз попадали. Когда мне бригадир предложила работать только вечером, я обрадовалась, что смогу целый день быть с детьми. Но у Сони были проблемы не только с тем, что они не находили взаимопонимания с гуцулами, а еще и то, что мы временно остались без сторожа. Рядом с нашей столовой находился ларек, в котором находились такие товары как вино, сигареты, товары, которые были довольно соблазнительные для нашего мужского населения, и числилось все это за нашим бригадиром. Она не могла оставить этот товар на ночь безнадзорно, поэтому она попросила меня оставаться еще и на ночь, сказав, что разрешит мне ночевать в подсобке с детьми. За то, что я буду приходить вечером и оставаться ночевать, мне будут платить полторы ставки. Это меня устраивало. В подсобке у нас стояла лежанка на тот случай, если нам приходилось клиентов из лесу допоздна дожидаться. Можно было покемарить. Теперь эта лежанка для моих детей пригодилась. Не всегда я брала своих детей в ночь. Бывали и такие времена, когда я могла их оставить с мужем, и он не уходил сам в ночь на рыбалку. Дети уставали, дожидаясь пока уйдут все клиенты, и я их спать уложу. В столовой был шум, и они долгое время не укладывались. Но они не капризничали, к нашей жизни они привыкли. Бывали такие времена, что я не могла оставить их с отцом. Он мог ночью не услышать их, раскроются, а в доме к утру холодно. Сибирь, к утру в доме становится холодно, а они еще маленькие. И снова меня выручала та же тетя Маша, она иногда брала детей к себе на ночь. Бригадир была довольна тем, что я находила язык с клиентами из Закарпатья. Когда их не понимали, они злились, жаловались начальству, что их не хотят обслуживать. А девочки, действительно, много гуцульских слов не понимали. Я же понимала их, потому что родилась на Западной Украине. И они больше всего с просьбами обращались ко мне. Сегодня они потребовали чай, но называли они чай «горбате». У нас рядом со столовой был клуб. Часто из клуба приходил в столовую в праздники музыкант и играл на гармошке. Этот музыкант был горбатый. Сегодня гуцулы, придя с работы, стали просить горячий чай. Обычно шестилитровый чайник с горячим чаем ставили на стол, девочки забыли сегодня им чай поставить. А они стали требовать, как обычно, чай на своем языке, называя горбате. Их не понимали, а бригадир им сказала: «Никакой вам сегодня музыки не будет!» Они обозлились и стали стучать кружками и ложками по столу. «Вы что удумали? Танцы устраивать сегодня?» – спросила их Соня. Гуцулы совсем рассердились и подняли бучу. В такие морозы они всегда были требовательны, приносили в столовую водку. Жили они в общежитии, комендант следила за тем, чтобы там не выпивали, опьянеют, затем могут и драку поднять. Нам некогда было за ними следить, да и что мы могли в этом случае сделать? Работы – только успевай! Если мы и замечали, что они выпивают, то делали вид, что не видим. Наше дело – накормить их, и чтоб быстрей ушли. Как говорится: «Не сторож я, брату своему!» Но порой нам приходилось туго. Они «накачаются», и мы не можем их выпроводить, и дверь за ними закрыть. Сегодня, после морозного дня, они просто хотели согреться чаем, и когда им не подали его, они подняли такую бучу, как никогда раньше не осмеливались. Соня не знала, что я была в подсобке, и не врубилась, не поняла что происходит. Когда Соня влетела, расстроенная, ко мне и сказала, что они требуют музыку, горбатого, я все поняла и быстро налила им чаю и поставила на стол. И вмиг установился порядок. Соня спросила, как я их успокоила? Я ей объяснила, что они просили, а их не поняли. Бендеры вообще держались особняком. Ходили всегда все вместе, местных мужиков боялись. Называли наших мужиков «Криминал», а наши их называли Бендеры. Они не однажды сталкивались и знали, что сибиряки их не жалуют. По одному гуцулы ходить боялись. Если случалось, что приходилось двум вражеским лагерям вместе ужинать, то Бендеры вели себя тише воды и ниже травы. А в этот вечер случилось так, что гуцулы раньше приехали. Это редкий случай. Они обычно приезжали позже всех, отрабатывали норму выработки. Но, кроме этого, рубили лес, чтоб отправить к себе в Закарпатье свой вагон, который им был разрешен на отправку. Очевидно, сегодня было завершение погрузки вагона, который пошел к ним на Украину. И поэтому они пришли навеселе, да еще и с собой водку прихватили. Поели, выпили по доброй чарке и начали цеплять девчат, зацепили и меня. Их бригадир схватил меня и посадил к себе на колени. Я отбивалась от него, но не могла вырваться из его лап. Мужик здоровущий, ростом с полтора Ивана, думаю, что в его лапах меня и не видно было. Я закричала: «Соня, вызывай дежурного, видишь, что они творят, сегодня перебрали здорово, нам с ними сегодня не справиться, закрыть не сможем. Соня сбегала за дежурным. Дежурный был вооружен, у него был телефон, связь с милицией. Понятно, что в таких местах, где мы тогда проживали, без связи с милицией обойтись невозможно было. Гуцулы знали, что их вагон сегодня ушел. Они собирались уезжать. Наверно, думали, что за хулиганство, которое успеют натворить, останутся безнаказанными. Когда уводили бригадира гуцулов, освободив меня из его плена, он мне крикнул: «Все равно к тебе приду. Я знаю, что ты остаешься тут одна. Я в окно видел. Сегодня все уйдут, ты открой мне, если не откроешь, я дверь сорву.» Я подумала, что это – пьяный бред. Утихомирится и уснет. Но ответила: «Дверь сорвешь – стрелять буду! Если ты в окно видел, я не одна, у меня дети малые. Ты хочешь детей напугать? Я тебе пугану!» Его уводили, а он матерился, на чем свет стоит: «Я и тебя, и детей в рот, по-за рот. Лучше дверь открой мне!" Я сказала Соне, что боюсь оставаться. А она уверила, что его не отпустят. "Но, чем черт не шутит, – подумала я, – вдруг отпустят?» А Соня говорит: «Если придет, шарахни, чтоб знал. Заряди ружье и держи возле себя. Сунется – пугни. Он и убежит. Ружье, главное, возле себя заряженное держи.» Здесь для сторожа было ружье шестнадцатого калибра, дома была бердань двадцать восьмого калибра с четырехзарядным вкладышем. Я подумала, что она сейчас бы мне пригодилась. Но муж на рыбалку уехал и взял ее с собой. В тайге может и медведь встретиться, и недобрый человек. В тайге нужно иметь, чем защищаться.

Я налила воды, поставила воду в холодильник на тот случай, если под утро меня сон одолеет, холодной водой умоешься, глядишь – и сон разгонишь. В четыре часа ночи я услышала, как кто-то скребется у двери. Я сначала прислушалась, но голос не подавала. Потом услышала, что кто-то в дверь стучит, спрашиваю: «Кто?» Мне этот же бригадир гуцулов кричит: «Открывай! Открывай – дверь сломаю!» Дверь ходуном ходит. Расшатывает, старается с крючка сорвать. Хорошо, что в тот вечер детей со мной не было. До тех пор дверь ходуном ходила, пока он крючок не сорвал. И пошел на меня, словно зверь. Глаза злые, красные, словно звериные. Рожа пьяная, и направляется прямо в мою сторону. Я закричала: «Остановись! Стрелять буду!» А он продолжает двигаться ко мне, матерится, на чем свет стоит. Между нами – стол разделочный, обитый листом алюминия. На столе – ножи огромные, остро наточены для разделки мяса. У меня мелькнула мысль: схватит нож – и конец мне! Я еще раз предупредила: «Остановись! Стрелять буду!» А он уже миновал зал и подходит к подсобке с ножами, ему оставалась пара шагов чтобы дотянуться до ножей. Я его встретила с ружьем наготове, в ответ слышу мат-перемат: «Я тебя сейчас... и тебя, и твоих детей в рот и по-за рот!» «Ложись!» – закричала я, он шел прямо на ружье, ближе подпускать нельзя! Я тогда выстрелила в него, как посоветовала мне Соня. Хотела по колену, но попала выше: по бедру и в мякоть, но он не остановился, успев сделать еще один шаг. Я передернула затвор и целилась теперь уже в грудную клетку, я подумала в то мгновенье, что лучше тюрьма, чем ему в руки попасть, и была готова выстрелить второй раз. Через мгновение я бы уже не успела и не могла бы поднять ружье, настолько он находился ко мне близко. Но он вдруг упал у моих ног, я увидела, что у него из бедра хлещет кровь. Мне почему-то показалось, что она совсем черная, густая, и у меня к горлу подступил тошнотворный ком. Я подумала, что он не даст мне уйти. Но я мигом перескочила через него. Он лежал ничком. Я побежала к дежурному, который находился в клубе рядом с нашей столовой. Дежурный вызвал милицию. Пришла милицейская машина, которую мы называли «козел», в машине находился фельдшер из нашего медпункта. Он оказал ему первую помощь, обследовали место, где это произошло. Увидели, что был выдран крючок толщиной чуть ли не с мою руку. Милиционер удивленно произнес: «И откуда такая силища берется, такой крючок вырвать. И, главное, с каким намерением?! Опозорить женщину!»

При составлении акта я объяснила, что у меня выхода не было. Он уже был возле разделочных столов с ножами, я подумала, что мне сейчас будет конец. Я его предупредила, а он не остановился. И только после моего выстрела и второго предупреждения он упал тут, я показала милиционеру окровавленное место. «Ты правильно поступила, – сказал милиционер. Но оставаться тебе здесь одной негоже. Они могут тебя выследить и отомстить за своего товарища, хотя мы их предупредим. Но они не местные. Лучше тебе уйти отсюда». Просто так взять да уйти я не могла. И не хотелось показывать, что я их боюсь. Это будет для них торжество, и они обнаглеют еще больше. Завтра – выходной, объект сдать некому, и я вышла на работу. Ночи сейчас совсем маленькие, а гуцула наверно не отпустят. Когда я подошла к столовой, никого не было. Вечерней работы в столовой не было, нужно было только отдежурить, чтоб никто в склад не залез. Я снова зарядила ружье и вышла на улицу. Подумала о том, что муж должен проезжать мимо с рыбалки на своем мотоцикле. Не успела выйти на улицу, как увидала, что сейчас могу очутиться в кругу гуцулов, которые, очевидно, меня поджидали. Я заняла позицию, встала в угол, спиной к стене, с левой стороны у меня была стена тамбура, в правой руке – ружье. Они действительно стали меня окружать. Матерились, запугивали, но никто ко мне не приближался, видимо, побаивались, что я могу повторить вчерашнее. Стали выкрикивать, что ночью придут расправиться со мной за позор, что я нанесла их товарищу. Я предупредила, что, если ночью кто сунется, у меня в наличии двадцать патронов, пока все на них не израсходую, не остановлюсь, но теперь уже не буду стрелять по ногам, а по рожам или наповал! И вдруг подъезжает мой муж на мотоцикле. Я ему еле заметным кивком показываю: не выдавай себя! Не подходи! Я, грешным делом, подумала, что их уже слишком много. И если они убьют сегодня меня, то хоть муж с детьми останется. Но он, по характеру бесхитростный, «рубаха-парень». И он пошел напрямую и встал рядом со мной, оставив в стороне мотоцикл, не обращая внимания на шеренгу стоящих перед мной гуцулов. У него в руках была наша бердань. Встал рядом и говорит: «Что вы хотите, что здесь случилось? Что вы от нее хотите? Я, ее муж!» Они еще больше обозлились, что мне защита явилась. И начали снова грозить, что придут расправиться со мной ночью за то, что их товарища ранила. Борис, услышав, что я его только ранила, обрадовался, ему по пути домой сказали, что я кого-то убила! Он думал, что меня давно в милицию забрали, и дети одни. Теперь он немного успокоился и сказал: «Не пугайте, у меня тридцать патронов, стреляю я отлично, жена, как вы убедились, тоже не промахнется. У нас, патронов хватит!» Я его хотела предупредить, когда он подъехал, чтоб он не подходил ко мне, не подавал виду о том, что он меня знает. Он на двух протезах, и не стоит большого труда сбить его с ног, а лежачего и убить не трудно. Но сейчас они наверно поняли, что просто так мы им не сдадимся. Хоть их и много, но мы вооружены, и это не Закарпатье, а Сибирь. Если бы дошло до серьезного, то и мы не были бы меньшинством, и, так как был еще белый день, они пока «хвост» поджали. Но ночь у нас выдалась тревожная! Мы всю ночь просидели на двух стульях, спина к спине. У обоих были ружья заряжены. Возле каждого с левой стороны на стуле лежали приготовленные патроны. У мужа тридцать, у меня двадцать. Всю ночь гуцулы ходили под окнами, которые были расположены на всех трех стенах зала, где обедали посетители. Они до утра стучали в дверь, матерились, кричали, брали на испуг, устроили на нас психическую атаку. Грозили, что окна разобьют. А мы отвечали, что все пятьдесят патронов на них израсходуем. Их бригада состояла из пятнадцати человек, и мы предполагали, что на всех патронов хватит. Конечно, неизвестно, если бы, до этого дошло, сколько патронов мы успели бы выстрелить? Но настроены мы были именно так, деваться было некуда! Наконец, настал рассвет, настоящая стычка не произошла. Но после этой ночи мне приходилось оставаться одной дома с детьми. И нашу бердань муж уже не брал с собой, а оставлял мне. Люди этой бригады, которые были враждебно настроены, так как не сумели отомстить мне за то, что я ранила их товарища, защищая себя, выследили, где мой дом. Они часто ходили под окнами, выкрикивали угрозы. Бердань стояла у меня у изголовья, в углу, заряженная, а спала я в полглаза, а самому бригадиру, который сорвал тогда крючок и залез в подсобку, зашивали в медпункте бедро, как мне рассказали, не замораживая. Хирург стыдил его, что он получил рану, при «таких» обстоятельствах, когда полез к женщине, которая останавливала его, сказав, что у нее дети. А он ее не хотел слышать. Женщина из медпункта рассказывала, что хирург сказал ему: «Кричи и радуйся, что ты не попал по этой статье на зону. Там бы ты не так закричал! Жалко, что она тебе в другое место не попала. На зоне за такие дела тебя бы не пожалели. Мне передали, что, якобы, он попросил в милиции отпустить его, и он сразу домой уедет. Я его действительно больше не видела. Меня перевели на другую работу, где мне уже с детьми находиться не разрешалось. А людей из этой бригады, из Закарпатья, я встречала. Они мне в глаза говорили, что, пока мне не отомстят, домой не уедут. Все они меня знали в лицо. Участковый мне предложил уехать в дальний поселок. Я отказалась, потому что здесь я прожила уже пару лет, как говорится, в своем блатном окружении, где нас приняли, и я знала, что меня здесь в обиду не дадут. За меня постоят и днем, и ночью, только бы услышали – сразу прибегут! В другом поселке я еще некоторое время буду «чужой». Я сказала тогда участковому, что я от них не побегу. Я здесь живу постоянно, а они – временно, они скоро уедут. Я приехала здесь жить, а не на заработки. Почему я должна из-за них бежать?! Участковый согласился со мной, но сказал, чтобы я была осторожна. Но меня через некоторое время ожидал сюрприз. Придя однажды домой, я застала мужа, пьющего с другом бригадира «этой» бригады, я еще не успела им на глаза показаться, как услышала, как «гость» произнес: «Сегодня успеем попрощаться, а завтра уезжаем!» Я поняла, зачем он пришел: напоить моего мужа, а затем ему никто не помешает расправиться со мной. Муж их всех в лицо не знал и принял как гостя, не отказавшись с ним выпить, муж любил выпить, а в мере не очень ориентировался, как большинство мужиков в Сибири. И у нашего «гостя» была бы полная возможность напакостить. Но я теперь была предупреждена. На столе стояло несколько бутылок вина. Они не успели и глазом моргнуть, как все бутылки с быстротой молнии вылетели в окно! Муж сразу взъерепенился за то, что я выбросила бутылки, а я ему сказала: «Ты не видишь, с кем пьешь? Подумай, как один с детьми будешь, когда меня уханькают. Он для этого пришел, ты не знал, что это друг раненного мною»? Гостя я выгнала. Муж не всех их знал в лицо, но думаю, что если бы даже знал, то не подал бы вида, самонадеянный, он и не заметил бы, как проиграл в этой жестокой игре. Но в этот вечер я предупредила своих соседей о том, что сегодня ночью ко мне могут прийти, потому что завтра Закарпатцы уезжают. Мои соседи сказали другим соседям. И всю ночь у меня просидели, чифирили, все сидели тут же, на полу, до самого утра. В этот день гуцулы, действительно, уехали. Я тоже была привычна пить крепкий чай, но не чифирь, а «купеческий» Я долго им увлекалась. На работе, где мы потом работали в цеху, котлы были под таким давлением, что приравнивались к малой атомной бомбе. И без такого чая на вахте можно уснуть. А уснешь, то может котел взорваться!

Все это было тогда… Давно, в прошлой жизни...

Но моя жизнь еще долго трепала меня, выставляя внезапно капризы. Однако жизнь есть жизнь! И покажите мне человека, который мог бы с ней посчитаться на равных. Нет, она все равно выведет по-своему! И ты не можешь ей не подчиниться! Думаю, что это невозможно, как невозможно нарушить закон, созданный природой. Так и не можешь нарушить течение твоей судьбы. А так как жизнь моя пока продолжается, ждите от меня новых рассказов о моей пройденной жизни, она напоминает о себе на старости лет по ночам.

Дождь проливной

А дождь шел проливной... За всю жизнь никогда такого дождя не видела. Как будто Илья- пророк, наклонив ведро над нами, льет, не переставая. Люди идут уже много времени по колено в воде. Идут, кому крайне необходимо. Остальные не хотели и носа высунуть в такую непогоду. Интересно смотреть из окна, как мужики выше колена брюки закатали. Бабы до пупка юбки задрали. Бредут люди по сплошным потокам, бегущим под нашими окнами. Как же мой муж пойдет в своих «деревянных» в такую непогоду? Только я подумала об этом, как слышу, он в сенях нащупывает колоду в темноте. Открыть не может. Ну, значит сегодня будет весело! Если муж не выпивший, что с ним редко бывает, он открывает дверь рывком, сразу! Если под хмельком, то долго ищет в темноте колодочку. Наверно намок, придет не в настроении. Дверь наша открывалась наружу, и, если ему помочь, можно с ног сбить. Если бы хорошо на «ногах» стоял, а то на чужих двоих, да под градусом, совсем не устойчиво держится. Интересно, как сейчас добрался по воде? В период «добрых времен трезвости», Борис мог и чечетку выбивать, и на лыжах кататься на двух протезах, и на мотоцикле через пень колоду перескакивать, гонял по сумасшедшему, плавал отлично, но порой доводил себя сам до неимоверной слабости, по той же причине... Мужики его прозвали «Маресьев». Поняв, что Борис сейчас войдет в дом, я поторопилась накрывать на стол. Горячий обед дожидался на печке. Он пришел не один, а со своим напарником из столярной мастерской, пожилым гураном, дядей Лешей. Всю войну прошел дядя Леша, дошел до Берлина. Когда выходил девятого мая на праздник, на груди места не хватало для орденов. У него были уже большие внуки. Жена его, Таня, была добрая, умная, спокойная женщина. Всегда относилась к мужу внимательно, какой бы он не являлся домой. Пил он по-черному. Тем не менее, она всегда находила для него добрые слова, чтоб его успокоить, если он не в настроении. Работал быстро, аккуратно, с любовью. Провожал каждую вещь, сделанную собственноручно, словно жалея расставаться со своим произведением. Он тоже был инвалидом, потерял ногу в самом конце войны. На чем свет стоит, ругал Сталина. Тогда, в шестидесятом году, люди еще не рассуждали так открыто, как высказывался дядя Леша, но он, никого не боялся. Правду- матку мог выплеснуть в глаза каждому начальнику. Он говорил, что из Братска дальше уже некуда посылать. А родился он в Забайкалье.» Поэтому, – говорил он, – если сошлют, то ближе к дому.»

Я не понимала, почему дядя Леша так ненавидит Сталина? Я, бывший детдомовец, комсомолка. Нам в детдоме с детства внушали, что, если бы не «Папа» Сталин, мы все бы погибли. Он нас выкормил и воспитал. Он знает о нас все! Знает, когда мы плохо учимся, шалим, и прививали нам и патриотизм, и любовь к Вождю. Мы были сознательные, на нас смотрит вся страна. Если мы не будем таковыми, Сталин очень огорчится. Это еще теплилось в моем сознании. Это еще не покидало меня тогда, хотя Сталин уже лет шесть, как умер. Рассуждения дяди Леши меня всегда возмущали. Он не спорил со мной, с бывшей еще вчера комсомолкой, а просто говорил: «Придет время, ты все сама поймешь.» Сейчас с Борисом и дядей Лешей к нам зашел еще один человек. Это был моложавый парень, лет двадцати восьми, блондин с красивыми серого цвета глазами. У него была приятная внешность, высокий рост, выше моего мужа на целую голову. Я обратила внимание на его выразительные, умные глаза. Настолько выразительные, что казалось, слова не нужны.

Я стала накрывать на стол: поставила горячую картошку с китайской тушенкой, добытую квашеную капусту. Сегодня был лучший случай. Подливу удалось сдобрить помидорным соком, это уже была роскошь! Кроме картошки с подливой, у меня на столе был борщ и блины. Увидев, как дядя Леша выставляет бутылку водки, я добавила на стол соленые грибочки. С радостью гостеприимной хозяйки нарезала хлеб и пригласила всех к столу, внимательно поглядев на мужа. Я поняла, что он уже в «кондиции». Пришлось попросить его, чтоб он не перестарался. «Брели по проливному дождю, вам надо было бы сейчас чаю с травкой», – произнесла я с намеком. Я рада была, что Борис уже дома в такую непогоду. Подумала, сейчас обсохнет, отогреется, печка горячая, сейчас его одежду высушу. Но мужу не понравилось мое предложение насчет чая, на столе была бутылка. Парень, которого я описала, зашел забрать у Бориса отремонтированные часы, которые Борис ему тотчас вручил. Я вспомнила, что с этим парнем я недавно познакомилась в магазине. Я прибежала тогда за хлебом, и в это время неожиданно привезли сгущенное молоко. Для нас, в нашем маленьком поселке леспромхоза, это было большим дефицитом. Дочери нашей не было двух лет, а молока купить, было негде. А тут, получилось так, что и очередь моя, была почти первая, а денег с собой у меня не было, домой бежать далеко. Когда привозили молоко, закупали по целому ящику. Мне было досадно, чем я немедленно поделилась с этим рядом стоявшим парнем. А это был парень, который сейчас сидел за нашим столом, он меня тогда выручил. Поняв мое огорчение из-за отсутствия денег, он мне сказал, что живет рядом с магазином. «Беги ко мне домой, у меня в кухонном столе деньги, я постою тут, чтоб тебя в очередь пустили, успеешь, пока машину выгрузят, я сигарет куплю и на работу отправлюсь». «А ключ?» – спросила я. «У меня двери не закрываются. Возьми деньги, когда будут, тогда отдашь.» Я удивилась его доверию. Но, увидев такое количество денег, что лежали в его столе, еще больше удивилась! Ящик стола почти весь, был забит деньгами. Деньги, занятые мною, я вскоре отнесла. К нему в дом я постеснялась войти, встретив его у дома, я протянула деньги, поблагодарив за то, что он меня выручил. Но он настоял, чтоб я вошла в дом, у него есть для меня работа, по швам распоролась рубаха, и нужно укоротить рабочие брюки, зная о том, что я шью, он просил выручить его. Мне пришлось войти к нему в дом. Когда я вошла, то удивилась тому, что у него вся стена занята полками, на которых лежали книги. Но когда я взяла первую книгу в руки, она оказалась не художественной, а связано с кодексом, работой юриста. И следующая так же оказалась из той же области. Это мне было не интересно, и я тут же ее отложила. И только в самом углу я наткнулась на классику. «Зачем тебе столько не художественной литературы, да еще о законах?» Он улыбнулся и сказал: «В жизни может пригодиться». Получив работу, я заторопилась домой. Но Виктор удержал меня, напоил чаем. У него было уютно, на стене висел дорогой китайский ковер, люстра и шторы были подобраны со вкусом. Из дорого магнитофона лилась классика. На столе была красивая чайная посуда, хорошие кондитерские изделия. У нас, в нашем леспромхозе, ни у кого, всего этого не было. Я мысленно отметила, что в нашем леспромхозовском поселке это цивилизованный уголок; подумав об этом, я с легким разочарованием поспешила домой, у меня мелькнула мысль, которой я устыдилась: «Расселась тут, а если жена его придет, как это будет выглядеть!?» Я сказала об этом Виктору. А он мне ответил, что у него нет жены, но есть у него дочь, которой шесть лет. «Это как, разошлись? Или несчастье случилось?» «Не то и не другое, но дочь я навещаю, и с ее матерью мы дружны». Я не стала больше ни о чем спрашивать. Мне показалось, что я на эти короткие минуты попала в другой мир. Не туда, где в таежном краю бегущие лесовозы, шум тракторов и бульдозеров, звучание бензопил «Дружба», которые вечно поглощали звуки пения птиц в тайге, где стояли наши бараки. Где постоянно слышна была матерщина, разговор был вечно о выпивке, и общались преимущественно только на «Фене». Словно забыли красивый русский язык, на котором мы сейчас разговаривали с Виктором. У нас с ним только что был разговор о фильмах и опере, о наших в то время любимых книгах. Как мы успели за короткое время общения с ним столько переговорить? Он словно далек был от того лексикона, которым пользовались мужики в нашем поселке. Он успел мне рассказать, что он книголюб с детства, мать у него – учитель, филолог, отец погиб под Ленинградом.

У наших мужиков, чтоб их «зауважали», была привычка рассказывать о себе. Они с гордостью представляли себя. «Я – бульдозерист, я – тракторист, я – шофер первого класса!» Виктор о себе ничего не говорил. Я подумала, что он работает в конторе, очень аккуратный, выглаженный, прилично одет. Но узнала, что он дипломированный токарь, самую тонкую работу делает он. Директор и главный инженер здоровались с ним за руку и очень его ценили. Когда Борис сейчас отдавал ему часы, я вдруг вспомнила о том, что мне о нем рассказывали, что он делает самую тонкую работу. И не знаю, с чего мне вдруг на ум пришло на свою беду спросить: «Виктор, говорят, что ты как токарь, самую тонкую работу делаешь, а ось маятника для часов ты сумеешь выточить?» Виктор, поглядев на моего мужа, который уже был «хорош», и без смущения ответил: «Конечно, если понадобится, выточу!»

Борис вдруг возмутился и говорит: «Не выточишь!» Виктор засмеялся и говорит: «Ты думаешь, только боги горшки лепят?!» Я заступилась за Виктора и стала успокаивать Бориса: если человек говорит, что он может, значит он знает, на что он способный. «Ах так! Так ты за него заступаешься, понравился?!» И, схватив нож, кинулся на меня. Виктор выхватил нож из рук Бориса и воткнул снизу, в крышку стола. Я успела выбежать в наши темные сени. Стоя у открытой двери, я смотрела на дождь. Дождь лил, закрыв от меня мир плотной стеной, и мои слезы тоже лились горьким потоком. Я не ощущала себя от обиды. Стояла холодная, словно неживая, продрогла, потому что выскочила в сени совсем раздетая. Мимо меня простучал на своей деревянной ноге дядя Леша. Как он в такой дождь домой доберется, – с жалостью подумала я. Неловко ему было оставаться, скандал в доме! И об этом Борис тоже не подумал! Дождь продолжал лить. Мимо открытой двери проносились бурные потоки, уносились водой тяжелые предметы: доски, поломанная табуретка, ящики. Сейчас возвращаться в дом, не было смысла, скандал может вновь возникнуть, ревность и подозрение вечно гложет Бориса. На этой почве вечно возникали скандалы. Сырость меня пронимала так, что от дрожи зуб на зуб не попадал, возможно, не только от холода, а и потому, что сильно переволновалась. Глядела на потоки, голова кружилась, будто я плыву по своей бесконечной реке жизни, а она так широка и длинна и столько в ней крутых поворотов! И никак не приплыву к своему берегу затишья. В голове роились разные мысли, и снова я задавала себе один и тот же вопрос: «Чем я провинилась перед тобой, жизнь? Что я сделала не так? Разве то, что не могла жить с подлостью, поэтому расплатилась за свою любовь, которая оказалась такой горькой. Куда сейчас идти из темных сеней, где свет?» Вдруг я почувствовала, кто-то подошел ко мне сзади и накинул на меня плащ. Виктор тронул меня за плечо: «Пойдем, горячим чаем напою, согреешься. Борис утихомирится, тогда домой пойдешь». Я знала, что Борис, еще долго не успокоится. И все свои обиды от неудач, что скопились у него, выльет на меня. И мне в конце концов придется в этот дождь убегать из дома, как не раз я убегала. За что он со мной расплачивался, мне было не понять. Да и ему, мне кажется, в такие минуты самому не понятно было. Получалось, как в том анекдоте, когда муж приходит домой, а ему показалось, что жена его неласково встречает. И тогда он задает вопрос: «Кто в доме хозяин!?» Жена отвечает: «Ты!» «А, ты поддакиваешь, что натворила? Лезь под стол, лай!» – жена лезет под стол, лает. И получает ногой по зубам. «А, ты на хозяина лаешь?!» Примерно в таком аспекте я должна была сегодня выхлебать свою порцию, если бы сейчас вернулась домой. И я ушла под плащом, которым была сейчас укрыта от дождя, скандала и поножовщины. У себя дома Виктор затопил печь, дал мне переодеться в сухой халат, напоил чаем и ушел в ночь на работу. Я долго плакала и долго еще не могла согреться. И не помню, когда и как уснула. Под утро я проснулась и ощутила, что я сплю в объятьях Виктора. Я устыдилась того, что не услышала, как Виктор пришел с работы и улегся рядом. Тихонько встала и убежала домой. Я была благодарна Виктору, что он ко мне отнесся благородно, не разбудил меня, и не воспользовался моим беззащитным положением спящей. Дома Борис спал на полу, где упал, там и уснул, он не впервые так отключался. Рядом с ним, обнявшись с гитарой, спал Толька Фальков, гитарист, певун; на каждом сабантуе он обычно присутствовал, слышен был его голос и напевы его гитары. Я подумала, хорошо, что кровать не занята и улеглась спать. Хоть бы Бориса не разбудить, он с похмелья не лучше, чем пьяный. Когда проснулась, то увидела, что рядом со мной спит не Борис, а Толик. Не слишком ли много за одну ночь побывать у двух мужиков в объятьях?! Толик попытался меня приласкать, за что получил от меня резкий отпор. Это его не остановило, он продолжал пьяный бред, чтоб я с ним уехала сию минуту, прямо сейчас на край света. Понес такую ахинею, что я не знала смеяться мне или я сейчас буду плакать, если проснется Борис и услышит этот бред. Я предупредила об этом Толика. А сама подумала, что Бориса поведение дважды за короткое время толкнуло меня в чужие объятия. Тот, которого я искренне любила, окунает меня в грязь! «Стоит он того, чтоб оставить его, убежать, но не с Толиком «балагуром», конечно,» – подумала я со зла! Но разве я смогла бы это сделать? Да и куда?! Куда он без меня!? Что с ним будет? Я давно разожгла печку, вскипел чайник. Ну вот, сейчас снова может произойти скандал, если Толик не утихомирится. И только я буду виновата! Борис ревновал, не разобравшись, без повода хватал нож. Как ни странно, сегодня Борис проснулся в хорошем настроении и только спросил, куда я вчера пропала. Я ответила, что была у Виктора. «И чего тебе дома не сиделось?» Я ответила: «Кто его знает, если бы я не убежала, у кого бы ты сейчас об этом спросил? Я тоже хочу тебя спросить, когда ты перестанешь ножи хватать?» «Не помню, ничего не помню,» – буркнул мне Борис. Я знала, что он не помнил ничего после очередного похмелья. Но зачем доводить себя до такого?! Несмотря на то, что у меня с Виктором не было никакой близости, мне казалось, мы оба при встрече чего-то смущались. Может, мне это, действительно, только казалось, или он меня просто жалел, поняв мою неудавшуюся жизнь. Однажды, встретив меня, он спросил: «Как дела дома?» – и услышав, что все в порядке, он вдруг произнес: «Ты только не рожай больше». Я улыбнулась и ответила: «Слишком поздно ты мне это посоветовал, жду сына» После этого разговора я больше его не видела. Через некоторое время я узнала, что Виктора посадили за кражу со взломом сейфа. Поговаривали о том, что это у него был уже пятый срок. Я подумала, деньги, которые лежали тогда у него в столе, очевидно, были воровские. Он был у мужиков в авторитете, те, которые пришли с ним с зоны, все его уважали. Через некоторое время к нам пришла незнакомая женщина. «Нам надо с тобой поговорить,» – произнесла она и вытащила из сумки конверт, протянула его мне. «От Виктора», – проговорила она. Я недоуменно посмотрела на нее. Она раскрыла конверт и начала письмо читать вслух. Чувствовалось, что это письмо к тому человеку, к которому есть доверие. В нем писалось о том, что он обошелся малым сроком потому, что ребята посодействовали, наняли хорошего адвоката. И он получил только четыре года. Теперь он просит, чтоб я ему написала. Он вспоминает обо мне, и это самое теплое чувство, которое было у него когда-либо. Тогда, на воле, он ходил рядом со мной и ожидал случая соединиться со мной навсегда. Но боялся меня спугнуть. Он сожалеет, что до сих пор не выяснил со мной отношения. Я услышала эти слова, и меня действительно проняла дрожь. «Какие отношения?» Ведь это не простой человек, а рецидивист! И никаких серьезных отношений не было. Я не ожидала, не подозревала того, что рядом со мной находится человек, который испытывает ко мне такие серьезные чувства и намерения. У меня была дочь, и я ожидала второго ребенка, и рядом со мной был Борис. Естественно, что на Виктора повлиял тот случай, когда был проливной дождь... «А ты кто, родственница?» – спросила я. «Друг, благодаря Виктору я себе намного срок сократила,» – сказала Люба. «У него на зоне были условия гораздо лучше, чем у меня. Я работала в столовой, Виктор находил возможность встречаться со мной. Как всегда, он пользовался уважением у зеков, надзиратели его не трогали. Мы были в близких отношениях с Виктором, – рассказывала Люба. – Когда я почувствовала, что у меня должен быть ребенок, я сказала об этом Виктору, он отреагировал не с большой радостью, сказал, что это в его планы не входило.» На зоне ходил слух о том, что скоро будет амнистия. Люба решила, что если родит, ее освободят, обычно во время амнистии освобождали «Мамок» в первую очередь. Ее, действительно, освободили в первую же амнистию. На прощание Виктор ей сказал: «Ищи себе, Люба, хорошего мужа, устраивай жизнь. Если будет трудно, при любой возможности ребенку помогу.» Он на самом деле ей первое время помогал. Вскоре она вышла замуж за механика леспромхоза. Иногда они виделись. Виктор их навещал, приходил к ним не с пустыми руками, всегда чем-нибудь радовал дочь. Для всех окружающих, включая мужа Любы, Виктор считался двоюродным братом Любы. Только сейчас, при настоящих обстоятельствах, Люба решила мне открыться, взяв с меня слово о неразглашении ее тайны. Я ей рассказала о том, что между мной и Виктором ничего серьезного не было, а лишь однажды произошел такой случай, по которому Виктор понял мои проблемы. Это и послужило поводом написать это письмо. Может, он просто пожалел меня? Или отложилось нечаянно случившееся тогда в его памяти. «Нет! – сказала Люба. – Я знаю, если бы это было у него несерьезно, он бы об этом не написал!».

Прижавшись к Любе, стояла девочка лет шести, на первый взгляд казалось, похожа на мать. Но внимательней приглядевшись, я увидела, что у девочки глаза Виктора, и в этом не было никаких сомнений. Такие глаза забыть невозможно!

«Напиши ему, – сказала Люба. – Он будет повторять свою просьбу в письмах, пока не получит от тебя ответа». «Написать – это обнадежить!». Но она настояла! И тогда я написала: «Виктор, не будь сентиментальным, тогда был дождь проливной, мое разочарование, усталость, растерянность и слезы, но все смыло этим дождем. Спасибо, что спас меня от дождя». У меня почему-то задрожали руки, возможно, вспомнила тот скандал. Прошло четыре года. Мы переехали в большой поселок. Недалеко от того места, где мы жили раньше. Моему младшему сыну был четвертый год.

Однажды неожиданно к нам пришел Виктор. Улыбаясь с порога, он с распростертыми объятиями направился ко мне со словами: «Я знал, что я тебя найду! Я за тобой приехал!» Я была ошарашена! Муж у меня, был на рыбалке, дети – в садике. Я шарахнулась от него: «Виктор, о чем ты говоришь!? Я тебе не давала повода». Виктор не сдавался: «Я о тебе навел справки, у тебя в жизни ничего не переменилось. Гриша, мой друг, к вам заходил. Он мне обо всем писал. Я в курсе всех ваших событий. Собирайся, Полина, собирай детей, пока Борис вернется, мы в аэропорту будем». Выложил мне, как будто все уже решено. Я смотрела на него и думала: умный, интеллигентный, а вор, пять «ходок!» Может быть и шестая. С такими способностями токаря, наверно, не большие усилия прикладывает, чтоб сейф открыть. Разве остановится этот медвежатник? «Ты что удумал, Виктор? Не буду я семью разрушать, дочери в школу на будущий год!». «Мы с тобой поедем к моей маме в Харьков. Дети учиться будут, я «завяжу»... «Нет, я не могу, не могу сбегать, делать подлость не могу, лишать детей отца, повод я тебе не давала, чтоб ты это требовал». Понизив голос, Виктор произнес: «Будешь всю жизнь мучиться, пожалей себя!» «Нет! Нет! Нет!» Я не выдержала, расплакалась. Расплакалась, потому что это было после недавнего семейного очередного скандала, за живое задел! Я испугалась, что мучаю его своими слезами, он сейчас бросится меня успокаивать, под эмоциями проявит нежность, я этого испугалась. Не знаю, испугалась проявления его чувств или вспышки своих. Мне было настолько тяжело, что мне необходимо было «тепло». Если бы я поддалась этой минутной слабости, кто знает, чем это могло кончиться? Когда очень больно, не очень много ласки надо, чтобы боль утихла. Под большими эмоциями можно большие глупости совершить. И я выбежала из дома. Закрыла лицо руками, прижалась в углу к стене и дала волю слезам. За моей спиной стоял в нерешительности Виктор, он тоже чуть не плакал. «Не трогай меня! Не трогай меня! Не жалей меня! Не мучай меня! Я останусь здесь, с ним, со своими детьми». В конце концов я немного успокоилась и зашла домой. Виктор зашел за мной в дом. Сел за стол, написал адрес своей матери. «Вот, я написал тебе адрес. Когда бы ты ни надумала приехать, тебе там будут рады. Мама в курсе, я писал ей о тебе. В школу или в садик детей она устроит сразу. Она работает учителем много лет, у нее будет возможность это уладить.» У меня подспудно теплился вопрос: ну почему же у учителя с таким большим стажем сын рецидивист? Адрес, я порвала сразу, как только ушел Виктор. Борис меня доводил до крайности. Я боялась, что однажды, когда он меня достанет, уеду, куда глаза глядят. Бежать было некуда. Но я ни разу не пожалела о том, что не сохранила адрес Виктора. Знала, что именно такое, бежать с кем-нибудь ли к кому-нибудь, я не позволю себе. Мой муж продолжал жить артистом. Исполняя главную роль в нашей трагикомедии. Утром он вставал. Я подавала ему шляпу, трость и он отправлялся в часовую мастерскую в белоснежной рубашке и шляпе. Каждую мелочь он требовал подать в руки, иначе, капризничал и говорил, что на работу не пойдет. Трость он артистически крутил на пальцах, как фокусник, словно рекламируя, что она у него только для «форса». Вечером, когда он возвращался из мастерской, Бориса уже вели два собутыльника под руки, сзади шел третий, который нес его трость, кейс с часовым инструментом и шляпу. Теперь было не до «форса». Зайдя в дом, он, то ли по привычке, то ли рисовался, с размаху зашвыривал трость и шляпу под кровать. Вероятно, с целью мне досадить. Утром, когда ему было плохо, после того, что он вчера над собой поиздевался, он начинал мстить мне. И заявлял, что, если не достану шляпу и трость, он на работу не пойдет. Искал причину не пойти. Шляпа плохо вычищена, воротничок плохо выглажен, неласково посмотрела, плохо уговорила. И уговаривала, как могла, потому что детей кормить надо было. Но голова у него болела, да и культи в протезах растерты до крови, пьяный не осторожный! И это я понимала, и жалела, и на себя злилась, что жалею и прощаю. Единственная необходимость, по которой он был вынужден идти, это то, что иначе не похмелится. Я не давала на водку денег даже, если они и были в доме. Эту позицию я не сдавала! Так что, потрепав нервы, он уходил на работу. Вечером возвращался снова в таком же состоянии. Собутыльники его с утра дожидались под часовой будкой, у них ведь тоже голова болела. И снова вечером летела шляпа за тростью под кровать. Свою не истраченную мелочь, что оставалась от дневного заработка и попойки честной компании, он мне выбрасывал на стол и задавал вопрос: «Мало я тебе, сука, б..., принес?» Я говорила: «Много, хватит, ложись спать, дай детям покой.» Мои слова он принимал в штыки. Я подумала, что это чертово колесо будет крутиться бесконечно! Это был предел терпенья! Идти больше некуда, а выдержать больше нет возможности. Иногда он был настолько агрессивный, что мне по снегу босиком приходилось убегать. Он довел меня до того, что я задалась целью порешить его. И стала глубже изучать его повадки. Заметила, что он, придя домой в отрубе, валится на одно и то же место и сразу засыпает. Я на это место постелила клеенку, чтоб меньше крови! Решила сделать все аккуратно. Боялась детей напугать. Сегодня я ему отрублю голову, сонному. Довел «до ручки». Чем будут дети терпеть всю жизнь эту «комедию», лучше одним разом все решить! Соседи не откажутся быть свидетелями, наверно надоел шум по ночам. Слышали они, как в одну ночь тринадцать выстрелов было, и мой силуэт на стенке был пулями обрисован. И сейчас, наверно, следы от пуль на бревнах этой избы видны. Не однажды, с грудным ребенком на руках, босиком, по снегу убегала и у соседей пряталась. А муж в это время топором дверь разбивал, чтоб достать меня. Чем такие страхи терпеть, лучше на зоне некоторое время побывать. Соседи не откажутся быть свидетелями, потому большой срок не дадут. Если, конечно, среди судей не будет присутствовать какой-нибудь антисемит, иначе так прокрутят, больше положенного взыщут! Если повезет, обойдутся по справедливости, небольшой срок получу. Выйду, детей найду и заберу, их наверно в детдом отдадут. Как больно об этом подумать, я детдомовская, сирота с четырех лет, после немецкого гетто сиротой осталась. И снова в Советское «гетто», а детей – в детдом! Неужели в моей жизни это чертово колесо не прекратит крутиться?! Но как оставить его в живых, если он всегда угрожает меня убить или инвалидом сделать? Это для детей будет еще страшней: или вообще останутся сиротами, или я буду инвалидом и их воспитывать не смогу. Нет! Сейчас я свое задуманное исполню! Глянула на побагровевшую от выпитой водки шею и нагнулась за топором! Подняла голову и вдруг увидела на этой шее детскую ручку, которая обнимала шею отца. Руки задрожали, топор из моей руки выпал! Я быстро выбежала из избы, словно от себя самой убегала, зарыдала так, что казалось, душа из меня от отчаянья выскочит. И поняла, что мы остаемся с этим жить! Я больше не отчаюсь это сделать. А оставить его, чтоб он, спившись, умирал медленной смертью, я тем более не смогу. В голове у меня не укладывалось, что сейчас могло произойти?!! И я решила в тысячный раз поговорить с Борисом. Разговаривать с ним было очень трудно, он себя всегда считал правым, разговаривал криком, так сильно кричал, будто я нахожусь на другой улице, а не у него под носом. Больно тыкал в висок пальцем, доказывал, что мозгов у меня нет, и я его не понимаю. «Посмотри вокруг! Все пьют! Весь мир, пьет! А я чем хуже!?» Невозможно было объяснить, что люди не пьют, а выпивают, потому что это Сибирь. Пьют от усталости, для «согрева», с мороза, но знают меру. А он меры не знал, после многочисленных наркозов вообще контроль над собой терял. «Ты меня до чего довел? – спрашивала я. – Я убить тебя собиралась! Меня бы посадили, что бы ты один с детьми делал? Ведь у тебя бы их забрали!». Одним словом, ничего разговором не добилась! Он не хотел лишаться семьи, но не хотел ничем поступиться. Мы развелись. Но уже по дороге домой из загса я уже не представляла, как он будет жить без нас? Я с детьми шла по одной стороне улицы, а Борис по другой. Младший сынишка посмотрел в его сторону и говорит: «Мама, папе плохо одному, пойду к нему». Квартиру мы очень долго делили. Борис капризничал. Предъявлял такие требования, которые мы не могли исполнить. Автобусная остановка должна быть рядом с домом, первый этаж, ему две комнаты. Нам троим – одна. Такой вариант трудно было найти. Дочь тоже его жалела, ходила к нему убирать, покупала ему продукты. И однажды она говорит мне: «Мама, он один не сможет, умрет, и никто знать не будет!» Добрые у меня дети! Терпели, но жалели его. После этого разговора мы вернулись к нему. Работать приходилось и ночами. Мне всегда страшно было подумать, чтоб доверить своих детей постороннему человеку, а тут все же – родной отец. Но скандалы продолжались, как и прежде, еще много лет. О том случае в проливной дождь я вроде бы забыла, это ушло как бы в небытие. И только сейчас, в конце жизни, я решила вам это рассказать. Все мы были молоды, любимы. Но счастье порой в наших руках. Поймав эту «птицу», можешь ее держать, и на нее любоваться, но она может в клетке погибнуть. И тогда, ты подумаешь: «Ну вот! Где же оно, это счастье!? Может оно унеслось проливным дождем?»

Можно меня казнить, можно миловать. Бывают в жизни проблемы, которые на земле решить невозможно. Может на небе все решится, но вряд ли мы знать будем исход этого решения.

ПРОИГРАЛИ!

Хочется мне, дорогие мои, рассказать о некоторых людях прошлого времени, с которыми я жила бок о бок. И которые влачили крест свой так, как наградила их судьба! Да... Нужно сказать, что некоторые упирались, как упирается усталая лошадь, которая чувствует свою последнюю немоготу.

А некоторые шли по наклонной плоскости вниз, опустив голову, так как эта плоскость была длиной в пятнадцать – двадцать лет, и они уже лишены были сил сопротивляться. Ослаб организм вместе с психикой, надежда потеряна на какую-нибудь перемену! Но неожиданный просвет наступил с тем, что люди с Колымы и Воркуты, с дальнего Севера, были отпущены на вольное поселение, в связи с начавшимися стройками – «Гигантами», «Социалистическими» стройками. Мы с мужем приехали на эти стройки в надежде получить жилье. После детдома мне никто ничего не дал. И надеяться было не на кого. В пятидесятых – шестидесятых годах, на Украине нужно было ждать получения жилья не менее двадцати пяти лет. Здесь, как мы узнали, можно было получить жилье минимум через 3-5 лет. Кроме того, заработок был неплохой. А муж, получив инвалидность по своему состоянию здоровья, мог работать только часовым мастером. Специальность на этих стройках считалась дефицитной. А в центре страны, где жили мы, все вакансии часового мастера были заняты старыми часовыми мастерами. У них были насиженные места, где они сидели в мастерских по десятку лет, и молодой, даже очень способный мастер не мог бы «насидеть» клиентов и рассчитывать на заработок. Все это подстегнуло нас покинуть Украину и уехать в Сибирь. Молодость!.. Нам еще не понятно было, поехали мы за деньгами или за «туманом». Но жилье... мы действительно получили через пару лет и очень привыкли к «запаху тайги», как в той песне поется. А пока попали в «экстремальные» условия, куда посылали работать вышеперечисленный контингент. Люди приезжали после цинги, с больными легкими, больными желудками и разновидными язвами. Поселились все вместе! На одной улице, которую сами же бывшие зеки в шутку называли «Богомольная». Некоторые строили себе засыпные домики из горбыля и опилок, вызывали семью к себе, некоторые, в частности и мы, поселились в бараках бывшего японского лагеря. Была и у нас с мужем такая клетушка, бывшая проходная. А рядом нашими соседями оказались Наденька и Валентина. Валентину чаще всего бывшие зеки называли почему-то Валентин, без буквы «А» на конце. Наденька была маленького росточка, белокурая. Носила всегда длинную юбку, на голове – голубой платочек, повязанный сзади узлом. Лицо кукольное, голосок тоненький, малоразговорчивая, очень шустрая, чистоплотная. Походка интересная, казалось, идет, как танцует фокстрот. Мелкими шажками подпрыгивала, как маленький зайчик. Как мы узнали позже, это из-за травмы позвоночника. У Валентины был широкий, тяжелый, уверенный шаг. Поздно вечером, когда она возвращалась с работы, можно было по слуху отличить ее походку. В лесу Валентина работала вместе с мужиками на валке леса – сучкорубом. Я никогда не видела Валентину в женской одежде, даже на самый большой праздник. Всегда она была в брюках, на голове шапка – ушанка, а летом – кепка. Я решила, что они сестры и однажды спросила у Наденьки: «Почему вы сестры, а такие разные, Валентина твоя никогда платья не носит?» Она вдруг от моего вопроса вспылила, в лице переменилась, и как держала в руке полено, вкладывая его в печку, так и запустила им в меня. И сорвавшимся голосом начала кричать: «Почему ты задаешь мне вопросы?! Почему в душу лезешь?» Я поняла, что этим вопросом обидела Наденьку. Но почему? Мне было непонятно! Когда пришел мой муж, я ему рассказала, что Наденька очень вспылила из-за заданного мной вопроса. Даже поленом в меня запустила. А я совсем не хотела ее обидеть. Муж рассмеялся и рассказал мне, что Валентина с Наденькой не сестры. А живут они много лет вместе, еще с зоны как муж и жена. На зоне десять лет вместе прожили. Из этих десяти лет полтора года Наденька в больнице провела. Однажды в лесу у крана, грузившего пачку с бревнами, трос оборвался. И ударил Наденьку с огромной силой. Она получила травму позвоночника и шейки бедра. Валентина тогда на руках доставила Наденьку в больницу из леса, сев в кабину лесовоза, она держала ее всю дорогу на коленях. Затем не отходила от нее все свободное время, при малейшей возможности всегда была рядом. Она преданно выхаживала ее. И Надя под ее опекой чувствовала себя защищенной. В этих местах, где мы сейчас проживаем, не принято было задавать людям вопросы, касающиеся их личной жизни, пока сам человек о себе не расскажет. Тем не менее, живя почти единым домом, все про всех все знали. И мы знали, что Надя получила срок за растрату. А Валентина за то, что избила милиционера, защитив свою мать. Милиционер поймал мать Валентины, когда она несла с колхозного поля полмешка картошки. Он стал вырывать мешок из рук матери. Она его не отдавала. Это была «улика» ее преступления. За это ей грозил срок. В их семье, кроме Валентины, было еще трое ребятишек от семи до одиннадцати лет, а Валентине в то время было уже восемнадцать. Прибежав на крик, она увидела, как милиционер выдирает мешок из рук матери и ногами бьет мать, лежащую на земле. Валентина схватила камень и запустила в милиционера, попав ему в висок. Милиционеру она разбила голову, и из-за этой травмы он попал в больницу.

Валентине дали срок, где она на зоне встретила Надю. Я не представляла себе, что такой «интим», вообще бывает... и очень удивилась, когда меня в это посвятил муж. Но он мне указал на еще одну пару в нашем поселке. Но какая разница была между этими парами! Те всегда были пьяные. Ругались между собой, смешили людей своей ревностью. Наденька с Валентиной жили душа в душу! Услышав шаги Валентины, Надя быстро ставила горячую еду на стол, подавала теплую воду в тазу умыться с работы, преданно заглядывая Валентине в глаза. Наденька ведь тоже целый день работала санитаркой в медпункте. Она успевала все, в их комнате была чистота. Иной раз летом мы с трудом от мух избавлялись. А у Нади в комнате – ни одной мухи.

Идеальная хозяйка. Возможно, она могла бы стать хорошей матерью или идеальной женой, если бы...

Но о том, что случилось с этими людьми, мне сейчас трудно вспоминать. Случилось несчастье, которое унесло из жизни в одну минуту, эту загадочную пару. Это было перед праздником Октября. Надя, как и все жители нашего поселка, спешила после работы в магазин. Перед праздником обычно привозили какие-нибудь дефициты. И случалось такое счастье, что к празднику удавалось купить пару банок русской, а не китайской тушенки, китайских яблок, потому что в то время никаких больше не привозили, или сгущенного молока. Одним словом, что-нибудь к праздничному столу. Но в основном должны были привезти водку. А в таком случае, люди занимали очередь заранее, только разведав о том, что привезут «горючее». Первую очередь могли занять бабушки или мамки с малыми детьми, остальные все были на работе. Я стояла в стороне со своими детьми, потому что им в очереди выстоять долгое время, судя по длине шеренги, которая растянулась на пол-улицы, было нереально. Я давно очередь заняла. Но дети играли тут же на траве, и я находилась возле них. Покупка водки меня никогда не интересовала. Но купить детям яблок или сгущенного молока я бы не отказалась. И поэтому я старалась не отходить далеко от магазина. Но дети – это дети! И мне пришлось отойти на некоторое время, потому что младшенький запросился по нужде. Мы отошли на минуточку за угол, а стояли вплотную. Многим нужна была водка, которую брали целыми ящиками. Досадно было то, что я стояла долгое время впустую. Какая-то женщина подсказала мне: «Занимай быстро очередь снова. А то, пока будешь разбираться, ничего тебе не достанется, видишь, водку ящиками берут!» Я ответила: «Мне водки не надо!» Но направилась занять очередь снова, подумала, займу пока, а затем, буду разбираться с той очередью, которую заняла прежде. Но меня опередила, направляясь к хвосту очереди своей подпрыгивающей походкой, Надя. Я последовала за ней, подумала о том, что придется мне занять после Нади очередь. А она со мной после тех наивных вопросов так и не разговаривает!.. Вот еще неприятность из-за моей наивности! Но я не успела дойти до очереди, как меня снова опередил какой-то мужик. Он подошел к Наде, и я вдруг увидела, как у него в руках сверкнул нож. Надя упала, возле нее появилась струйка крови. Женщина, которая стояла возле нее, закричала: «Зарезали, женщину зарезали!» Я не видела удара ножом. Я увидела, как нож сверкнул в воздухе в руке у мужика, который стоял рядом с Надей. Я не успела занять очередь, последней в очереди оказалась Надя. А «последний» в очереди был проигран в карты. Труп Нади лежал на земле там, где она минуту назад встала в очередь. Где нашла мгновенную смерть, которая задела меня плечом, но на этот раз, пощадила. «Почему тетя лежит на земле?» – спросил меня сынишка. «Потому что не я сегодня там лежу!»- ответила я ему на ходу, отдаляясь от того злосчастного места торопливым шагом. Он еще что-то хотел спросить. И только успел произнести: «А почему?» Как я ему ответила: «Потому что ты меня сегодня вовремя увел с этого места!» Подбежал милиционер. Убийца, который это свершил, не стронулся с места. Он так и стоял на том самом месте, где он совершил это злодеяние. Он и не пытался убежать. Или знал, что не имеет смысла? Здесь бежать некуда! И он произнес, глядя на милиционера: «Ну что, мент, бери меня! Я карточный долг отдал!» Я быстрым шагом удалялась оттуда. Больше уже ничего не слышала, а видеть тем более сил не было!

Мы остались без яблок и сгущенки к праздничному столу. Но что это за ценность по сравнению с жизнью человеческой?.. Я не могла больше там находиться с детьми. Дома, разрыдавшись, я обняла своих малышей и со страхом подумала: «А ведь они могли сегодня остаться сиротами! А кто сам сиротой не был, тот не знает, что такое сиротство!» Не однажды в наших местах проигрывали в карты: первого, третьего, пятого или последнего в очереди! В этот раз, проиграли последнего, которой оказалась Надя. Жизнь Нади – проиграли! Таким же образом мог оказаться любой из нас на месте Нади, и чуть не оказалась на ее месте сегодня я. На третий день состоялись похороны. Валентина ходила, как тень, на все смотрела пустыми глазами. Ей предлагали выпить, чтоб облегчить ее состояние, она ответила: «Горечь, из-за которой моя Надя погибла, пить не буду!» Через пару дней после похорон Нади мы поняли, что нам предстоят еще одни похороны. Валентина висела в своей комнате возле окна. Дверь в их комнату была открыта, наверно, она это совершила ночью. Как судить? Может, это была любовь двух одиноких сердец? Если вы беретесь их судить, я даю вам на это полное право! А я на своем веку столько повидала, что и не знаю, как это объяснить? Но поэтому никого ни в чем не сужу. Наш высший судья далеко. «Он» должен знать, что творят люди на нашей грешной земле!.. А мы кто? Чтоб судить этих людей? По швам трещали в то время зоны. И монстр, который называли «Будущим коммунизмом», заталкивал дармовую силу живых людей до такой степени в лагеря, что зоны трещали, как поношенная рубашка на обрюзгшем теле! А насытить не могли! И те люди, которые находились долго взаперти, как Надя с Валентиной, искали друг в друге тепла. Так как были лишены всего! И по инерции забыли о законах человеческой природы, о призвании материнства, и всем остальном. И ничего поделать нельзя было с этим. В этом реальном рассказе я хотела вам рассказать, что, дождавшись воли, здесь эти же люди попадали в экстремальные условия не на много лучше, чем на зоне. Единственно, чем они могли отвлечься от тяжелого быта, это выпивкой, чем и занимались в основном в свободное время. Напивались вусмерть, а на следующий день страдали с похмелья. Был единственный маленький клуб, где показывали в основном агитационные фильмы или журналы о достижениях всех республик. Бывали праздники по два-три дня, а заняться мужикам, было нечем. Вот почему люди покупали по ящику водки, пили до одурения, продукты купить было негде, в основном был хлеб. Отмечались у коменданта, а уходить из поселка не разрешалось. Сидели, как в яме, безвылазно.

Одним словом, очень надеюсь, что вы меня поймете, и очень буду благодарна, если кто меня действительно понял, если выражу свою мысль этими строчками, потому что я сочувствовала людям, которые жили со мной рядом, хотя и мне было не намного лучше.

«Когда бежала я по утренней тайге,

Не знаю, что в глазах моих – роса иль слезы.

Не знаю – то ли кровь текла из ног моих,

А, может, ягоду-бруснику раздавили ноги?

Не знаю, что несла в руках своих:

Туман или прозрачный воздух.

Весь мир хотела людям я отдать

Всю красоту земную – благодать.

И, руки протянув вперед, я мысленно кричала:

«Возьмите, все для вас!

Дарю я вам всей щедростью своей!»

Но эхо возвращало все, смеясь,

Пурга в насмешку горстками бросала

Мое добро в открытые глаза.

Устала я бежать, любить и жить.

Но, отдохнув, бежала все же снова.

Сменялась ночь на день,

Весна на лето.

И снова дожидалась я рассвета

За темными морозными ночами.

Весной пучком травы я утирала слезы.

По острым каменьям бежала снова,

Стучала в заколоченную дверь,

И оставался крик мой без ответа!

Казалось, Бог над миром подшутил.

Я потерялась и блуждаю по планете…

ЛИДА – БЕТОНЩИЦА И ПАРАЛЛЕЛЬНО МЫ

Вихрем таежным унесло мои годы.

И осталось в памяти то, что не могло выморозить самым сильным морозом.

Душевное тепло тех людей, которое было вечным потенциалом для моего выживания. Для того, чтобы учиться, жить, бороться, любить и относиться к людям с таким же теплом, какое я получала от этих людей, которые были со мной рядом. И чем больше я получала тепла, тем больше мне хотелось отдавать его. Все было по душевной простоте, без того, чтоб утаить, спрятать про запас. Отдавалось все без остатка. Была полная открытость. И совсем не могло быть тогда среди этих людей, что горе только твое. Сейчас меня удивляет, как иногда близкие люди говорят друг другу: «Твоя проблема.» Мы тогда это изречение просто не поняли бы. Мы жили, как у колодца с чистой водой: чем больше из него берешь, тем больше и чище вода в него набирается. Как может исчезнуть такое воспоминание? Я бы хотела остановить этот кадр в моей жизни. А картины прошлого бегут, и остановить их невозможно. Это видение прошлого уходит все дальше с моими годами. И хочется закричать. Вы слышите меня, люди! Я помню вас! Вы всегда в моей памяти! Моя память не предала вас.

Если тогда посмотреть с этого огромного утеса берега Ангары, казалось, что ты на огромной Божьей ладошке, потому что перед тобой расстилалась, на сколько глаз охватывает, седая, древняя тайга. Мороз покрыл ее инеем. Она безмолвна, величественна. Сосны- великаны, которые с солнечными лучами здороваются запанибратски, «за руку». А облака уселись на их макушках отдохнуть. Внизу красавица Ангара еще продолжает свой бег, удаляясь от грозного седого Байкала. Еще нет перемычки Братской ГЭС. И Ангара пока несется во всю прыть! Переливается золотым блеском своего наряда. Может быть, ее ждет Енисей, уже одетый в серебряную кольчугу. Кто знает? Но она настолько прытка и «горяча», что не может ее мороз победить. Все озера и реки уже давно легли под лед. А она одна с таким горячим норовом!

Потихоньку со дна замерзает, но никому этого не показывает- характер! Особый норов у этой реки, бегущей в Сибирской тайге! И только, когда мороз добирается «до самого сердца», Ангара останавливает свой бег. Не устояв перед пятидесятиградусным морозом, она тихонько укладывается. Но ее воды наверху еще долго будут показывать, что она еще не совсем покорилась трескучему морозу и нет-нет да будет давать последнее отражение солнца с золотым отливом на своей поверхности. А ты стоишь на этом высоком утесе, который назвали Божьей ладошкой и чувствуешь, что ты человек! Властелин всего этого величия! Пришел сюда, и ты сильней всего! Можешь изменить все, даже состояние этой красавицы в солнечном блеске, которую мороз с трудом побеждает. Правда на это уйдет много времени. Может несколько лет твоей жизни. Но это по нашему человеческому измерению. А природа, она ведь вечна, и у нее это один миг! Люди, которые там работали, сливались настолько с этой природой, что были уже неотделимы. И время у них шло заодно. Жизнь эта была необыкновенная, трудная и настолько же интересная, и разнообразная. Там, далеко внизу, у самого утеса копаются люди, они с высоты видны, как маленькие мышки. Но это «Люди – Гиганты». Потому что, ничего не боясь – ни мороза, ни экстремальных условий, ни отдаления от центра и цивилизации – строят здесь гигантскую Братскую ГЭС.

Таких людей не стыдно называть людьми. Потому что сама та жизнь, которой эти люди сейчас живут, сделала их честными, душой чистыми, достойными.

Работать медленно не дает мороз. Поэтому бетонщицы работают слаженно, как поршни у большого паровоза, одновременно. И наблюдая их работу, видим, как двигаются лопаты в их руках, туда – сюда, все вместе. Руки от мороза давно уже не чувствуют черенок лопаты, он примерз к рукавицам. Душа леденеет от трескучего мороза. Нужно девчатам быть такими норовистыми, как феномен природы – Ангара, которая изнутри замерзает, а внешне еще все скрыто. Сегодня- 42 градуса. Мороз добирается больше всего до конечностей и лица. Научились девчата, в рот воздух набирать, щеки раздувать и удерживать в себе, не выпуская воздух, и тогда прилив крови на одно мгновенье облегчает схватку с морозом. По радио передали сводку – только тридцать девять градусов, это, чтоб не актировать день, как положено, когда больше сорока. По закону, на работу в такие дни не положено выходить. Но остановить работу на заливке бетона очень сложно. Бетон, который в огромных бетономешалках, нужно непременно употребить, если заморозит, пропало дело! Схватится бетон! Потом придется этот бетон ломом отбивать. Поэтому никак нельзя останавливать работу. Греются девчата у огромного знатного костра. Такой костер можно развести только в тайге. Смолистая сосна потрескивает, горит белая кора березы, скручивается под огнем, словно перелистывает книгу жизни, которая сейчас проходит перед глазами. По очереди отогреваются девчата, пьют горячий чай. И не успеешь от костра до бетона дойти, как мороз снова за руки схватит. Словно в отместку за то, что на время вырвались из его плена. Сухостой трещит на костре, манит, не хочется от костра отходить, и тянет тут же вернуться к теплу. Но кто может себе позволить такую слабость, когда ждет тебя уже закоченевшая подруга, в надежде, что ты сейчас подменишь ее, и она сможет на минуту душу отогреть. Хорошо, что нет ветра, пламя поднимается вверх. Когда ветер, совсем невыносимо. С ветреной стороны мороз донимает до костей. Но актировать рабочий день на работе с бетоном совсем невозможно. Хорошо, конечно, сидеть в натопленном вагончике, глядя на огонь в печурке, когда дожидаешься ненароком не подвезенного вовремя бетона. Глядя на огонь, в уме перебираешь весь быт, который остался в поселке. У Лиды, бывшей фронтовой санитарки, роятся мысли в голове: как там дети? Она истопила рано поутру печку в щитовом домике, который получила взамен вагончика. Теперь там немного теплей и просторней. Но тепло там все равно недолго держится в мороз, особенно в ветреную погоду, все тепло из жилища сразу выдувает. Пищу для детей Лида оставляет в духовке. Старается все предусмотреть. Скоро ее девочки придут из школы. Но придут в холодное жилище. Вот сейчас перебой с бетоном, думает Лида. И дай – то Бог, не задержаться, чтоб не привезли бетон слишком поздно. На морозе его не оставишь, и возвратишься тогда домой ночью. И придется ее девочкам ложиться в холодную постель. Порой Лида домой попадала очень поздно. Пока истопит, детям сварит, спать приходилось совсем немного. Утром уже надо успеть на рабочую машину. Больше из поселка ничем на заливку бетона не попадешь. Ничем не доберешься, туда никакого транспорта нет, кроме рабочей машины. Ждут сейчас девчата бетон и ведут душевные разговоры.

Лида – новенькая, совсем недавно пришла в бригаду бетонщиц. Когда ехала на работу с мужем и двумя дочерьми на братскую ГЭС, на полпути ее муж бросил и скрылся в неизвестном направление. Он не был родным отцом ее детей. Родной отец ее дочерей умер, он пришел с войны весь израненный и недолго прожил. Ей было нелегко одной, и она отчаялась сойтись с бывшим другом ее мужа. Вместе они и поехали в Сибирь устраивать свою жизнь. Но, не доехав до стройки, этот «друг» оставил Лиду на вокзале и исчез. Лида с детьми прождала его на вокзале двое суток. Не знала, как добраться до места без денег. Ей посоветовали добраться до стройки паромом, ближе и быстрей. Лида рискнула. Подъехав к месту переправы, она обнаружила, что на паром опоздала. На берегу она встретила маленького боевого мужичка, который занимался перевозом людей на своей лодке. Дул холодный ветер, и Лида обратила внимание, что с перевозчиком в такую холодную погоду катается маленькая девочка, лет шести. И она его спросила: "Ты чего ребенка мучаешь, в такой холод за собой таскаешь?» «А куда ее?» «Мать нас бросила.» У Лиды сердце сжалось! «Отпусти ее с нами, – предложила она, где будут двое, там будет третий!» «И меня с собой возьмешь?" Лида посмотрела на него, он выглядел, как подросток, в тельняшке, роста маленького. Глядя на них, казалось, что стоят два человека, небольшого роста и выглядят оба, как два ребенка. Один – в тельняшке, словно наряженный в маленького капитана, и девочка, закутанная в платочек до самых глаз, как маленькая кукла. Лида, увидев эту картину, ответила: «Поедемте с нами, может, вместе теплей будет. Поселимся по соседству, друг другу помогать будем. И этот «капитан» деревянной лодки, бросил лодку на берегу и поехал с семьей Лиды устраиваться на стройку. Лиде, на этой стройке, в том единственном медпункте, где она желала бы работать, работы не нашлось. Но ей сразу выделили с детьми вагончик, и даже выдали аванс с тем условием, что она выйдет на работу в бригаду бетонщиц, куда очень требовалось.

Предупредили, работа не из легких, но зато заработок солидный. А Саше предложили работу истопником и сторожем в конторе. Поселили его в другой половине этого же вагончика, по согласию Лиды. Пообещав ей в скором времени как бетонщице в первую очередь выделить щитовой домик. Можно сказать, что с первого дня, Саша с Лидой помогали друг другу. Оборудовали жилье, насколько это было возможно. Саша принес кругляки, положил на них доски, соорудив, таким образом, стол и скамейки. Принесли железные кровати, матрасы и одеяла, купили продукты. Саша наколол дрова и натопил печку, Лида искупала всех детей, обнаружив, что у маленькой Дусеньки, Сашиной дочки, в ее роскошной косе обосновалось немало паразитов. Лида просидела с ней до поздней ночи, очищая голову ребенка от паразитов. Через некоторое время Лида получила щитовой домик, дочка Саши от Лиды и ее девочек не отходила. И, в конце концов, стала тоже называть Лиду мамой, как и ее дочери. А когда Саше предложили переехать из вагончика в секцию щитового дома, Дусенька с отцом идти отказалась, заявив, что хочет жить с мамой Лидой. И Лида, ради этой девочки, приняла к себе и Сашу. Теперь вечером, возвращаясь с работы, она знала, что дети присмотрены, накормлены и в тепле. Лида была очень работящая, чистоплотная. Свое хозяйство вела экономно. Саша получал зарплату, наполовину меньше Лиды. Но вскоре Саша начал прирабатывать сапожным делом. Он оказался неплохим сапожником. Работал очень аккуратно и быстро, подшивал валенки, шил так называемые «коты», это домашние тапочки утепленные, которые выстрачивал разноцветными нитками, они у него получались симпатичные и удобные. Ему очень часто заказывали такую утепленную домашнюю обувь. Она оказалась очень ходовой. В наших вагончиках на полу было очень холодно, поэтому эти изделия Саши имели большой спрос. В семье в это время было сытно и благополучно. Интересно они рядом смотрелись, Лида с Сашей: она высокая и тонкая, а он – маленький, чуть ниже ее плеча. Она миловидная, а у него было лицо маленькое, выраженье лица какое-то обезьянье. Вскоре Сашу с Лидой стали называть в шутку, «Хрен да лапоть.» Все было бы терпимо для Лиды, если бы Саша не стал после каждых сшитых им и проданных котов покупать бутылку. Лида стала стыдить его. А он возмущенно отвечал: «Это мой калым, я тебе зарплату приношу, а калым и пропить не грех.» Через некоторое время Саша стал пропивать большую часть, своей мизерной зарплаты. И, в конце концов, его застали на работе пьяным и уволили. Теперь он занимался только пошивом котов и тапочек. И за деньги, вырученные этим промыслом, "веселил себе душу,» больше ни о чем не заботясь. Лида, возвращаясь с работы, заставала печальную картину: Саша спал в луже. Оказывается, Саша давно был алкоголиком. И некоторое время сумел удержаться, видя, что Лида по-матерински пожалела его ребенка. Таким образом, он пристроился, временно воздержавшись от своей пагубной привычки. Теперь Лида попала в непонятную ситуацию. Ей было жалко девочку Саши, она к ней привязалась и жалела, как своих детей. Они теперь были у нее, как лесенка: семь, восемь и девять лет. Но, от такой жизни, как им устроил Саша, они были полуголодные. Своим заработком Лида семью прокормить не могла.

Когда Лиде советовали избавиться от Саши, она отвечала, что девочку из вшей вытащила, и ребенок только теперь узнал, что такое мать. Как же она может избавиться от Саши? Он у нее заберет Дусеньку, и ребенок снова будет мучиться. «В чужие руки не отдам ребенка!» – говорила Лида, твердо считая эту девочку своей. А Дусенька, как в русской сказке: самая младшая, «падчерица», самая красивая, самая умная и спокойная. В школу пошла – одна радость, никаких проблем с учебой не было. Волосы у Дусеньки – коса – загляденье! Много времени потратила Лида, чтоб сохранить эти прекрасные волосы. Много терпенья она проявила, очищая эту голову от паразитов. Глаза у Дусеньки большие, серые, с истомой, ресницы длинные. Девочка, как нарисованная. Старшая девочка Лиды была вредной и нервной. Страдала от того, что каждое утро просыпалась в мокрой постели. И, устыдившись этого, не решалась вставать. С утра начинались недоразумения между девочками. Средняя, Люба, очень миловидная девочка, рыжая красавица, похожа на мать, у которой очень добрая улыбка. Саша стал их величать каждую по своему усмотрению. Валю, старшую, стал называть просто большая, а иногда – Валька. Если с похмелья, не в настроении, то она от него не могла услышать лучшего имени, как ссыкуха. Любу называл Любаша, кроме того, что она была миловидной красавицей, она была еще и ласковая, хитрющая, умела уходить от конфликтов. Иногда он Любку называл «кокетка». Зная свою миловидность, она действительно кокетничала, к тому же, она с детства очень хорошо пела. Участвовала в самодеятельности в клубе, где была солистом, исполняла детские и взрослые песни. Даже неплохо исполняла небольшие арии из опер, на удивление руководителя хора. Он иногда диву давался, слушая ее исполнение, которое она выучила сама, услышав по радио.

Дусеньку Саша, чтоб не вызвать ревности и не показать, что «кровь родная не водица», называл просто Дуся или малая. Нужно отметить, что самая старшая, Валя, была самая работящая, но из-за ехидного характера, к ней относились более холодно. Но главное, что бы ни сотворила сама, Валя всегда перекладывала на Дусеньку. Бедная Лида пыхтела, как надорванная лошадь, но прокормить эту семью, с мужем алкоголиком, ей было не под силу. А Саша в это время заработал в поселке две новых клички: «Чекушка» и «Чита».

Ввиду того, что у него не хватало терпенья дотянуть до того времени, когда он заработает на бутылку, а ему, было невмоготу выпить, то он, успев набрать денег на чекушку, бегом отправлялся в магазин. Встретив его на пути к магазину, его спрашивали, «Чита, ты куда?» И он как ни в чем не бывало отвечал: «В магазин, за чекушкой!» Кличкой «Чита» он был награжден за поразительное сходство с обезьяной. Это сходство особенно было заметно, когда Саша был с похмелья. Не помню, за многие годы, живя рядом с ними, чтоб Саша с кем-нибудь из соседей конфликтовал. Он ни с кем не враждовал, не вредничал, если кто нуждался в помощи, он первый отзывался. Но его пагубная привычка портила его, у него был неплохой характер, пока он не запьет. Лида на своей каторжной работе с ног валилась, а на хлеб не хватало! Видя, что она прокормить детей на этой работе не может, и сил нет, с ног валится, она решила сменить работу. Работу бетонщицы она оставила. И устроилась работать в пекарню. Плотина Братской ГЭС поднималась. К поселку, где я жила с детьми и мужем, стала теперь подходить вода. Говорили, что жилье будут временно уплотнять. У Лиды в щитовом домике, в верхнем поселке, было четыре комнаты, две кухни, две кладовки, два коридора. Лиде не хотелось, чтоб ей подселили незнакомых людей. Нас она хорошо знала и предложила нам переехать к ней. Половину щитового домика теперь занимали мы, вторую занимала Лида с детьми и Сашей. Ее жизнь проходила перед моими глазами. Саша продолжал сапожничать, ему приносили мелкий ремонт обуви. Бывало, что он сидел целыми ночами, работал, иногда засиживался с ним и мой муж, ремонтируя часы. Странная у Саши была натура. Если не пьет – трудоголик! С любовью работал, красиво. Мог сутками сидеть за работой. Если пил, тогда все шло насмарку! Пил и валялся на мокром матрасе. Лида, во время того, что он работал, следила за тем, чтобы в доме постоянно был чай. Потому что он просиживал ночами, чифирил за работой. В это время Лида все капризы его исполняла, покупала ему его любимые батончики к чаю, которые он любил, старалась, чтоб хоть какая – то копейка пошла в дом, пока нет запоя. Но стоило ему запить, как все шло насмарку. Запьет «матрос», хоть за уши на веревочку сушить вешай! Девочки в это время все по углам. Лида не успевала обстирать и высушить за Сашей... Мне даже сейчас страшно вспомнить, как себя вел Саша, когда у него во время запоя кончались деньги, и он требовал их у Лиды. Она отказывалась давать их, зная о том, что дети могут остаться голодными. Зарплата у нее, была мизерная. Саша налетал на Лиду, как коршун. Нужно было видеть эту трагикомедию. Саша подскакивал, как взлетает петух, стараясь дотянуться до лица Лиды и ударить! Ему это не удавалось из-за ее высокого роста. И тогда он дожидался, как охотник дожидается добычи! Только Лида садилась на табурет, как он подкрадывался сзади! Накидывал ей петлю из дратвы на шею и затягивал удавку, требуя деньги. У Лиды перехватывало дыхание, и тогда он ее начинал колотить. Натешившись, освобождал дратву, затем снова начинал требовать деньги. Лида выкидывала ему все деньги, которые у нее были. И, в свою очередь, требовала, чтоб он сейчас же убирался! Но предупреждала: «Дусеньку тебе не отдам! Я ее уже несколько лет воспитывала, из вшей вытащила.» Саша брал деньги и уходил за бутылкой. Это повторялось от одного периода запоя – до следующего. Время шло, Валя подросла, освободилась от своей болезни, которой страдала в детстве. Ей было теперь семнадцать лет. Она сделалась обаятельной блондинкой: красивые волосы, яркие, красивые губы, стройная, с хорошей фигурой. У нее завязалась любовь с мальчиком из зажиточной семьи. Семью в поселке называли царскими придворными, поговаривали о том, что их предки в прошлом являлись таковыми. Они были засланы в Сибирь давно, еще после революции. Дом у них был большой, богатый, с высоким крыльцом, под оцинкованной крышей. Жили в достатке, отец этого семейства работал по снабжению. Мать была заведующей столовой. В доме добротная мебель, у отца машина. Единственная машина в нашем поселке, остальные проживающие здесь люди, такие же пролетарии, как мы. Мать этого мальчика Валентину в их доме не принимала. «Из дома алкоголика, – говорила она, – мне родня не нужна. Нечего делать там, моему сыну!». Он был у них единственным. А этот «единственный» сыночек, Володя, не сводил влюбленных глаз с Валентины. Он просиживал у нас в доме на половине жилплощади Лиды до поздней ночи. Сидели, ворковали, а когда Володю забирали в армию, Валентину периодически стало тошнить... Причина пока была не ясна. Лида работала, как ломовая лошадь, она приходила поздно вечером с работы. На это была тоже своя причина. Лиде на работе разрешали уносить из пекарни булку хлеба домой. Но Лиду одна булка не устраивала, одну она приносила всегда нам. Мы жили как бы одной семьей. Пока ее не было дома, я кормила детей Лиды, вместе со своими детьми. Следила, чтоб в доме не было алкашей, которых Сашка заманивал, потому как пить ему в одиночку не всегда хотелось, и он находил собутыльников. Лида работала до самого позднего вечера. Когда уходила с работы, у нее за плечами всегда было четыре булки хлеба. Поэтому она с работы старалась уходить последней и шла в темноте по поселку, чтоб не бросалась в глаза ее ноша. Единственно, почему можно было узнать, что по поселку идет Лида – это запах хлеба! Я действительно никогда не ела такого ароматного, вкусного хлеба, как выходил из пекарни нашего леспромхоза. Корочка хлебная и хрустела, и хрустела. Мы не успевали съедать весь хлеб за день, но у нас еще были соседи, которых навещала Лида, с булкой свежего хлеба. Она выкручивалась, чтоб не одним хлебом накормить своих детей. Ей приходилось менять хлеб на картофель, капусту или свеклу, а иногда крупу, чтоб сварить детям суп или борщ. Не было случая, чтоб дети Лиды были не присмотрены, у нас было все заодно. Лида очень выматывалась, меньший мой ребенок был еще грудной. Однажды, проснувшись, я увидела, как Лида сидит с моим ребенком на руках. Лида была озабочена, что у него очень высокая температура. Я знала, что у него режутся зубы, и была удивлена ее сочувствием и вниманием к моему дитю. Я вспоминаю сейчас те прошлые годы и задаю себе вопрос: куда девалась эта людская доброта и бескорыстие? Мы переживали материальные недостатки, помогали друг другу, не считались ни с чем. Было очень трудно, не хватало денег даже на обувь детям. В этом нас выручал Саша. Он шил коты, а на них, натягивали калоши, так мы обходились зимой. Платья девочкам шила я, комбинировали, как могли, и выкручивались. Однажды Лида попыталась найти выход из тяжелой создавшейся ситуации. Она решила поселить у нас бригаду плотников, в составе трех человек, и вести у них хозяйство за небольшую оплату. Их в шутку называли «три мушкетера.» Эти ребята, трое плотников, вместе трудились, вместе жили долгое время. Но бытовые проблемы им решать было трудно. Они работали с раннего утра до позднего вечера. Ни продукты купить, ни истопить, ни сварить, ни постирать им не было возможности. Она поселила их у нас в кухне. Решив, что нам и одной кухни с ней хватит. Но, чтобы понятнее было, что представляют собой эти три плотника, придется мне описать каждого из них по отдельности. Итак: первый, у которого была кличка «Малолетка», здоровенный, плотный парень, улыбчивый добряк. Но была у него странная привычка, если перепьет, то берет под контроль всю ситуацию происходящего вокруг, «наводит порядок», и, не дай Бог, ему в эту минуту, не подчиниться! И из-за этой привычки он срок и получил. Дело было так: как-то на празднике, в городе Дзержинске, парни по какой-то причине подрались. Как всегда, навести порядок взялся Малолетка, но здесь в это время находился милиционер, который не мог не вмешаться, так как он присутствовал, когда затеяли драку. Малолетке не понравилось, что ему милиционер помешал «навести порядок». И Василий устранил милиционера, затолкав его между кафельной печью и потолком. Там оставалось мало места, чтоб милиционеру развернуться и покинуть печь. А он был в лежачем положении, ну как тут быть? Молодежь собралась, стали посмеиваться над милиционером, пока Василий его не вытащил. За эту шутку Василий был осужден. Милиционер в своем докладе написал, что Василий не только оскорбил его, но даже побил. Василия осудили как малолетку, ему восемнадцати не было. Когда он пришел на зону и сказал, что его осудили как малолетку, мужики его на смех подняли за его огромный рост и крупное телосложение. И тут же он получил кличку «Малолетка». И теперь и у нас в поселке редко, кто знал, что у малолетки имя – Василий. Начав рассказ о наших мушкетерах, я не могу упустить рассказать о произошедшем сегодня. Выпили мушкетеры и что-то не поделили. Василий вновь пытаясь установить порядок, поднял бревно, длиной метра четыре, не малого диаметра, и намеревался опустить его на одного из своих товарищей по кличке Китаец Лю. Увидев это, я с разбега оттолкнула Василия от того места, где лежал его товарищ, таким образом, спасла его. Это произошло так быстро, что Василий не успел опомниться. Что за причина была, побудившая ссору между мушкетерами? Наверно они сами уже не помнили. Это могло быть и такой мелочью, как решение, кому за очередной бутылкой идти. Просто жизнь без особого интереса, без бутылки, побуждала их искать развлечение. Подрались два мушкетера. А третьего чуть жизни не лишили. Нужно сказать, что Василий не проявлял особой симпатии к одному из мушкетеров, по кличке Китаец. Понятно, что Колька Лю не был китайцем, он был с Вятки. Кликуху он получил за маленький рост и прищуренные глаза, лицо у него было круглое, как луна, хитрый, ребятам порой не просто было его раскусить. Морда хитрая, постоянно улыбающаяся. С него все, как с гуся вода. Чтобы ни происходило, он из воды сухим выходил. Деньги, которые пропивались в этой бригаде, словно для этого только и нужны были, чтоб покутить. Василий, Малолетка, единственный из них, посылал деньги своей старенькой маме. Он и одевался немного лучше своих друзей. А вот Колька Лю, непонятный какой-то – ни Богу свечка, ни черту кочерга. Я не знаю, как и когда ему дали прозвище Китаец, да еще и назвали китайским именем Лю. Может, за хитрые, прищуренные глаза. А мне он, почему-то напоминал Бравого солдата Швейка. Самый старший из них, о котором я сейчас вам расскажу, пользовался самым большим уважением в своей честной компании. Это человек с большим запасом юмора. Побывал там, «где Макар телят не пас». За свою бесшабашность он порой страдал. У него была когда-то переломана ключица. Ему эту ключицу поломал милиционер по его же, Володиной, вине. Однажды Володя в каком-то торговом городе шел по базару, выпивши, и, как всегда, балагурил: то кого-то заденет, то над кем-нибудь подшутит. К нему привязался милиционер, стал его преследовать. Володя не мог от него отвязаться, просил отстать, он ничего плохого, мол, дескать, не делает. Но милиционер взъелся, стал ходить у него по пятам. Володя был навеселе, в хорошем настроении. И, в конце концов, решил позабавиться. Он повернулся к милиционеру и стал махать у него перед носом указательным пальцем, приговаривая: «Я тебя где-то видел, помнишь, я воровал, а ты «шмутки» на базаре продавал!» Собрался народ, разинув рот! Люди окружили их, это выглядело любопытно, «милиционер связан с криминалом». И тогда милиционер не выдержал и стукнул Володю по плечу. Да так стукнул, что ключицу сломал. Так Володя поплатился за свой дерзкий юмор против представителя власти. Он страдал, но это его характер не изменило. Сейчас, при выполнении плотницких работ, сломанная ключица его часто подводила. Он зачастую не мог от боли работать. Его мушкетеры старались предоставить ему более легкую работу. Василий и Володя были с самой зоны вместе. Володя за свой «юмор» на базаре год отсидел. Перед каждым отпуском Володя мечтал съездить в Белоруссию, увидеться с сестрой и узнать, как сложилась судьба Насти, той девушки, которая была его первой любовью. Получив деньги, уходил в запой, тут же забывая о своей мечте. Но однажды он все же в отпуск отправился. Но проехал только сутки, от Братска до Тайшета и застрял на вокзале, то ли пропил, то ли потерял деньги, а может, уснул, и деньги вытащили. В Тайшете он проснулся на вокзале, без единого рубля и умудрился наскрести на телеграмму с просьбой выслать ему деньги до востребования. Он вернулся с полдороги домой. На этом его поездка завершилась.

Работали эти плотники очень тяжело, весь день на морозе. Они были довольны тем, что приходили в натопленный дом, и их ожидала горячая еда. В день получки начиналось представление. Как я уже говорила, Василий более разумно распоряжался деньгами. Он престарелой матери помогал, отдавал на питание, покупал одежду. Китаец Лю деньги прятал. Куда? Сам не помнил, после первой бутылки ему память отшибало! Одной бутылкой праздник получки не обходился. Колька Лю на другой день с самого утра искал свои деньги. Искал в траве или под снегом, в матрасе, в подушке, в поленнице, которая стояла под заборами, по длине -километрами. Вечером, в день получки, ребята приходили уже навеселе. Приносили детям шоколадки. На работе складывались для закваски, утром начиналась похмелка. У них был договор, на другой день после получки на работу не выходить, во избежание рабочей травмы. Иногда, с тяжелого похмелья, травма могла быть и со смертельным исходом. За водкой Володя всегда посылал Малолетку, который давно уже преодолел возраст малолетства. Но все же в своей бригаде плотников, «Трех мушкетеров», он был самый молодой. Деньги на закупку водки выдавал Володя. Доверял он это «важное дело» Василию. Василий разум не теряет, пока не соберется «порядок навести». До тех пор на него можно положиться: не обманет, честный и не настолько пропившийся, как Лю или даже сам Володя. Поэтому у Володи было постоянное распределение. Василий должен был принести ящик водки, а Лю должен был заниматься домашними делами: посушить одежду и обувь. Когда приносили водку, Володя пил много, ел мало и отсыпался. Удивительно то, что Володя никогда сильно не пьянел. Если кто-нибудь заходил, Володя указывал на ящик с водкой и говорил: «Наливай, закон Севера, у кого сколько душа просит!» Он очень долго проработал в отдаленных местах Севера, жизнь повидал. О себе он говорил: «Я – бич, отстал от своего жизненного корабля, а теперь болтаюсь, как г..но в проруби.» Володя был добрый, он очень любил детей. У самого у него никогда их не было. Да и когда он бы их завел? Когда сам о себе говорил: «Бичую по белому свету, отставший от своего корабля.» Женатым он никогда не был. Однако свое счастье он нашел. О чем я вам попозже расскажу.

В этом году Первомайские праздники выпали по календарю подряд с выходными. И отдых получился целых четыре дня. К празднику выдали получку. «Гуляй, Ванька, до не хочу!» Удивительно рано пришла весна. Чувствовалось потепление гораздо раньше, чем в предыдущие несколько лет. Ввиду длинного выходного, и похмелка предстояла длительная. Что характерно, плотники ценили тепло и уют в доме и вели себя спокойно, их почти дома не видно было или мы видели их спящими. Володя вообще почти никуда не ходил. Ему работа наверно нелегко давалась, и жизнь сумбурная. Сегодня – уже третий день отдыха. Я встала очень рано, нагрела бачок воды – детей искупать, в доме тепло, я отправилась вывесить пеленки. Смотрю, Володя, не накинув даже телогрейки, в одних семейках выскочил в дверь, опередив меня. Я была с тазиком в руках, а Володя, столкнувшись со мной, бегом побежал к туалету. У меня мелькнула мысль: допился наверно, желудок расстроился. Вдруг я наступила на что-то мягкое и подумала, что это подозрительное что-то. Ну думаю, тазик у меня в руках, а Володя перекрыл мне обозрение, собака нагадила, а я вляпалась. Я стала оттирать и очищать обувь, благо снег был подтаявший. Володя несся рысью по направлению к нашему деревянному туалету. А за ним простилалась дорожка, от которой вверх подымался пар с очень неприятным запахом... По этой «нерукотворной» дорожке, я поняла, во что я вляпалась. Я, конечно, не выдержала бы в другой раз поддеть Володю, что он допился до уср...ки, но сейчас я боялась, что проснутся дети, а я не могу в дом войти в такой обуви, и не стала его задевать. Но наконец я совсем очистила свои резиновые сапоги и вошла в дом. Дети еще спали, и я решила протереть стекла окон изнутри. Я забралась на подоконник. Наверху было совсем жарко. Сейчас проснутся мои малыши, и я их искупаю. Смолистые дрова весело потрескивали в печи. Вода закипала, нужно принести еще и холодной воды, чтоб все было готово.

В проеме двери появился Володя, увидев его, я чуть не свалилась с подоконника! Синий, как индюк, длинный, худой, кадык ходуном ходит. Кожа покрылась пупырышками от холода. Его черные семейки полным – полны, еле держатся на нем, в общем, вы поняли, чем они наполнены. Глаза, как у побитой собаки. А главное, он, когда выбежал в туалет, был в рабочих ботинках. И теперь, один ботинок был на ноге, а другой, был надет на палку, которую он держал перед собой, как флаг! Меня задавил смех, глядя на него. Я до того смеялась, что у меня начало колоть в боку. Наконец, в перерыве смеха, донимавшего меня, я спросила: «А почему ты один ботинок на палке несешь?» «А он полный!» – ответил Володя. Я обратила внимание, что по ногам у него до самого этого единственного ботинка, который остался на ноге, стекала желтая жидкость. «Так чего же ты его на улице не оставил?» «Так в нем, под стелькой, деньги!» Когда я это услышала, меня снова взял приступ смеха. Слезы бегут, в боку колет, а остановиться не могу! Чуть с подоконника не свалилась, раскрыв секрет «флага», который Володя не с большой гордостью нес перед собой. Володя сейчас стоял на пороге и повторял: «По – по – ли – на, по – мо – ги!» Зуб на зуб не попадает, а глаза, как у нашкодившего пса... трудно описать это жалкое, к тому же смешное состояние. Прежде, в дверь заходил, всегда пригибался, по причине высокого роста, а теперь в дверях стоит, с места сдвинуться боится, того и гляди, из трусов все вывалится, еле на нем семейки держатся. Ну, думаю, придется жертвовать горячим бачком воды, который был предназначен для детей. Принесла и холодной воды, поставила таз и говорю: «Я дверь закрою, ты грязную одежду на улицу выкинь. Из ботинка деньги вытащи, а ботинки тоже на улицу выкинь. Вымоешься, переоденься, воду вылей», – и закрыла дверь. Через некоторое время слышу, Володя кричит: «Все, Полина, тряпку давай, я оделся». Пол Володя вымыл, а запах еще есть. Проснулся Колька Лю и спросонку кричит: «Полина, Полина, посмотри, кто-то из детей что-то сделал... Воняет, посмотри!» Я рассмеялась и говорю: «С детьми все в порядке! Дети такого аромата сделать не могут, это только взрослые!» Володя ушел на улицу, я дала ему таз с горячей водой с деньгами разбираться. Ботинки он выбросил. Деньги вымыл, и повесил на веревочку сушить. Через всю кухню крест-накрест висят деньги, сушатся на прищепках. А Колька Лю, как всегда, не встает, ждет, чтоб Василий сходил в магазин и принес бутылку. «Башка болит, повернуть не могу», – стонет он. «Так сходил бы, Китаец, за бутылкой», – говорит Северенец. А Колька ему: «Сходи ты, если Малолетка спит». А Володя, зная о том, что Китаец снова куда-нибудь деньги заныкал, говорит ему: «Давай деньги, схожу!» Колька ему говорит: «А хрен его знает, куда я вчера деньги заныкал?!» Володька тут и сорвался! «Ты всегда не знаешь, где заныкал, на чужом Х... в рай едешь, а у меня ботинок нет, и деньги у меня мокрые!» «Ты что это, Володька, чай мы убили кого, почему деньги мокрые? Мы же их честно заработали?! Нечто по пьянке, кого замочили?» «Ты, Китаец, не придуряйся, хватит! Иди на свои деньги покупай!» «А где они, мои?» «А ты, хитрован, никогда не знаешь, где твои деньги, прячешь для собак, собаки твою заначку вытаскивают!» В общем, слово за слово, перебранка принимает серьезный оборот. Я было хотела дать им на бутылку, чтоб похмелились и без драки обошлись! В доме у нас, слава Богу, драки не было! А сейчас Володя не на шутку расходился! Того и гляди, драка назреет! Но проснулся Малолетка и засобирался в магазин.

Володя ему и говорит: «Ботинки мне купи, сорок шестой размер.» А Василий его и спрашивает: «А твои где?» Я опять не удержалась: «В баню ушли, крайняя необходимость!» Василий не понял моей шутки, но слово баня для него было волшебным словом, он обрадовался: «Что, правда, баню истопили?» Я рассмеялась, Василий посмотрел на меня и говорит: «Ни хрена не понял!» Вернулся Василий быстро, зря некоторые посмеивались: «Три Мушкетера, без Д’Артаньяна,» роль Д’Артаньяна как раз исполнял у них Василий. Василий вернулся и говорит: «Я баню истопил, скоро готова будет!» Принес и бутылку, и ботинки. А деньги сохнут. Приходит сосед и на деньги показывает. «Что это у вас?» А Володя загадочно палец к губам приложил и говорит: «Тсс!... Это мы сегодня ночью попробовали... И у нас купюра получилась, как настоящая! Совсем незаметно, что она фальшивая, как всамделишная, не отличишь! На эти деньги теперь будем покупать потихонечку водочку»... А сосед этот был пакостный, завистливый и жадный. Постоянно самогонку гнал, но ни у кого и в мысли не было на него донести, хоть и похмелиться никогда не даст, хоть помирай! А теперь, когда увидел деньги, его зависть взяла, он тотчас вышел. Володя знал натуру этого человека и догадался, что он придет с участковым. И через некоторое время он, действительно, пришел с участковым. Милиционер спрашивает: «Что это?» И показывает на деньги, которые на кухне висят. А Володя смеется: пришлось постирать эту купюру, она в го.. не была. Видишь, на улицу ботинки выкинул, вот там моя получка и зимовала, можешь в бухгалтерии проверить, в копеечку сойдется. А вот у него, Володя кивнул на соседа, самогонкой в доме пахнет. Может, найдешь, и заодно и нам по стаканчику достанется. Только будешь мимо моих ботинок проходить, близко не подходи! Там такой аромат, что самогонку не учуешь. Тебя наш сосед мои ботинки нюхать позвал. А про запах самогона у него в доме ничего не сказал.» Милиционер послушал Володю и завернул к соседу, чтоб убедиться в правдивости его слов. Слышим: трах, бабах! – сосед, наверно, со слезами на глазах свою бутыль с брагой на улицу вышвырнул, чтоб не мог милиционер предъявить улики. Слышен крик, мат, я из двери, выглянула, а сосед грозится Володю на уши поставить. Володя смеется: «Это он мне грозит за то, что я его в компанию фальшивомонетчиков не взял!»

Кончились деньги, кончились праздничные дни, наступило затишье. Как-то пришли мушкетеры с работы уставшие, расстроенные и стали просить у Лиды взаймы на бутылку. Уговаривали, а она ни в какую взаймы давать не хочет. Володя не на шутку тогда рассердился на Лиду и произнес: «Ладно, посмотрим, тебе тоже обидно будет, как сейчас мне!» И, действительно, при первой возможности Володя учудил!.. Ребята очень часто из леса приносили моим детям ягоду, успевали набрать во время обеда или перекура.

Ягоды было полным-полно в лесу. На выходные дни машину выделяли для поездок. Успевали ведра по два набрать за день. А сегодня мне Володя принес пол-литровую баночку. Рядом со мной стояла Лида, когда он мне эту банку подавал, Лида спросила, «А мне чего не принес?» А Володя говорит: «А вот и тебе как раз принес, в летней кухне, в тарелке, тарелкой накрыл от мух. Лида пошла в летнюю кухню. Возвратилась в дом, в лице переменилась! А Володя ее увидал и бегом от нее! Лида за ним, да по пути метлу схватила, которой мы листья со двора отметали. А Володя, увидав, что она с метлой, и кричит ей: «Взлетишь, взлетишь, Баба-Яга! Не дала на бутылку – такая тебе ягода!» Оказывается, Володя умудрился кусок собачьего го..на в тарелку положить! Вот так месть! Но просто так шутка не обошлась! Лида рассердилась не на шутку! Шум на всю улицу! «Убирайся!» – кричит, Лида. Чекушка заступается за Володю: «Подумаешь, пошутил!» Лида переключилась на мужа. «Что? Фарт пропадает? Пасешься у них, только о водке и думаешь?!» Ну, думаю, не миновать тебе сегодня, Лида, дратвы! Но вдруг в этой перепалке откуда ни возьмись появилась цыганка Таня. Тихонечко о чем-то погутарила с ребятами и сложила все вещи Володины в чемодан, взяла его под руку и увела к себе домой. Так Володя был спасен от своей холостяцкой жизни! Спонтанно! У ребят стало скучно, тихо, словно они папашу потеряли. Дома их почти не видно было. Очевидно, всем не доставало юмора Володи, рассказов о дальнем Севере и приключениях. Теперь, наверно, «Бич нашел свой корабль». Потому что зажил Володя с этой цыганкой на славу. Водку Володя больше ящиками не покупал. А ждал, чтоб Танюша его, как он ее называл, купила ему бутылку на праздник. Сам всегда был вычищенный, отглаженный, трудно было в нем узнать прежнего Володю. Нашла женщина подход к нашему юмористу. Володя сдружился с сыном Татьяны, спокойным, скромным юношей, который очень уважал его.

Василий- малолетка влюбился в самую милую девушку в нашем поселке, учителя младших классов, Риту, которая, при своем маленьком росте, обладала сильным характером. И было любопытно наблюдать, как Василий ей подчиняется, слушается. И что только не делает любовь с человеком? Через некоторое время и Василий освободился от холостяцкой жизни.

Теперь, у нас оставался, один Колька «Лю». Но его хитрые выходки Лида долго не терпела и распрощалась с ним очень быстро.

Я начала вам рассказывать о Вале, старшей дочери, Лиды. Теперь выяснилась причина ее «недомогания», она округлилась, было заметно, что скоро станет мамой. Пока это не стало очевидным, Лида все водила Валю желудок проверять, Валя долго не сознавалась о причине ее тошноты. А к «тому» врачу, который сразу мог сказать, что с Валей, Лида догадалась пойти, когда Валя совсем располнела. И родила Валентина чудесного малыша, вылитый Володя. И в связи с тем, что в Лидиной семье прежде были все девочки, то над этим мальчиком замирали все, включая Читу. Давайте назовем его Саша. Он оказался неплохим дедом, с внуком на руках он солиднее выглядел. Гуляя с внуком, он всегда произносил: «Мужик, наконец, один мужик в доме появился!» Все девочки повзрослели. Вале – восемнадцать, Любе- семнадцать, а Дусе- шестнадцать. Девочки расцвели, одна другой краше. Но средняя, Любаша – яркая красавица, женственная, нежная, добрая улыбка делала ее неотразимой. Волосы волнистые, рыжие, на солнце горели пожаром! Мужики в поселке стали ее называть «королева Марго». Однажды из Москвы приехали артисты. И прослушав пение Любаши, предложили ее забрать в Москву. «Это -самородок,» – заявила руководитель хора, которая приехала из Москвы. Она обещала Лиде позаботиться о дальнейшей судьбе ее дочери. Провожая свою дочь, Лида, утирая глаза, говорила: «Любаша, доченька, только не зазнавайся, не забывай нас!» В Москве Люба училась пению и уже участвовала в концертах. Лиде она помогала материально. У нее был очень сильный и приятный голос. Но навещала Лиду крайне редко. Дуся выучилась на парикмахера. У нее оказались «золотые ручки». Дуся заняла первое место в конкурсе «Мастер золотые руки» по Иркутской области. Она осталась работать в Иркутске. Что характерно, больше всех уделяла внимание матери Дуся, чаще всех ее навещала. Признав с детства Лиду матерью, она ее ценила, уважала и любила. Сыночку Вали было уже два годика. И однажды мать Володи встретила Валю с мальчиком. Сережа был поразительно похож на своего отца. И сердце матери Володи не выдержало! Володя еще из армии не вернулся. Но свекровь Вали подошла к ней и сказала: «Хватит от меня прятаться, я сегодня вечером с мужем к вам приеду за тобой, Валя, и внуком. Тебе без нас трудно будет, тебе учиться надо, скоро Володя приедет.» Валя поступила в торговый техникум.

В то время, когда я покидала город Братск, Лида спросила меня: «Уезжаешь на Родину?» «Да», -ответила я. Мы с ней были очень близки почти двадцать восемь лет, одной семьей жили в самые тяжелые годы. Она посмотрела на меня и с грустью проговорила: «Очевидно, мне уже никогда не бывать на Родине.» Она была старше меня лет на десять, а я уезжала, когда вышла на пенсию. Но долго пожить на Родине и мне не удалось. Начался развал Союза. Я уехала в Израиль. Трудности переносить меня Сибирь научила. И, встретившись с новыми трудностями, я и их перенесла.

Но самое страшное, чего я действительно испугалась – это терроризм. А он все больше распространяется, не только в нашем государстве, но во всем мире. Вспоминая Сибирь, думаю, может там на той, другой планете, где хозяин тайги – медведь, сохранилась таежная тишина? Или, если бы я очутилась там, то снова за мной злой рок повернул бы? Но жизнь кончается, и я ничего уже не успею, а злой рок все еще крадется. И куда бы я ни повернулась, он ко мне лицом поворачивается и говорит: «Здравствуй, вот и я!» И одна мысль меня мучает, как уберечь от этого злого рока наших детей, внуков и правнуков?

И живу сейчас только прошлыми воспоминаниями, ищу в толпе тех, «прошлых», которые были со мной рядом. Иной раз глухой ночью спрашиваю: «Где вы?» Я так хочу сказать вам: «Шалом!» Потому что это дорогое слово обозначает и мир, и здравствуй, но никто из вас меня не услышит, но я рада, что вы остались в моей памяти.

МОЖЕТ, И ПО СЛУЧАЙНОСТИ ЛИШИЛСЯ ГОЛОВЫ

На пригорке, у самой тайги, стоял дом из отборного леса, крупных бревен, отшлифованных, чуть ли не вылизанных, как мужики говорили. Поставил этот дом литовец Сашка. Он освободился года три тому, но успел и дом, и сарай поставить, и ограду, и ворота. И не сиделось ему без дела. Он и лодку стал делать, и огород разрабатывать. Не знаю, сколько он отсидел, но бабы поговаривали, что Сашка, хоть и из политических, но мужики его на зоне уважали: справедливый, честный товарищ, но спуску не давал. За себя умел постоять. А сейчас бобылем ходил. И в нашем поселке его спрашивали, для кого ты домище срубил? Для себя одного? Но он особенно не разговаривал, улыбнется, и скажет: «Скоро узнаете». Одевался Сашка даже по выходным дням в комбинезон. В тот комбинезон, в котором на своем бульдозере работал, но всегда чистый, и рубаха на нем чистая. Но однажды Сашка появился в поселке нарядный, брюки отглажены, вышитая рубаха, и сам, сияет, в глазах радость. Оказалось, жена с дочерью приехали. Жена- красавица, говорила только на украинском языке. Говор, который очень выделялся у нас в Сибирском поселке. Косы черные, глаза большие, сама стройная, как точеная, и дочь – ее повторение, только повыше матери чуть ли не на целую голову, ростом в отца. Я жила тогда рядом с единственным магазином нашего поселка. В выходной день, когда эта семья появлялась в поселке, в глаза бросалась их аккуратность; нарядные, все выглажено, все с иголочки. В короткое время они обросли хозяйством настолько что, не зная времени их пребывания в нашем поселке, можно было подумать, что они живут не менее десятка лет в своем хозяйстве. А не каких-нибудь пять лет, как это на самом деле. Саша с Леной встретились на зоне. Говорили, что Сашка из «Зеленых братьев», его взяли с бандой, которая находилась в лесу, скрываясь от Советской власти. Я не знаю подробности, что слышала, то и вам рассказываю. А Лена – медсестра, ее насильно привезли из районной поликлиники в лес оказать помощь раненому. И она оказалась в ту недобрую минуту там. И замели и ее вместе с бандой. Так случилось, что они на зоне встретились, и, как говорится, пошли рядом. Там и дочь была ими зачата. По этой причине Лена как «мамка» раньше освободилась. И уехала на Украину к родным. На родину к Сашке, в Литву, она попала, отрабатывая после училища. Да вот, не повезло... И только теперь, они наконец зажили полноценной семьей, на зависть людям. Почему на зависть? Потому что зависть – это страшная вещь! Она порой жрет человека, и пока не сожрет, не отступит. А как же? У Александра во дворе и корова, и свиньи, и куры. И огород огромный, пни выкорчевали, земля жирная, как уголь черная, картошка родит размером, с детскую голову. Но не так этому наш участковый Генка позавидовал, а позавидовал на дочь Сашкину, красавицу. Хороша! Да не моя!.. Уже Геннадию за тридцать миновало. Его прозвали «поселковый жених.» Жених был и правда на вид завидный. Что ростом, что лицом вышел. Но характер въедливый, злой, не то, чтоб понять человека, а при малейшей ошибке старался затолкать поселенца туда, откуда пришел, чтоб проявиться. Дочери Александра только семнадцать миновало, только школу окончила. Родители намеревались Светлану в институт в Иркутск отправить. А Геннадий ей прохода не давал. И в дом к ним повадился ходить, якобы на проверку, а сам с дочери Саши глаз не спускает. Ходит и ходит, то там проверить, то тут проверить, вроде по углам заглядывает. Сашка не может его послать... Потому что он на поселении. Проверка должна производиться, потому и терпел. Но не по всем же углам шмонать!? Сашка однажды не выдержал и спросил: «Ну что, служивый, ты у меня в доме найти хочешь?» А Генка вдруг отвечает: «Что искал, то давно нашел! Отдай за меня Светку, и больше искать будет нечего?» Сашка, как стоял, так, чуть колени не подкосились. Почуял, что это добром не кончится. «Ты, что? Чуть в отцы ей не годишься! Чего удумал!» А Геннадий свое гнет: «Добром не хочешь? Чего не то найду, снова там будешь, а Светка моя будет!» И стали они врагами. Теперь, когда Гена идет по направлению к Сашиному дому, бабы подтрунивают: «Ходишь, ходишь, ничего не выходишь!» Потому что все знали, что у Светки есть парень, шофер лесовоза. Светка давно сдружилась с ним. А Генку в поселке недолюбливали. Не потому, что он мент, а за его въедливый характер, да и поддатый он часто бывал и всех цеплял без причины, может, чтоб власть показать. Он во зле теперь Светке проходу не давал, не считаясь с насмешками, которые летели в его сторону. Мужики уж стали подсмеиваться, что, мол, головы лишился? А Генка отвечает: «Лишился!» «Так смотри, добром это, наверно, не кончится, Александр не побоится назад вернуться, откуда пришел, если Светку обидишь, а тебе голову снимет.

Однажды пришел в дом к Сашке Генка пьяный, «лыка не вяжет!» И заявил, что сегодня он пришел свататься, и пока согласия не получит, не уйдет. Сколько его Саша с Леной не уговаривали, он с места не сдвинулся, так у них и уснул в доме. На другой день опять пришел. Сколько Сашка с Леной не увещевали Генку оставить их в покое, а Генка опять пьян в стельку и ничего не понимает, да и слушать не хочет. В этом дальнем таежном леспромхозовском поселке он – верховная власть. Много лет его терпели, сил нет, и жаловаться некому. Да и кто куда пойдет, когда и заняться этим некому и некогда, да и, в основном, тут все поселенцы живут. Нужно, чтоб еще поверили! А тут Геннадий настолько обнаглел, как нож к горлу Сашке приставил, жизни нет, приходит, в дом заваливается, и не сдвинешь с места, нельзя его трогать. Скажет, «унизил представителя власти». Он только того и ждет! Сегодня дошло до того, что Генка пришел пьяный и на глазах у отца стал лапать Светку. Александр не выдержал и съездил Геннадия по физиономии. Лена испугалась, что завтра Сашку заберут на зону. Но тут началась драка не на жизнь, а на смерть. Одним словом, ко мне ночью на санках Лена со Светкой привезли Сашку с разбитой головой. Я жила от них ближе всех, и сдружилась со мной Лена сразу, как приехала, так как я с ней постоянно говорила на ее «родном» украинском. На голове у Сашки был содран кусок кожи. Словно этот идиот собирался скальп с него содрать. Было страшно смотреть, но я подумала, что если Сашке не оказать сейчас помощь, то он истечет кровью. И я решилась: будь, что будет! Развела марганцовку, помыла голову. Обрила Саше бритвой мужа волосы. Еще раз вымыла, приложила этот кусок кожи, растерла белый стрептоцид, засыпала рану. И туго перевязала. До больницы ехать было далеко. Саша отказался ехать. Если была драка, значит нарушен режим, да и как себя поведет Геннадий? Окажется виноват в конце концов Сашка. Я смотрела на повязку и молилась Богу, чтоб остановилось кровотечение. И Бог меня услышал! Геннадий, очевидно, почувствовал, что он виноват. И целую неделю не появлялся в доме Саши. Но однажды, приехав из леса, он не успел еще спуститься с подножки бульдозера, как услышал крик Светки. Он поторопился войти в дом, но понял, что крик раздается не из дома, а из сарая, где у них были свиньи. Половина сарая была отделена от коровника, в этом большом сарае рядом был и курятник. Все было сделано продуманно, по-хозяйски. Сашка направился в сарай. Перед его глазами была мерзкая картина: Геннадий с расстегнутой ширинкой, откуда вываливалось из штанов Генки «хозяйство». Одной рукой, Генка держал Светку за волосы, другой – за платье, которое было спереди порвано. Светка отбивалась руками и ногами, но силы у них были далеко не равные, и, если бы в эту минуту не подоспел Александр, могла произойти далеко не приятная история. Сашка успел вовремя. Но Геннадия, очевидно, эта неожиданность настолько ошарашила, что он схватил пистолет с кобурой, что лежал тут же, у ног. И, освободив пистолет из кобуры, Геннадий наставил пистолет не на Сашку, а на Светку. Не моя, так ничья не будет! Сашка кинулся забрать у него пистолет. Геннадий был крупный, сильный, тренированный, но преимущество Сашки было в том, что Генке не хотелось выпускать из рук Свету. Он еще ухитрялся поворачиваться к ней, и грозил ей, и все еще уговаривал. В это мгновенье отец Светы схватил в углу китайскую пилу и завел ее. Теперь они были на равных, оба вооружены. «Света, ложись, берегись!» Раздался выстрел, но мимо. Теперь, Генка целился в Сашку, но тоже промахнулся. Сашка бросился на него, но споткнулся о свиное корыто и упал, потащив за собой Генку, и тут произошло страшное! Пила, которая работала в руках Сашки, прошлась по горлу Геннадия в ту минуту, когда Сашка пытался встать на ноги. И под давлением Сашка почти совсем отпилил голову Генки. Это получилось случайно, Сашка хотел его только остановить. Но пойди докажи! Когда такая, «мразь», справедливо головы лишилась, весь поселок вздохнул, с облегчением, когда узнали, что не стало Геннадия. Но с замиранием ожидали, какое наказание будет Сашке? В поселке сделали показательный суд. Весь поселок поднялся в защиту Александра, но нас, жителей, которые были не на поселении, было мало, а людям, которые были на поселении, веры мало. Тем не менее, обнаружилось, что в организме Геннадия присутствовал алкоголь, и он применил оружие. Но пять лет лагеря Сашка получил, и пять поселения. Лена со Светкой от нас переехали. Люди говорили им: «Зачем уезжать, здесь обжились». Но Лена сказала, что будут селиться поблизости к месту нахождения Саши. А здесь жить все равно не смогут. Вот так я и рассталась с подругой, землячкой. Пусть им теперь больше повезет...

Сибирь... Много добрых людей мы встречали в Сибири, но далеко не у всех была жизнь – малина.

ЛУННАЯ ДОРОЖКА

Иногда у человека появляется ситуация крайней безвыходности. И тогда совершенно теряется смысл жизни, это страшно. Легче умереть, чем знать, что ты выглядишь со стороны как живой мертвец, непригоден ни к чему. Но, если ты все-таки способен думать и сумеешь мобилизовать силы на что-нибудь значимое, то в этом будет твое спасение. Так было со мной, когда я очутилась в инвалидном кресле. Сон я потеряла совсем. Страшные боли во всем теле не давали совершенно двигаться. Я сидела в темной комнате ночами, глядя в окно, обижалась на весь белый свет, думала, что я не нужна детям, все от меня отвернулись. Я подумывала о том, как бы мне сделать этому конец... Бездушные уличные фонари заглядывали ко мне в окно, их холодный свет меня раздражал. И вдруг ко мне заглянула огромная луна. Она смотрела в мое окно, как лицо человека. Я стала с ней тихонько разговаривать, и мне казалось, что она слушает меня и кивает, понимая все. Я подумала о том, что с ней можно обо всем поговорить, я разделю сейчас с ней свое одиночество, и мне станет легче. Она умеет слушать, смотрит на меня, кивает и молчит. Меня стали посещать старые воспоминания, с которыми я не могу и не хочу расстаться. Пришло и мне такое время, когда человек живет одними воспоминаниями.

Не знаю, каждый ли меня поймет. А луна, как добрая подружка, меня понимает и сохранит мои тайны. Я верю ее природной чистоте, и я с ней откровенна, как ни с кем. У меня такое чувство, что моя подруга, Луна, не выдаст моих тайн. Ей можно довериться до конца. Тут нет коварства, как у нас, людей. Нет сомнения, что тебя не предадут. Зависть и любопытство присуще людям, и порой это разрушает дружбу. Поэтому страшно открыться, чтоб не показаться смешным за свое откровение.

Годы мои, как поседевшие журавли, осенью спешат, того и гляди скроются за горизонтом. Теперь, как в песне поется, «мой поезд ушел». Только правильно ли назвать мои годы поездом. У поезда все вагончики одинаковые, с чем не сравнишь мои ушедшие годы. Нет, не были мои годы одинаковы, как бусинки на ниточке, одинаково отшлифованные. Было много интересного и трудного. С чем же сравнить мои убегающие годы? Разве, с придорожными камушками, острыми, шероховатыми. Дорога моя тоже была негладкой. Порой шла по таким же острым камушкам и реже по гладкой дороге. Порой босиком ходила по срезанной росистой стерне, а то и по грязи в худой обуви. А иногда в расшитых мокасинах по снегу, который, как сахар, рассыпался, переливаясь мелкими искрами. Вечерами казался снег под луной золотистым покрывалом. Такие ночи были красивы, как сказка. Я тогда шла легко, словно не касаясь земли, будто сейчас оттолкнусь пальцами ног и вспорхну, как птица. Луна в такие ночи провожала меня откровенной верностью. А иногда приходилось идти по дороге жизни, словно за спиной тяжелый рюкзак, от которого спину ломит, а ноги свинцом налиты. Но бывали дни незабываемые. Немного было таких дней, которые забывать не хочется. Я вам сейчас собралась рассказать о них; если бы их не было, то и не было бы что вспомнить.

Наконец началось наше Сибирское лето. Ночи были совсем короткие, но не теряли своей прелести. И сегодня наступила сказка ночи, когда тайга и море были облиты молочным светом луны. Как ни спеши, умчится от нас это лето, как скорый поезд с нашего сибирского полустанка. И только эхо вагонов – тук, тук, – и нет его! И поэтому мы всегда спешили воспользоваться этим временем, которым нас одарила природа. Если выпадало счастье летнего отпуска, большинство отправлялись в тайгу или на рыбалку. У меня муж по гороскопу – Рыба. Очень любил рыбалку, и был очень способный рыболов. Но я всегда противилась тому, что он пропадает на рыбалке. Мне было за него страшно, думалось, что человек на двух протезах, если что случится на море, он сразу пойдет ко дну.

Сейчас, сидя у окна в темной комнате, я вдруг мысленно перенеслась в то лето, когда однажды поздним вечером по лунной дорожке плыла ко мне по заливу лодка, которую послал за мной муж. Я стояла на берегу, глядя как по этой золотистой дорожке, которая пролегла по воде среди тайги, она приближалась. Мне хотелось шагнуть на воду и пойти ей навстречу по воде. Настолько реальна мне показалась эта лунная дорога, словно ступлю на нее – и не провалюсь, она как бы упругостью своей будет держать меня на воде. Ведь мог же Иисус Христос по воде ходить!? Почему? Потому что вера у него была крепкая. И неважно сейчас, что я Иудейка, но настолько верила, что казалось, пойду по воде, как по прямой дороге, прямо к лодке. Не знаю, было ли с вами когда-нибудь такое? Я настолько верила этому, что все было для меня реально, правдиво! Сейчас меня никто не видит и не слышит. Я могу со своей «подружкой» обо всем поговорить, все вспомнить, она умеет тайны хранить. И я тихо и доверительно беседую с ней, вспоминая обо всем прошлом. И вас невольно посвящаю во все произошедшее со мной, через эти строчки, которые я выливаю на этот белый лист. Таким образом, я позволила вам заглянуть ко мне в глубину души. Ну что ж, побудьте со мной, и мне не будет так одиноко. Возможно, с вами я недостаточно откровенна, немного скрытна, разве только чуть-чуть... Сейчас – остаток моей жизни, мне очень дорого вспомнить все о прошлом, но не могу сразу осмелиться обо всем рассказать.

Лодка, к которой я пришла сейчас, поздно вечером, должна была увезти меня к рыбачьим ботам, где находился мой муж. У меня еще не укладывалось в голове, что я пришла на свою погибель или на счастливый взлет души, который запомнится мне на долгие годы. Моя жизнь до того времени проходила серо, однообразно, не считая моих черных дней с семейными неурядицами. Жила, как могла. Переживая материальные недостатки, плакала от обид, внезапных скандалов в семье. Радовалась на детей, которые теперь уже выросли. Теперь, когда я шагнула на лодку поздно вечером, от меня уплывала назад повседневная однообразная жизнь. И я с чувством радости покидала все это. Плыла навстречу нового, интересного, которое не составляло ту будничную повседневность, которая перемалывалась каждый день: работа, дом, ссоры, и все без конца повторялось, как заколдованный круг. Дни тянулись, как паутина, а я старалась удержаться на этой паутине, как паук, всеми лапами, чтоб не соскользнуть, удержать равновесие. Вот так проходила моя жизнь. Вспоминаю сейчас, как мы покинули в то лето все привычное, наш дом. И то, что произошло тогда рядом с нами, явилось некоторой переменой в нашей жизни.

Когда муж устроился работать на рыбачий бот, он домой почти не приезжал. Однажды, когда он приехал, я удивилась тому, что он сильно похудел, мне показалось, что он стал даже меньше ростом. «Пьют наверно беспросыпно,» – подумала я. Я его просила не устраиваться на работу на рыбачий бот, страшно было за него. Думала, что случится на море, он на двух протезах сразу пойдет ко дну. Я знакома с ним с детства, я знала, что он любит вольную жизнь. Теперь он находился постоянно в таком товариществе, которому черт не брат. Это люди, любящие свободу, но которые были лишены ее на годы. Они после первых ста грамм не боялись высказаться до конца. Были среди них и те, которые относились к относительно интеллектуальным особам. Общение с ними, как чтение интересной книги. А тут на свободе, у моря и леса, за бутылкой, они все настолько раскрываются, что слушать их можно бесконечно, и темы интересные, и актуальность быта обсуждается без страха. Иной раз после очередного рассказа невозможно остаться равнодушным или его забыть. Я их понимала, им было в тяжесть давление нашего тогдашнего строя. У некоторых были узкие возможности для творчества, и в свое время перешагнув недозволенное, они за это отбыли наказание в лагерях. Не все могли быть стадными. Я старалась держаться на плаву, потому что от меня зависело благополучие детей и мужа- инвалида. А мой муж всегда возмущался несправедливостью, не только тем, что происходило в государственном устое, но и руководством начальства на его очередной работе. Поэтому он часто или увольнялся, или его к этому подводили, аргументируя тем, что на этой работе инвалид работать не может, хотя по своему таланту он был весьма достоин. За что бы ни взялся, у него все шло, как по маслу. Вот и на этой работе он мог за долгий вечер метров десять сети связать крупной ячейкой. Без ног плавал, как рыба, и, где пальцем ткнет, там рыба будет! Но человек на двух протезах, а моя просьба не работать на море – это для него комариный писк! Он отвечал, что это его жизнь, и как он хочет, так ею и распоряжается. На воде он чувствует свободу и равенство, и не чувствует, что он без ног. Нашел свою стихию, но выглядел сейчас, как узник из Бухенвальда. Я подумала о том, что пить пьют, а закусывать забывают. И решила эти пару дней, которые он будет находиться дома, откормить его. «Только не рыбой корми! – взмолился он. – Мы каждый день уху варим и рыбу в костре печем». А он к тому же еще гурман! Это меня натолкнуло на мысль. Отпуска у меня набралось около шестидесяти дней. И я решила сейчас, когда за мной прислали лодку поехать на весь отпуск на эти рыбачьи боты. Буду кашеварить, может и Борис при мне пить будет меньше, а есть больше. На женской доброте ведь белый свет держится. Да и главный отрезок своей жизни я прошла, немного свободы почувствовала, детей вырастила. Жабры мои не перекрыты, могу дышать полными легкими. В Сибири летом только и насладишься, если Бог смилуется и не зальет дождями. А то бывало и так, что пару солнечных дней только и увидишь за все лето. А нынче лето обещали хорошее, и денечки стояли солнечные. Впервые я сейчас позволила себе надолго уехать из дома на этой лодке, присланной за мной. Рыбак, которого за мной прислал муж, был мне незнаком. Светила луна, играючи с легкими облачками, и дул ветерок. Мы перекинулись коротким монологом с рыбаком, который сказал, что «пилить» нам до места назначения придется целых четыре часа на лодке. Стоят боты далеко, в затишном месте. Была середина лета, но ночью на воде холодно. Я закуталась в брезент, который там находился, и уснула. Проспала до самого прибытия. Уже поднималась ранняя заря, когда мы прибыли. «Очень быстро пришли», – сказали рыбаки, увидев нас. «На трех моторах шел!» – посмеялся рыбак, который меня привез. «Ну, ты фантазер! – засмеялся муж. – Откуда у тебя три мотора?» «У меня на «Прогрессе» два «Вихря!» «А третий где?» «А третий, – парень показал на меня. – Такие звуки издавала, всю дорогу храпела, я думал, что на трех моторах двигаюсь!» Рыбаки стали подшучивать надо мной, что с непривычки меня укачало.

Я окинула взглядом стан. Стояло шесть рыбачьих ботов. И кого я только ни встретила среди этих рыбаков! И поп-расстрига был, который мог голосом перекричать гром. И пользовались этим голосом, когда проходил рефрижератор неподалеку, не утруждаясь включать радио. И зубной врач- алкоголик, который инструмент пропил и ходит в рыбаках уже четыре года, в надежде, что на следующий год бросит пить и обзаведется инструментом, чтоб возвратиться к своей работе по специальности. Сын какого-то большого чиновника из Москвы, который только освободился, но домой не уехал по причине того, что невеста не дождалась его возвращения из зоны. И теперь он вполне уверен, что все Москвички – б... . И собрался он работать рыбаком до тех пор, пока не найдет себе в Сибирской деревне невесту, «Саранку – недотрогу». «Почему именно Саранку, а не другой цветок?» – задавали ему вопрос. Он отвечал, что Саранка растет высоко на камнях, и она устойчива во всех отношениях. У каждого рыбака была своя своеобразная история. Но всех их объединяло то, что у каждого из них в жизни был какой-то крутой поворот, по причине которого они сюда попали. Ввиду того, что мы пришли рано утром, все рыбаки уже стали отплывать на лодках – снимать ночной улов. Я видела, что работа у них идет дружно, чередом: вытаскивали рыбу из сетей, вешали сушить, штопали, проверяли поплавки и грузила и уходили в море – снова ставить сети, вся работа шла слажено. Им некогда не только сготовить еду, но и поесть. Не зря говорят: «Без труда, не вынешь и рыбки из пруда!» Увидев такую картину, я принялась за дело. Отобрала самую крупную рыбу и потушила в томате. Готовить пришлось полное ведро. Шесть ботов по три человека на каждом, а разве можно есть в одиночку, когда здесь все вместе. Кое-какие продукты, в том числе томат, я захватила из дома. Бедным мужикам до того уха надоела, что за мою готовку захвалили меня. Я поняла, что среди дня, если нет сильного ветра и сети не очень порвались, у них бывает немного свободного времени. И в этот период перерыва основной работы два рыбака собрались на лодке в поселок за продуктами. И в первую очередь, о чем я услышала, что нужно купить два ящика водки и один вина. Я их спросила: «Что у кого-нибудь, свадьба будет?» Они расхохотались. «Мы, мать, всегда столько покупаем, если дождь, то от простуды лечится, если устали, для отдыха. Я не могла со своим уставом в чужой монастырь лезть, да они все равно не послушали бы, но стала им говорить, какие и сколько продуктов купить. Относились ко мне ребята хорошо, в основном были молодые, только три человека были ближе к нашему возрасту. Нам с мужем тогда было по тридцать шесть лет. Рацион у них с этого дня изменился. Порой отправляла ребят за грибами. Они мне успевали за полчаса ведро грибов набрать, и тогда на обед был грибной суп. И блины со своей ягодой умудрялась постряпать, и борщ сварить. Я старалась готовить разную еду, кормила ребят хорошо, и настроение у них было лучше, больше шуток слышно было. Слышала от них постоянно благодарность. «Обед – ништяк, видать бабских рук нам не хватало». Я смотрела на них материнскими глазами, жалея их. На рыбозавод рыбаками они все пришли в основном по той причине, что эта работа их особенно к дисциплине не привязывала. Из зоны, по дороге домой, они застревали здесь, так как здесь они не должны были каждый день чувствовать режим и подчиняться начальству, искать жилье. Отработав лето, после путины, получали расчет за все лето. Могли сразу уехать, потому что было с чем. Молодые, у которых не к кому было ехать, оставались на зиму, жили в общежитии на этом же рыбозаводе, зимой работали на засолке, копчении рыбы. Оставались с молодыми и такие заблудшие души, как стоматолог. Ребята часто доверительно делились со мной. В середине августа мы стали ощущать приближение осени. Сегодня вечером пошел дождь, ребята промокли, выпили немного. Затем пришвартовали два бота, уселись и стали петь песни. Пели русские, украинские песни. Рыбак, который привез меня на бот, играл на гитаре, играл настолько виртуозно, что все заслушались, ребята его называли Цыганом. Но перепел нас всех Грузин. Немолодой рыбак, который особенно рьяно бился за заработок. Я его как-то спросила, почему он не пошел на алюминиевый завод. Там очень высокие заработки. Он мне объяснил, что на питание и оплату за квартиру уйдет больше половины заработка. А ехать домой без денег ему стыдно. Пил Грузин мало и умеючи и потихоньку мне сознался, что сидел за золото. Я его подробности не стала расспрашивать. Знала, что никто из этого контингента таких вещей не любит. Водичка в этом Братском море чистая, вкусная, она же Ангарская. Была поговорка, что кто Ангарской водички напьется, тот, если уедет с этих мест, обязательно сюда вернется. Когда начинались Августовские ветра, лодку никак не удержишь, сети поставить не так просто. Поднималась буря, бывало, что боты тонули. Рыба хорошо идет, а брать трудно, и сети рвет на топляках. В это время рыбаки очень уставали, приходили мокрые, обсушиться негде, с веревки одежду срывало ветром. А сегодня по прогнозу объявили: в море не выходить! Ветер был очень сильный. Все рыбаки были заняты тем, чтоб спасали сети. Я у них попросила разрешения отвести бот в затишное место и пришвартовать. Внезапно набежали черные тучи. Стало темно. Я успела подойти на боте ближе к берегу, увидела пень высотой в пол дерева и ухитрилась бросить петлю троса на этот пень, пришвартовав бот. Трос был толщиной с мою руку, пожалуй, удержит! Я подумала, хорошо, что я успела накормить ребят до этого сумасшедшего ветра. Ветер дул все сильней. Я увидела, как на берегу березки и осинки до самой земли кланяются от ветра. Мужики добавили энное количество градусов к тем ста граммам, которые выпили раньше. Почти все уснули, кто где, кто на своем боте, кто на том, который находился ближе. На нашем боте оказался Грузин, и гитарист Цыган, и я с мужем. Муж давно отрубился, перебрал с лихвой, и так и уснул на полу среди каюты. Только Грузин и Цыган были трезвые. Теперь, когда многие были в отрубе, подружившись с Бахусом, отдав себя в распоряжение Бога Морфея, с них спросить уже было нечего!.. Но бот наш начало швырять из одной стороны, в другую с такой силой, что казалось, сейчас слетит петля троса, наброшенная мной, и он расколется в мелкие дребезги. «У берега страшней всего, нужно уходить на середину! – закричал Грузин. – Волна бьет о берег, а подальше в море, спокойнее.» Цыган не соглашался, они стали спорить, стараясь перекричать ветер и друг друга, а мне казалось, что, если сейчас бот не разобьется, то перевернется обязательно. Цыган доказывал, что нужно пришвартовать к нашему боту еще один бот, вместе, как катамаран, будет лучше. Грузин послушался его. Долго и с большим риском и трудом они это сделали. Но поняли, что сделали большую глупость. Бот о бот стало бить с такой силой, что, казалось, гром грохочет по всему миру. А мой муж хоть бы что! Я уж было усомнилась, живой ли он? Наконец, они разъединили боты, и увели в море. Я увидела, что все боты подальше от берега дрейфуют. Очевидно, на тех ботах рыбаки были компетентны, что нужно делать с ботами в такую погоду. Но и здесь, среди моря, нас бросало из стороны в сторону, качало, то в одну сторону накренится бот, то в другую, так, что меня бросало с одного борта на другой, и с каждой стороны меня успевало вырвать. До того меня это измучило, казалось, что я не только с желудком, но с кишками сейчас расстанусь. У меня внутри не только пищи, но и влаги уже не оставалось. Волна поднималась все выше, небо слилось с морем, и дождь лил одной сплошной стеной. Я промокла до ниточки, как губка, хоть выжимай. Наконец, мне уже нечем было рвать, я спустилась в трюм. Борис, как храпел во всю Ивановскую, так и продолжал, видно было, что на другой бок не повернулся – как свалился – в таком положение и остался. Я достала рюкзак, попросила мужиков отвернуться, вытащила теплый свитер и термос, где у меня был лесной горячий чай, зубы стучали о пластиковый стакан, меня трясло. Цыган вдруг схватил одеяло, завернул меня в него, как ребенка, поднял и положил на полку. Он сделал это так быстро и легко, что я не успела опомниться. Я услышала, как он произнес: «Спи, наверху теплее, и я уснула, провалилась. Сколько я проспала, не знаю. Только проснулась я от музыки. Буря утихла. Цыган играл на гитаре и пел свои цыганские песни, мелодия лилась, заполняя тишину. В иллюминатор теперь заглядывала моя желтоликая подруга, подмигивая мне, будто качаясь в такт, наслаждаясь музыкой. И как лицо мудрого человека, глядя на меня, спрашивала, присутствовать мне еще? Или ты хочешь остановить мгновенье этой тишины и музыки без моего света? Тихая музыка, с надрывом на цыганский лад, закрадывалась ко мне в душу, как наглая воровка, то царапаясь, то нежно гладя меня изнутри. Голос у него был необыкновенно хорош. Сейчас, услышав эти цыганские песни, я поняла, что его ребята называли цыганом потому, что он действительно цыган. А я не придала сначала этому значения, потому что у меня вызвало сомнение то, что у него был светлый кудрявый чуб и глаза небесного цвета. Но сейчас эта игра и цыганские песни! Так мог петь только цыган! Я растворилась в этой мелодии и почувствовала, что я пропала! Я боялась пошевелиться. Тепло у меня разлилось по телу, мысли смешались настолько, что я забыла, где я нахожусь, словно околдована. Что это? Тепло, лесной чай или, действительно, когда я спала, кто-то меня околдовал, нашептал надо мной? Загадочно и грустно лилась песня. Почему мне так жарко? Кончился холодный ветер, но бот металлический, а вода в море такая холодная!? Всплыли слова Пушкина: «Мне душно няня, открой окно, присядь ко мне»... Душно в боте или я завернута в одеяло?! Что со мной произошло? Меня словно парализовало. Любовь? «Какие глупости,» – подумала я и стала отгонять от себя эту мысль. Я до сих пор думаю, что это было колдовство! Потому что, когда я ощутила поцелуй на своих губах, я невольно на него ответила. Как будто я его ждала, как путник ждет глоток воды в горячей пустыне.

Рядом, посреди каюты, мирно храпел мой муж. Все еще в глубоком отрубе. Утром, выйдя наверх, на палубу, я смотрела на рассвет зачарованными глазами. Все небо после грозы переливалось необыкновенными красками. И все это было отражено в море. И я подумала о том, что такую красоту мне вряд ли удастся увидеть еще когда-нибудь. Когда-то давно я была в музее Айвазовского. Теперь я поняла, почему он писал в основном картины моря.

Красивей этих картин, одну из которых я сейчас вижу натурально, вживую, невозможно по красоте описать. Она вполне достойна кисти Айвазовского. Я смотрела во все стороны, любуясь зачарованно этим зрелищем. Небо переливалось разнообразными красками. А внутри у меня пело, и я все еще слышала мелодии цыганского напева. Такое эмоциональное чувство бывает у талантливых людей. А я только серая мышка. Но я знала: как бы ни кончился этот день, если меня позовут, я побегу по лунной дорожке к той лодке, которая меня снова привезет сюда. Поверив в то, что луна снова расстелет золотую дорожку, и я побегу по ней и не провалюсь. Я испугалась этой мысли, но не знала, что с этим поделать... Но мне тогда помог случай убежать от себя. С этого залива было трудно выбираться. Или четыре часа лодкой по морю нужно плыть, как я уже говорила. Или один раз в неделю прилетал вертолет. А тут как раз, к моей удаче или внутреннему разочарованию, прилетел вертолет. И я на нем улетела домой; через неделю мой отпуск кончался.

Я находилась дома пару дней, и внезапно приехал муж. Я поняла по его выражению лица, что случилось что-то страшное. Он был бледен, глаза ввалились. Я быстро накрыла на стол. Но он отказался есть, сидел и молчал. Я спросила: «Что случилось?» И тут муж рассказал. Его друг Кузнецов Юра поехал с ним домой на лодке. По дороге у него случился сердечный приступ, Борис не знал, чем ему помочь. В море им никто не встретился. Ни одного бота, ни одной лодки. Борис сигналил. Стал жечь тряпки, которые находились в лодке, и это не привлекло внимания ни с какой стороны. Юра умер у него на руках. Когда Борис причалил к берегу, он вызвал милицию. Его долго допрашивали, а затем отвезли Юру в морг. Но ему сейчас страшно идти сообщать его жене. У них двое детей. Как им сказать, что они отца лишились?

Я ничего не сказала ему. Видела, что у него нет сил это сделать. И я отправилась к жене Юры сама. Квартира Кузнецовых была на третьем этаже. Я поднималась наверно с полчаса. Поднимусь на несколько ступенек и остановлюсь, снова на несколько ступенек поднимусь. Вспоминала, как мы дружили с этой семьей. Ездили вместе на рыбалку. Дети Кузнецовых учились вместе с моими детьми. Юра был хорошим отцом, добрым, отзывчивым товарищем. И вот его нет. Как мне сказать об этом Лене? Зачем я взяла на себя такую миссию? Но Борис в таком состоянии, что у него бы сил не хватило к ним дойти и сообщить об этом. Когда Лена открыла дверь, она сразу догадалась о том, что случилось непредвиденное. Юра был долгое время на учете у кардиолога. Она знала, что у него серьезная болезнь сердца. Но сейчас она меня спрашивала: «Что, что случилось? Юра в больнице?» Я не могла выговорить, что Юра в морге. И я начала говорить: «Ты же знала, Лена, что у него было очень больное сердце,» – и от того, что я сказала, она все поняла. Она посмотрела на детей, достала из шкафа объемистую тетрадь и стала читать стихи написанные Юрой. «Посмотри, он чувствовал это!» Из последнего стихотворения было понятно, что оно прощальное. Удивительно то, что Лена не плакала, а сидела у стола и гладила эту черную тетрадь. Словно общалась с Юрой. Никогда не забуду эти огромные глаза без слез, настолько наполненные тоской, что казалось, она сейчас выльется обыкновенными слезами. Но, к моему удивлению, этого не произошло. Лена не плакала. Я впервые увидела женщину, которая от большого горя даже плакать не могла. И мне за нее страшно было!

Тогда с нами рядом прошла любовь и смерть. Может мне кажется, но мы после этого лета стали относиться друг к другу теплее. Вскоре у нас родился третий ребенок.

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Я даже не знаю, сумею ли рассказать об этом дне из моей непростой жизни. Это было давно- давно, но в мои уже зрелые годы. В те годы, когда я могла еще любить. Хотя, если по Пушкину, то «любви все возрасты покорны». Слово «любовь» сейчас стало банальным. Одним словом, глубокие, истинные чувства путают. Любовь – это Божий дар, самый бесценный, который, носит тебя на крыльях. Любовь овладевает тобой целиком. Ты не замечаешь, как стал полностью, подчинен этому чувству. Хочется постоянно видеть любимого, быть с ним рядом. Чувствовать единение души, мысли и чувств. Словно обнимаешь весь мир и радуешься ему. Ощущаешь легкость мгновенья. Каждую былинку хочется обнять. И поет с тобой само небо, «песню любви»!

Сейчас, читая мой рассказ, ты думаешь, наверно, что «это» из прошлого. Сейчас совсем не так! Если вы так думаете, то вы много потеряли или еще не нашли. Не сумели полюбить по-настоящему. Или упростили самое красивое чувство, которое существует. Я же хочу рассказать об одном интересном дне моей жизни. Это не было причиной моей влюбленности, но это был случай, про который я не знала, как это воспринять? Возможно, я испугалась и бежала от нахлынувшего чувства другого человека, чтоб не обмануть себя, не перепутать с настоящими чувствами. Иногда бывают такие минуты. Ты вдруг оказываешься так близко с царицей- природой, что кажется, тебе так легко и радостно быть в этом месте, рядом с этим человеком! Но не торопись, это только обстоятельства, не путай с настоящими чувствами, это только волшебная красота природы вокруг тебя, и ты, поддавшись ее очарованию, можешь ошибиться. Так и было со мной, нахлынуло сентиментальное настроение внезапно. Потому что вокруг меня была тайга. Было раннее утро. Мы шли вдоль тайги по дороге, ведущей в глубь леса. Дорога прямая, серая, неуезженная. Со мной были дети, я несла короб с едой, дети в бидоне несли замороженную водичку. Запас еды был взят на два дня. Еще дети тащили два пустых ведра под ягоду. Расстилалось над нами еще лиловое утреннее небо, с двух сторон дороги – тайга. Дети шли впереди и, как обычно, то ведро на дорогу поставят, то бидон, который был у них, сталкивали друг другу. Забегали вперед, переругивались. Мы шли сзади, посмеивались над ребячеством. Шел с нами наш старый знакомый, которого мы знали много лет. Постоянно общались с его семьей. А сейчас напросились к нему в попутчики в тайгу, за ягодой, так как он знал ягодные места лучше нас. Прозрачный воздух, насыщенный таежным кислородом, был одурманивающим. И казалось, что легкие пьют его и не могут напиться. Как пьется ангарская водичка в жаркий день. А тело купается в этом оседающем утреннем тумане. И вот уже садится роса, покрывает зеленую траву, листву березы и хвою старых сосен мелкой испаренной, блестящим серебряным бисером. Мы подошли к нашей тропинке, по которой мы должны завернуть в места золотых россыпей ягод, где собраны все прелести ягодного царства. Перед нами открылся кусочек земного рая. Бывают иногда у нас такие мысли, когда нам хорошо, кажется нам, что мы сейчас в раю. А когда сегодня нам плохо, то восстанавливаем в памяти вчерашний день, как будто мы действительно в раю побывали вчера. Но вчерашний день никогда не вернешь. Я же вспоминаю этот день, который был лет сорок тому. Так ясно вспоминаю, как будто это было вчера. И не хочется терять это воспоминание, поэтому я и хочу поделиться с вами. Я вижу поляну, покрытую земляничкой. Гору, которая покрыта ковром брусники. Брусничные листья шелковистые, блестящие густо устилающие склон горы. Высокую сочную траву, скрывающую самую крупную ягоду, размером с вишню. Речку, протекающую под горой. Тянутся по берегу речушки кусты голубики, смородины, костяники и у самой реки мягкая, зыбкая почва тоже усеяна ягодой. А в самой реке, чистой, как слеза ребенка, ходит рыба, никого не боясь, так как в этой глухой тайге ей привольно, человек сюда редко попадает.

Березоньки стоят под тенью высоких сосен. Словно кавалеры, распустив над березами ветви, стоят кедры, заслоняя их от солнца. Нежные березоньки заслонены внимательными кавалерами, щадящими их красоту. И блестит у них кора, как отполированный мрамор, сияет белизной. Как скромна эта непомерная красота! Еще ранее утро, но уже зарумянились стволы лиственниц от попадающих лучей восходящего солнца. А мы идем по моховому ковру. Наши ноги утопают в нем, как в персидском ковре, глубоко проваливаясь ступнями. Потом мы стали подниматься на вершину горы. Проснувшиеся жители тайги озвучивали утреннюю тишину. Пение разноголосых птиц, шорох невидимого нами зверька возвещали нам, что скоро наступит день. Добравшись до вершины горы, мы уселись в кружок. Нацедили водички из нашего бидончика, так как лед еще не весь растаял. Собрали горсти брусники и стали есть с белым хлебом – «царская еда», которую, мне больше не приходилось есть с тех пор, как я покинула тайгу.

Может быть, она казалась такой необыкновенной потому, что мы ее ели на царском троне леса. Над нами сплетенные кружева из сосновых веток пропускали лучи солнца с золотистым отблеском. Божья благодать лелеяла нас, маленьких человечков Божьего мира! Мы отдохнули и стали собирать ягоду. Я заметила, что наш знакомый смотрит на меня пытливым взглядом. Как я раньше не замечала этого взгляда? Ягоду, которая казалась ему покрупней, он клал в рот тому, кто был сейчас с ним рядом. А если была я, то я снова видела этот необыкновенно любопытный взгляд... Я почувствовала легкую истому сердца, радость жизни, сегодняшнего дня. И испугалась, у меня все сжалось внутри. Испугалась того, чтоб это не оказалось нахлынувшим чувством.

День перевалил к закату. Мы успели набрать по полведра ягод. И стали готовиться к вечернему отдыху. Натаскали бревен, зажгли костер. Ночью в этой глухомани опасно оставаться без огня. Костер разгорелся, мы напились ароматного лесного чая из листьев смородины и брусники. Дети уснули, и я между ними. Об утреннем рассвете оповестили нас пернатые, запев извечный гимн во славу жизни! Проснувшись, я увидела, что наш друг хлопочет у костра. И чай кипит во всю в нашем котелке. Кипит по- настоящему, приглашая нас отведать лесной напиток с волшебным лесным ароматом. Мы вдвоем с нашим приятелем напились чаю. И подложили в костер пару солидных бревен. Теперь нам предстояло осмотреть округу. Где лучше ягода берется. Мы отправились в то место, где спали дети. Оставлять детей без костра и и уходить далеко нельзя, может приблизиться зверь. Мы слышали, что в этих местах медведи водятся, поэтому мы оставили яркий костер, зверь на огонь не пойдет. Мы кружили вокруг этого места, где спали дети, всматриваясь и как бы в памяти отмечали клочки с густой порослью ягоды. И наконец, отметили наш утренний поход по сбору ягоды. Затем решили сесть тут же под старой сосной на лежащие горизонтально два поваленных дерева. Мы присели на одно из них, а оно оказалось совсем трухлявым и рассыпалось под нами. Мы провалились. Бревно, которое оказалось рядом с тем бревном, на которое мы сели, оказалось над головами, а мы совсем провалились, соскользнули вниз. И оказались нос к носу прижатые. Я почувствовала на своих губах его губы, его нос прижался к моему носу. И вдруг мы услышали в тишине, чьи-то шаги! Мы боялись пошевелиться, может, почудилось?! Краем глаза я увидела проходящего мимо огромного зверя. Он мне показался огромным, жирный медведь, раздавшийся на лесных харчах, протопал по направлению к речушке, которая находилась под горой, на которой мы находились. То, что он сейчас не был голоден, спасло нас. Мы от страха не могли пошевелиться и замерли в таком положении, как оказались, провалившись в это трухлявое бревно. Так и остались, прикасаясь почти носами друг к другу. Прошла уже минута тишины, не слышно никакого признака удаляющегося медведя. А мы еще все были в оцепенении и не меняли свое положение, так и замерли. Я так и не поняла: или мы в шоке не могли стронуться с места, или боялись потерять от страха друг друга и держались друг за друга, уцепившись руками. Но только услышав крик птицы над самой головой, которая нас вывела из оцепенения, мы, наконец, пошевелились и поднялись с этого трухлявого бревна, вернувшись к реальности. Голоса птиц громким хором возвещали о наступившем дне. Мысль сработала четко, в том направлении, что там, у костра остались дети. Костер еще не должен был потухнуть, солнце стало прорываться к нам сквозь ветви деревьев, помогая нам ощутить реальность наступившего дня.

Освободившись от затяжного оцепенения и держась друг за друга, мы поднялись на ноги. И тут со мной случилась истерика смеха. Я смеялась, катаясь по траве. Из глаз у меня текли слезы. Я никак не могла прекратить смеяться. У меня начались колики. Этот случай сыграл с нами действительно забавную шутку. Мы невольно очутились в состоянии затяжного невольного «поцелуя», длительного, свидетелем которого был сам «хозяин тайги»! Наконец, еле успокоившись, мы подошли к костру, где спали дети. Я с маху открыла рюкзак и начала есть, запихивала в рот все подряд, работая челюстями, жевала картошку, огурцы, редиску, хлеб все то, на что вчера смотреть не хотелось! Я словно торопилась, что у меня кто-нибудь заберет еду из рук. Глядя на меня, наш приятель забрал у меня рюкзак и произнес: «Успокойся, оставишь детей голодными!» Он налил мне стакан холодной воды. «Пей медленно глотками воду, успокойся». Дети стали просыпаться, он улыбнулся, глядя на них, и произнес с улыбкой: «Какой долгий поцелуй! Я думал, он никогда не кончится. Я хотел бы его продолжения!»... Я теперь, успокоившись, спросила его: «Разве это был поцелуй? Мы ведь просто замерли, были в шоке, когда произошла эта неожиданная встреча с медведем, и не могли пошевелиться! А ты говоришь «поцелуй!» «Теперь я почувствовала, что я справилась со всем – и с испугом, и с сентиментальным настроением, – но день этот все равно остался незабываемым!..

ДВОЙНИКИ

То, что было вчера, приятно вспомнить! Даже, если не всегда вчера было лучше, чем сегодня. Но фактически, ты был моложе на один день. Один день... Как часто, когда у нас неприятности, мы думаем: вернуть бы нам вчерашний день. А если это не день, а полвека? Когда тебе было всего двадцать пять? И ты не шел, а летал, порхал, как птица! Не чувствуя под собой земли. На иврите есть поговорка «hаю зманим», т.е. были времена. О таких временах я вспоминаю, и меня это согревает. В груди становится теплей: я так любила ту жизнь, те годы, которые были подарены судьбой. Ощущением тех лет молодых мне хочется сейчас поделиться с вами и рассказать вам о них, о тех людях, которые шли со мной по тому нелегкому пути, в экстремальных условиях. Но были полны энтузиазма, преисполнены юмором и жили солидарно, понимая друг друга, как родные. И поэтому хочу начать мой рассказ со стихотворения, хоть поэтом себя не чувствую. Излагать прозой то, что было, я еще могу, но рифмовать... Бога ради, не берусь. Это особый талант, который дан не каждому. Но, рассказывая о красавице-тайге, хочется говорить только стихами. И поэтому из меня полились стихи:

МОЖЕТ БЫТЬ И ТЫ ПОЛЮБИШЬ ТАЙГУ?

О, КАК ЗАВИДУЮ Я, КЕДРЫ, ВАМ,

ЧТО ГОЛОВОЮ ПРИКОСНУЛИСЬ К НЕБЕСАМ!

РАСКИНУЛИСЬ СЕДЫЕ ВЕТВИ,

ПОДОБНЫЕ РАСПАХНУТЫМ КРЫЛАМ.

ВАМ ДОЖДИК НА УСТАХ ОСТАВИЛ СЛЕД,

ИЗ КОСМОСА ВЫ ЯСНЫЙ ПЬЕТЕ СВЕТ

И МНЕ НА СОКРОВЕННЫЕ ВОПРОСЫ

МОЛЧИТЕ, НЕ ДАВАЯ СВОЙ ОТВЕТ.

НО РАДУЮСЬ Я ТРЕПЕТНОЙ ТРАВИНКЕ,

ЧТО ПРЕДО МНОЮ ГНЕТСЯ НА ВЕТРУ,

С МЕНЯ СТИРАЯ МЕЛКИЕ ПЫЛИНКИ

И УБИРАЯ БОЛИ, КАК РОСУ.

СМОТРЮ ВЫСОКО В НЕБО –

КРУЖИТСЯ ГОЛОВА

МОЙ ДУХ ТАКИМ БЫ НЕ БЫЛ,

КОГДА Б НЕ ТЫ, ТАЙГА.

ВАС ОБНИМАЮ, КЕДРЫ,

ПРИЖАВ К ГРУДИ СВОЕЙ,

ИДУ К БЕРЕЗКЕ БЕЛОЙ -

ОНА ЗДЕСЬ ВСЕХ НЕЖНЕЙ.

В РУБАШКЕ ПОДСИНЕННОЙ,

С КУДРЯВОЮ КОСОЙ,

ВСЕ ЛИСТЬЯ В НЕЖНОЙ КРОНЕ

НАПЕВ ПОЮТ ПРОСТОЙ.

ЛИШЬ ЗАХОЧУ НАПИТЬСЯ –

ТУТ КЛЮЧ МНЕ НА ГЛАЗА.

В НЕМ ЧИСТОТОЙ ВОДИЦА,

КАК ДЕТСКАЯ СЛЕЗА.

ПЬЮ, НЕ МОГУ НАПИТЬСЯ,

КАК ПЬЯНИЦА В ЗАПОЙ. -

МОРОШКУ, ГОЛУБИЦУ,

СОБРАВ, НЕСУ ДОМОЙ.

СЕЙ ДАР, ТАЙГОЮ ДАННЫЙ,

НЕЖНЕЙШИЙ, ЧТОБ НЕ СМЯТЬ,

Я В ТУЕСОК РУКАМИ

КЛАДУ, КАК КРОХУ, МАТЬ.

Вы хотите знать, что за места здесь описаны? Это – низовья Ангары – глухомань, глухомань таежная. Но эта глухомань, как естественное олицетворение земли, живое, честное, бескорыстно отдающее все богатство человеку. Живут там люди промыслом: охотой, ловлей рыбы. Рыбы там, благо, такое количество, что вы отродясь не видали. Рыбачат все! От мала до преклонного возраста – и женщины, и мужчины. Каждое ремесло передается по наследству: от деда – к внуку. Из поколения – в поколение. С детства впитывают в себя привычки и ухватки. Так и рыбная ловля, и охота. И – естественно – одно умение тянет за собой другое: приобретение досконального знания дела. Если ты рыбак, не станешь ждать, чтоб тебе кто-нибудь сети посадил, починил, лодку просмолил. И постепенно, хочешь ты этого или нет, – и сети сам свяжешь. И лодку не только просмолить, но и самостоятельно соорудить научишься, да чтоб ходкая и легкая была. А рыбы под водой Ангары столько ходит, хоть руками бери, никто ничего не скажет.

Охота знатная. В местах кедрача и того больше. Как всегда, в такой тайге кондовой, ягод и грибов навалом. Да, в местах этих есть кедрач, мужики в пору шишку бьют. Ведь и шишку бить, как и за соболем ходить – так же нужно умеючи. Все передается от прадеда к деду. От поколения к поколению. Почему? Я и не собираюсь об этом сейчас рассказывать. Я не таежник и не родилась там. Хоть прожила почти три десятка лет в местах тех. О многом я только понаслышке слышала или глазами видела. А в руки не брала. Так чего хвастать? Но зато рассказов слышала, особенно от охотников, – навалом. На рыбалке – правда, бывало, сама присутствовала.

Рассказывает Сибиряк, сыплет словами, как горохом. У костра, когда лов выжидается. Солнце поднимается, нужно сети поднимать. Тогда говорить некогда. Но бывают периоды такой тишины у реки, что само небо с тобой разговаривает, прогнав звезды. Чтоб их свет не мешал досконально доверительному разговору в этой тишине. Тайга еще дремлет и слушает. А ты – часть этой тишины, и ты застываешь, не двигаешься и ждешь зарю в этой глухомани. Встречаешь ее, как старую знакомую, чтоб с ней начинать движение жизни нового дня. И в этой глухомани, низовьях Ангары, живут люди по чистой совести. Чем ближе к девственной природе, тем чище человек. Хоть и в чирках ходят, но душа красивей, чем у человека в сапогах хромовых. Впрочем, сейчас и сапоги хромовые – это, пожалуй, ретро... А раньше и этому славному труду учиться надо было долго у умеющего сшить так, чтоб в воду зайти и ноги не намочить. Да те же лапти! Должен человек сплести, который сам не лыком шит! В Сибири люди сами над собой подсмеиваются. Хоть и в чирках, да в бегах, значит поворотливые, медвежьей ухватки и ухо востро! Это понятно: нужно и расторопным и сообразительным быть, иначе в тайге не выживешь.

В мороз сильно рот не разевай – горло простудишь, а летом мошка набьется! На охоте зазеваешься- пустой придешь или медведю в лапы попадешь. Поэтому на ходу кури, во сне не похмеляйся, чтоб стакан из рук не выронить, на ходу не дремли! Многое можно рассказать о людях с низовья Ангары. Уважали у нас их гораздо больше, чем вятских. Если человек с низовья Ангары, он бесхитростный и прямой, любят его за честность, простодушие и щедрость, чего нельзя сказать о вятских. Они немножко хитрованы, немножко скуповаты. Вятские – это совсем другие люди. «Вятские– люди хватские, семеро одного не боятся!» Да, это понятно, откуда поговорка такая взялась. Их по одному не бывает! Да и как они могут по одному-то быть?

Когда в одном дворе вся родня селится! Может, это лучше для выживания. Вырос сын – в том же подворье избу себе рубит, женится и тут же остается. Затем и младший брат, и семь братьев!..Все равно- в одном подворье дома рубят. И живут с детьми, с внуками, с дядьками, с племянниками. Ой, боюсь, что в родне запутаюсь! Земли навалом- лес большой, там всего хватит. Так же, как в низовьях Ангары и земли, и леса хватит. А люди по характеру уж совсем другие. Хоть и промысел тот же. Разве рыбы чуть поменьше, но и там разве рек не имеется? Деревянным промыслом- вятские любят заниматься больше, чем ангарские. Поделки из дерева делают забавные, хитроумные, но не с раскраской, в основном, из-под топора. Ну, не «хохлома», конечно! Но говорят, что так, как вятские, никто с топором не управляется. Но откуда же все-таки родилась пословица «вятские, люди хватские – семеро одного не боятся»? Разве только потому, что гуртом живут. В старые времена, когда каторжанин бежал с каторги в зимнюю стужу, и их заставала морозная ночь, в ворота такого подворья стучаться долго приходилось. Все шесть-семь сыновей вместе к воротам ночью подходили. Но с топорами! Открывать не торопились. Кто знает, сколько зараз беглых могло быть за воротами. Озябший путник в это время дожидался после бега по морозу. И чуть ли не к месту примерзал у ворот стоя до тех пор, пока портянки к ногам не примерзнут. А хозяева их в щель разглядывали. Договаривались, что сначала за ночлег придется отрабатывать. Так как знали, что платить им все равно нечем. А рабочая сила ой как нужна! Кто-то дом сейчас рубит, кому-то шкуры разделывать нужно. Кому-то домашнюю живность завалить, кому-то на охоту сходить и снасть приготовить, снег сойдет, там и лодку просмолить, и телегу до ума довести, чтоб не скрипела, а шла как по маслу, как сейчас сани, – ходко! Рук никогда в хозяйстве не хватает. В хозяйстве некого оставить. А то, и того важнее, с извозом уйти. А это не на день-два! А, бывало, на месяц. За «чужим» братья по соседству присмотрят, а работу делать в своем дому и в доме брата – рук не хватит. В своем хозяйстве работы – непочатый край. Поэтому всегда беглого принимали с оглядкой, с договором на отработку. Работу гостю давали непомерную, такую, что он за день сделать не успевал. А в морозную ночь, куда пойдешь? Так изо дня в день с прибавкой новой работы, чтоб скоротать зиму, беглый на этом подворье задерживался. Деньги ему, конечно, не платили, – за харч работал.

Но, чтоб выжить, был рад тому, что его не выдадут, и в этом он был уверен! Хозяева-хитрованы, которым нужна была дармовая сила, в любом случае умолчат и спрятать сумеют. Еды хватит, а денег платить не надо. Так что живи каторжанин, хочешь, до лета, а хочешь и более. Все равно ни с чем уйдешь! Но иногда, бывало, что и каторжанину повезет. Железной дороги в местах этих, нет. И с извозом муж надолго уезжал. Так что, бывало, какой каторжанин и получал кое-что за любовь... А муж, с извозом едет, мороз, иней, мгла глаза застилает, где и покемарит на своем возу. Где и бегом пробежится с лошадушкой, чтоб не околеть на нескончаемом тракте. Старались ехать не по одному, собирались мужики гуртом, чтоб по необходимости выручка была. По одному опасно. Мало что на дороге случится.

И беглые, и волки, а если буран случится, и с дороги собьешься, как одному? Ежели в дороге кто просился у возницы, чтоб подвез до жилого места, он, приглядевшись к проезжему, брал его, но спрашивал: «А чем платить будешь?» Вопрос всегда повисал в воздухе. А иногда молодой балагур отвечал: «Песней! Не заскучаешь!» Это дороже денег было, дорога короче становилась. И ехал попутчик, рассказывая байки, и пел. А подъезжая к дому, подначивал хозяина популярной в тех местах песней, которой дразнили мужиков, которые в извоз ходили.

Как сибирский мужичок вырос на морозе («Так, паря, так,» – кивал возница).

Летом ходит за сохой,

А зимой в обозе. («Так, паря, так!»)

А их женушки живут, всем хозяйством правят.

Их проезжие е...т. А мужья не знают.

«Слазь, паря!» – поднимал возница кнут.

Но паря, спрыгнув с саней, успевал увернуться от кнута и убежать в свое селенье. Когда начались гигантские стройки, понаехали на стройку, на заработки со всех концов. Работа была нелегкая. Строился лесопромышленный комплекс. Пока мы работали все с носилками. Мы были приняты работниками котельного цеха. Но котлы только ставили. И все работали лопатой и носилками. Еще крыши не было в цеху. Котлы смонтировали огромные, сорок метров высотой. Работали порой не по восемь часов, а по двенадцать, – аврал! Невыполнение плана грозило нам лишением премиальных. Работала одна молодежь. Приехали и с Вятки, и с низовья Ангары, со всего Союза, и отпускали досрочно из лагерей так же для работы на этих стройках. Наконец, стройка подходила к завершению. По окончании стройки, мы должны были работать уже не с носилками, а на своих рабочих местах, но надо было сначала пройти курсы. Мы очень старались, чтоб скорей закончилась стройка. Аврал за авралом, и подзаработать хотелось, и надоела эта грязная, тяжелая работа. В этот период к нам в цех пришли работать две сестрички с дальнего района, с низовья Ангары. Сестрички-близнецы, русские красавицы. Но настолько между собой похожи, наверно родная мать их не различала. Вместе мы их видели только на разнарядке, утром. И больше целый день вместе их не видели. То одна, то вторая появлялись нам на глаза. Мы стали подозревать, что они по очереди работают, одна из них с работы просто смывается. Это очевидно дошло и до нашего мастера. Мастер, ответственный за наш участок котельного цеха, пришел с фронта контуженый, плохо слышал, но был добрейшим человеком. А сестрички наши были с юмором. И наверно сразу усекли, что если они будут увиливать от работы, то поймать их трудно. Так как они совершенно одинаковые, да и мастер такой, что не накажет. Но мастер разгадал их самодеятельность. И когда проходило немного времени после разнарядки, подходил к одной из сестричек, которая находилась в цеху, и спрашивал: «Ты кто?» Девушка отвечала: «Я Дуся», «Так пойди, Дуся, позови свою сестру Феню!» Приходила снова Дуся. И спрашивала: «Звали?» Мастер снова спрашивал: «Где твоя сестра?» «А там!» – показывала в неопределенное место девушка.

Трудно было их уличить в том, что они не работали обе полный день. Вроде как бы наивные, деревенские, а лапшу вешали нашему мастеру на уши без зазрения совести. Как они говорили о себе: «Мы пришли с низовья Ангары». Мы им говорили, что с такой дали прийти никак невозможно. Не пришли вы, а приехали. «Нет пришли»! В один голос заявляли они. И все-таки, разъяснили нам. Оказывается, деревня, где проживали Дуська с Феней, была в таком отдаленном районе, где с трех сторон тайга, а с одной стороны- Ангара. Из дому на заработки на нашу стройку, в Братск, родители их не отпускали. А они сели на лодку, а дальше через тайгу пешком, а затем по тракту, пока их лесовоз не подобрал до Братска.

Пуск цеха был еще более тяжелым периодом для нас, чем работа с носилками. Оборудование было закуплено в Чехословакии, Финляндии, а контрольно-измерительные приборы – в Японии. Вся сопроводительная документация была преимущественно на английском. Карпов английского не знал, очень нервничал. И при пуске нашего цеха были бесконечные аварии. Под давлением срывало задвижку, и мазут при стоградусной температуре вдруг начинал брызгать во все стороны, выбивало пар, и пройти по цеху не было возможности, можно обвариться. А при морозе сорок градусов в нашем же цеху на нулевой отметке мазут тут же застывал, нам приходилось его отмывать соляркой. Или вдруг начинало свистеть сульфатом во все щели, и мы из-за пыли сульфата натрия не видели в цеху друг друга. А щелока выбивало из котла, выбросы хлора попадали к нам в цех, где мы находились. Люди попадали в больницу с отравлением и ожогами. Один работник погиб от ожогов, одиннадцать человек сразу попали с отравлением хлором, а один совсем ослеп, глаза выжгло щелоками. Мы были очень дружные, оберегали друг друга, подстраховывали, как только могли, но порой случались несчастья. Иностранцы, которые сопровождали оборудование, не прилагали больших усилий, чтоб при запуске предотвратить аварии. Наш мастер, Карпов, ходил за ними, желая выяснить, как предотвратить ту или иную неполадку. Но в основном, общался с ними жестами, не зная их языка. А они ему отвечали не по существу, уводя его от наводящего вопроса. Он злился, переходил на матерщину. Они, не понимая его, кивали головой, он начинал сильней материться, переходил на крик. А они все продолжали кивать головой, не зная, о чем идет речь. Мы наблюдали это со стороны, смешно было глядеть на них. Нашим близнецам теперь чудить стало невозможно. Постепенно все относительно налаживалось. Теперь мы работали все на своих местах, эксплуатационниками. Работали в три смены. И наши близнецы уже не могли давать свои представления, каждый отвечал за свою работу. Работа опасная, все под давлением, химикаты, кругом электричество. Прошло уже года два. И однажды, в те года, когда еще можно было выиграть в лото, Дуська с Феней выиграли солидную сумму денег. Для нас это было целое состояние! Сестры заявили, что потратят эти деньги на наряды, поедут в Москву и купят одежду. Они выпросили отпуск и стали собираться. Мы их стали снаряжать всем скопом. «Мы приедем, как самые богатые невесты!» Как я уже упоминала, у нас работали люди со всех краев. Были у нас и москвичи. «Смотрите, это Москва, как бы оттуда голиком не приехали!» Мы их наряжали, старались придать надлежащий вид, все-таки в столицу едут. Платки с головы поснимали, а, вместо них, береты примостили, на шею повесили шарфики. Какая у кого была одежда поприличнее, дали одеть близнецам. Деньги аккредитивом они побоялись перевести. «Где мы их потом искать будем?» – заявили они. Переубедить их в этом нам не удалось. Тогда стали их подстраховывать, чтоб деньги прятали подальше. «Ну, куда будете деньги прятать?» – спрашивали мы их еще раз.» Вот сюда», – показывали они на грудь. «Значит так, если в бюстгальтер, то пристегните и не щупайте без конца это место, со стороны заметно будет, вор за этим сразу уследит. Ночью в вагоне уснете, вырежут бритвой, сами ведь показали, где что у вас спрятано... За резинку панталон – то же самое, если положите, то тоже не щупайте, а то – того хуже,» – смеялись мы. Мы посмеивались, а они уже со страхом задумывались о своей поездке. Но было решено, билеты куплены. Мы им все возможные предполагаемые опасности нарисовали, которые знали из нашей небогатой практики.

Сейчас, в наше время, предполагаю, не спеша, обдуманно заказали бы гостиницу. Перевели бы деньги и спокойно бы занялись покупками. А наши близнецы ведь что учудили! Взяли билеты на наши прицепные вагоны Братск-Москва, а на второй день – Москва-Братск. Мы боялись, что они не успеют, потеряются или растеряются. А они утверждали, что едут, как на базар, купят, что нужно, и на вокзал уйдут ночевать, им там останавливаться негде, да и страшно! То, что они были недоверчивые, это хорошо, но наивны до предела! Впрочем, мужики наши из цеха не однажды уезжали в отпуск, и, проехав сутки, присылали телеграмму: «Пришлите деньги на дорогу, до востребования на железнодорожный вокзал города Тайшета.» Потому что, когда доехали одни сутки до Тайшета, времени было достаточно успеть пропить в ресторане деньги, заработанные за пару лет. Мы к таким «туристам» уже привыкли. А сейчас, когда мы провожали Дуську с Фенькой, мы боялись, что и их встретим неудачными туристками. Правда, они не пьют, но зазеваться при пересадке могут. Мы все продолжали наказывать им держаться вместе, одну, мол, «пальчиком поманят», а другая растеряется. Не расставайтесь! Все время держитесь вместе. Припугнули мы их как следует, они, кажется, на ус намотали! Ждем, чтоб благополучно явились домой наши девочки. До Москвы они добрались благополучно. Поезд приходил в Москву утром. Близнецы, долго не раздумывая, отправились прямо в ГУМ. Там они купили кое-какие вещи, особенно не приглядываясь, не раздумывая, времени не так много, к вечеру нужно все успеть. Обе купили себе по красной шляпе с широкими полями. Шляпы, довольно-таки подходящие для маскарада или для роли мадам «Помпадур». Но они могли этими шляпами еще и зонтики заменить. Налюбовавшись там же в зеркало, стали хватать другие покупки. Им было некогда, до вечера они решили все закупить. А завтра утром эти два прицепа снова отправляются в Братск. Правда, на два часа позже, чем они прибыли сюда. Шляпы, как они нам впоследствии рассказывали, они надели в первую очередь, чтоб от городских не отличаться. Народу в универмаге навалом, бывала и очередь там, где дефициты. Феня с Дусей растерялись и не могли найти друг друга. Да не один же этаж в этом здании. В погоне за покупками одна из них могла уйти на другой этаж. Дуська стала шарахаться в одну, в другую сторону, а Феньки не видать! Побежала прямо по коридору, видит, Фенька бежит ей навстречу. Она и стала поносить ее на чем свет стоит. Ишь, в шляпу нарядилась, непутевая, куда тебя черти носят!? Дама в шляпе! П...а на костылях! Много еще нелесных эпитетов она выпускала на ходу, которые цензура не пропустила бы, если бы мой рассказ попал в печать. Но! Бедная Дуська, так стукнулась лбом о зеркало, что у нее искры из глаз посыпались, и она тут же перешла, на более изобретательный в том же направлении язык с еще более усиленными комплиментами, которые уже относились лично к ней. Она теперь ругала себя на чем свет стоит. Обзывала недотепой, и уродом безголовым, и многими словами поносила себя, почесывая огромную шишку на лбу, стоя впритык у зеркала! Пока не заметила, что ее окружили люди, и смеются. Но Москва не Сибирь, и как бы обидно ни было, а по-сибирски спросить нельзя: «Вам сказать? Или вы поймете? Вас послать? Или вы пойдете?!» Ну, думает Дуська, попадешься ты мне, сестричка! Но сестричка не попадалась, а деньги надо успеть потратить, они честно поделили, каждый покупает, что хочет. Дуська решила время зря не терять. Покупала и одежду, и обувь, и украшения, которые были не очень дорогие и более яркие. Наконец, ГУМ стал закрываться. Ну,- подумала Дуська, – идти Феньке некуда, будет дожидаться меня у входа, на это у нее ума хватит! И она не ошиблась. При выходе из магазина она заметила на углу у самого выхода очередь, и самой последней в очереди стояла Фенька в своей красной шляпе, в таком наряде ее трудно было не заметить. Еще ничего не продавали, но они предположили, что раз стоит очередь, то, очевидно, дожидаются какого-то дефицита. И Дуська примкнула к очереди, они обе терпеливо дожидались. Есть хотелось, как Фенька сказала, «кишки марш играют!» Целый день они ничего не ели. Наконец привезли «дефицит». Когда девушки увидели, что это за «дефицит», то он вызвал такое возмущение у сестер, что в адрес всему человечеству полетело такое ругательство, что наверно старый капитан дальнего плаванья, обошедший не раз вокруг света, не перематерил бы сейчас этих сестричек. Потому что «дефицит» оказался туалетной бумагой! А она им совсем, как оказалось, сейчас не нужна. Продавали ее большими упаковками. А у них в руках были огромные сумки, чемоданы, баулы и узлы. Они, вероятно, совершили ошибку, посчитав, что им этот дефицит не пригодится, а наверно нужно было бы купить рулончик бумаги в дорогу... Ну да кто будет распаковывать и продавать один рулончик, когда они запакованы пачками? А пачку в какой руке держать? Третьей руки нет, а две заняты до того, что и на плече купленный товар висит. Так что сейчас они в первую очередь пошли искать, где бы поесть. Целый день провели голодом. Они направились к вокзалу и тут же у сквера возле вокзала увидели, что продают пирожки с ливером. Они купили пирожков, лимонаду, и наконец утолили голод. «Настолько я, Дуська, проголодалась, что думала лося целиком съем!» «А пирожки оказались сытными, да и не дорогие, правда?» –подытожила Фенька. «Правда, только теперь нам нужно покемарить до утра». «Да тут же, в сквере, и соснем», – ответила. Дуська. Билеты до Братска у них были, весь багаж с собой, они его не сдали, побоялись, что украдут. И в этом они правы были. В те годы, в шестидесятых, кто не ездил, тот не знает, постоянные скандалы были в камере хранения оттого, что из багажа вещи пропадали. Одним словом, они были привязаны к своему багажу, но зато уверены, что ничего не пропадет. Сестры сложили все в кучу и решили поспать. Усталость и летняя жара сморили девчонок. Но только они задремали, как тут же обе разом вскочили. Московские пирожки дали о себе знать. Продавались такие пирожки на вокзалах проезжему люду из ливера, далеко не первой свежести. И тут они зашевелились в животе, как рыба в Ангаре во время нереста! Дуська первая побежала в кусты, а Фенька кричит ей в след: «Не долго, не долго, а то я обо...сь.» Ну, сами понимаете ее изречение в такой ситуации. От издаваемого звука, произведенного Дуськой, не только кусты, но и люди, которые находились в этом сквере, зашевелились. Не успела Дуська штаны как следует натянуть, а милиционер – тут как тут! Квитанцию штрафа ей выписал, пристыдил и отошел. А Феня уже бежит навстречу Дуське, – ей было невтерпеж! Через мгновенье, тот же музыкальный звук, повторился! Милиционер туда! «Ты, что это!? Недостаточно тебе одного штрафа, я сейчас тебе двойной выпишу! Я только наказал тебя, а ты снова сюда, второй раз здесь, и то же самое творишь!» «Нет, не второй, первый!» «Второй, вот же, квитанция твоя валяется!» Вот, когда можно было сожалеть о неприобретенной туалетной бумаге! Улик бы не было! Зря тогда в очереди простояли за бумагой, теперь ничего не оставалось сестрам, как употребить для такого «дела» штрафную квитанцию, на которую милиционер теперь указывал. Криминалист сказал бы: «Улика налицо»! Но, сказать о такой «улике», которая лежала в непригодном виде, «налицо», даже у милиционера язык не повернулся! Но деньги, штраф, милиционер требовал, и в двойном размере! Феня доказывала свое: не второй, а первый раз она нарушила. Но догадывалась, в чем дело. И тогда заявила: «А у меня денег нет!» Милиционер возмутился, он видел, что денег у нее было достаточно, когда она за штраф расплачивалась, там не на один, и не на два штрафа, и он решил ее припугнуть. «Сейчас поведу в отделение, быстро деньги найдем!» «Найду, вон вещи мои лежат, – показала она в сторону Дуси, – там и найду!» Они подошли к их вещам, где сидела Дуся. Милиционер был удивлен не только тем, что они одинаково одеты, а ярко красными фетровыми шляпами с огромными полями, которые они с головы не снимали даже в такую жару. В глазах от усталости двоится, – подумал милиционер. Жара неимоверная, ему хотелось рассмеяться. Но он на посту, и не позволил себе этого. Феня увидела удивление милиционера и скрытую улыбку, но решила держать морду планкой! Не они, а московские пирожки виноваты в этой оказии, в конце концов! «Первый раз я нарушила, – заявила Фенька, отдавая деньги, – а штраф не с нас брать нужно, а с тех, которые продают пирожки такие! Не успели пирожков поесть, как побежали в кусты, и не удержали напора в тридцать метров против ветра, не считая мелких брызг, попробуй, удержи!» После этих слов он все же не сдержался и захохотал.» Над проезжим человеком издеваются,» – продолжала Феня. Милиционер об этом знал. Он не первый раз слышал, что испорченные продукты проезжему люду скармливают, и понял сейчас, что и эти девушки по этой же причине пострадали. И он произнес: «Люди утром придут, убирать за вами будут, лучше бы на вокзал сбегали, совесть нужно иметь!» «На вокзал? Что ты, служивый!? Ни за что после московских пирожков не успели бы! Указатель от места до туалета был бы нарисован. И сыскной собаки не понадобилось бы. Сам по нюху преступника нашел бы!» Милиционер понял, что девчонки над ним еще и прикалываются, но, с другой стороны, он понимал, что такое отношение продавцов этих самых пирожков, это не меньшее издевательство над людьми. Скармливают отъезжающим пассажирам порченые продукты, и все проблемы исчезают, как только растаял в дали «хвост» удаляющегося поезда. Никто по этой причине в столице не оставался, отменив поездку. И эти девушки не задержатся, смелые девушки и с юмором, и ведь совершенно одинаковые, как отражение в зеркале.

Наконец, сестры уснули на своей куче с покупками. Вдруг Дуська почувствовала, что земля под ней тронулась и куда-то поехала, и она вместе с ней. Открыв глаза, она увидела перед собой парня, который, ухватившись за лямки сумки, тянет ее. Он тащил за ручки сумку и вместе с ней тащил, как на санках, Дуську. Куда я еду? Куда он меня тащит? «Оголец!» Дуська схватилась за лямки сумки и вскочила на ноги. И давай поливать ночного гостя сибирскими скороговорками, ругаясь, смачно выговаривая каждое слово. «Ах ты, гусь лапчатый! Вишь, Мудашвили! Бегемот, хреновый! Слонище с яйцами! Хрен с бугра! Медведь вислоухий! Заяц ушастый! Хорек! Ишь, чего удумал! Чего захотел! Ну и Москва гребаная! Дерьмом накормят, из-под головы все утащат! Пос…ть без штрафа нельзя! Хрен моржовый! Щас, как дам- скопытишься! Лучше девятый хрен без соли съесть, чем пирожков ваших московских!» Парень стоит, ничего не понимает, не успевает врубиться за ее скороговоркой. Рот разинул, отродясь от девчонок таких смачных и в таком количестве ругательств не слыхивал! Самое смачное, я конечно, пропустила. Так как боюсь, что моя писанина может когда-нибудь внукам моим на глаза попасться, и тогда мне глаза от стыда девать будет некуда. «Такая маленькая пигалица, – думает парень, – а так щедро поливает, заслушаешься! А как артистично руками размахивает!» «Ишь, как осмелел! – продолжала Дуська. -Давно тебе такие, как я, морду не чистили!» Перед ним стояла девушка, три вершка от горшка ростом! И парня такой смех разобрал, что он от смеха на траву повалился, когда услыхал, с какой полной серьезностью это было сказано. Тут проснулась Феня и спросонку на своем сибирском акценте спрашивает: «Ты, чяво, чяво ругашься?» И, поняв, в чем дело, стала его поливать с той же щедростью. Почти слово в слово, все те ругательства, которые он слышал от Дуськи. Как испорченный кадр, одна от другой не отличается. И повторяют одни и те же ругательства, слово в слово! У парня от смеха колики в боку начались, а у Феньки еще репертуар не кончился, она еще не все комплименты ему повторила, которые говорила ему ее сестра. Ну, такого репертуара, от таких артисток, парень никогда не слыхивал, не видывал! Когда теперь, уже и Фенька произнесла последние слова: «Москва, гребаная, с пирожками московскими», – он снова закатился, уже слезы лились из глаз от смеха, он не мог остановиться. Сонные, а говорливые, и одинаковые, и во всем повторяют друг друга, он катался по траве, остановить смех не мог! А Дуська, глядя на него, тоже прыснула, за ней Фенька! «Ну что вы про штраф и пирожки говорили? – спрашивал он. –ы Причем здесь это? Причем пирожки?» «Ты скажи, откуда ты такой умный взялся? Из той же столицы нашей Родины, которая нас пирожками накормила?» «Нет, я приезжий, завтра уезжаю, вы мне показались такими – юморными. Я тут ночью ходил, ходил один. На вокзале душно, и решил над вами приколоться, иначе не познакомишься.» Они усомнились, что не с сумкой ему хотелось познакомиться, но то, что он не москвич, придало к нему больше доверия. И они стали ему рассказывать во всех подробностях о случившемся с ними, в связи с покупкой московских пирожков, но рассказывали с таким юмором, что до утра продолжился смех. Быть уверенным, что это не вор, конечно, невозможно. Вроде не смахивает на вора. Но разве настоящего вора узнаешь? Он не то, что себя рекламировать не будет, а, наоборот, настолько культурно себя будет вести, что с роду не подумаешь. Вести они себя умеют! Чтоб не вызвать подозрения. Поэтому и их знакомый, для девушек остался загадкой... Наутро их новый знакомый самолично донес им вещи до вагона. Помог устроиться в вагоне. А потом, немного посидев с ними, в последнюю минуту до отхода поезда обратился к Дусе и попросил адрес. Простота и открытость сибирячек запала ему в душу. Феня с Дусей, в вагоне встретили знакомых людей из Братска. Здесь, в этих прицепных вагонах, невозможно было не встретить людей из Братска. Потому что эти два прицепных вагона шли именно туда. Дорога предстояла долгая, четверо с лишним суток. За время общения в этой долгой дороге люди объединялись тесней. Это же не секрет, что в дороге люди раскрываются полностью. Рассказывая о себе и других столь откровенно, что иной раз за год самому близкому не успеешь, да и не посмеешь, столько рассказать!

Дуська с Фенькой рассказывали о своих приключениях. Хвастались покупками, примеряли обновки. А затем, как коронный номер, в последнюю очередь, стали показывать колечки и сережки, купленные ими. Все сложили в сумочку и повесили над головой. В дороге обычно люди от скуки берут с собой и горючее. А какой же сибиряк, вырвавшись в мир, не возьмет в дорогу бутылочку. Выпили и все уснули. Девчонки тоже уснули, сутки не спали. Когда проснулись, обнаружили, что сумочки над головой нет! Сначала подумали, что над ними подшутили. Но поняв, что сумочку украли, поматерились и улеглись снова. Сон уже не шел. Фенька заметила, что сестра ее серьезно задумалась. И стала подтрунивать над ней. Но увидела, что сестра не может побороть накатившую на нее грусть-тоску, не разговаривает, все время молчит, не объясняя причины. Ей стало жалко Дуську, и она ей сказала: «Если тебе так уж жалко эти побрякушки, то мы тебе купим со временем другие» «Не жалко мне ничего, – заявила Дуся». И вдруг оказалась правда! Любовь приходит внезапно. Это, как охота, сидишь в тишине, дожидаешься... И уже теряешь надежду, выслеживая напрасно. И вдруг живность прямо в руки идет! Было жданно, а получилось негаданно! И вот, по приезде в Братск, получает наша Дуська письмо. Уж и не чаяла... И прочитала она нам конец, выдержку из этого письма во время обеденного перерыва. Слова, которые за душу брали. Я еду к тебе, мой серый утеночек. И будешь ты у меня белой лебедушкой, самой красивой, самой счастливой, такой, какой я тебя видеть возле себя хочу. Написано красиво, приедет – увидим, реально ли он так думает, общались очень мало, но чего только на свете не бывает?..

Теперь Дуся дожидается своего жениха. «Ну, а Феня?» – спросите вы. Неужели ее обошло это необыкновенное чувство, которое называется любовь? А не зря же я вам в самом начале своего рассказа описывала вятских. Был у нас такой парень вятский, Николаем звали, а мы его прозвали Николаем Угодником. Лицо у него было такое: ни дать, ни взять – с иконы списано! А может иконописец писал с нашего Николая такую икону?! Но сам Николай был хитрющий и прижимистый. Когда мы над этим его качеством подсмеивались, он возражал нам и, оправдываясь, говорил: «Нет, я не жадный, а экономный. Я зря копейки не потрачу!» Но, когда Николай за Фенькой приударил, то вдруг переменился. «Для Фени, ничего не пожалею, жениться стану только на Феньке!» «Что, влюбился?» – шутили мы. «И влюбился, и добро на ней жениться! Пять лет одевать не надо, все у нее есть!» Кто-то Феньке эти слова передал. Когда она это услышала, сильно смутилась, расплакалась и сквозь слезы пообещала: «Все сожгу! В чирках домой уйду!» Мы поняли, что это любовь! До этого мы сомневались, что и Феня любит Николая, и подтрунивали над ним. Оказывается, у них взаимно, но все-таки решили проверить чувства Николая и устроили ему, очень серьезный, по нашим понятиям, экзамен. Мы были молодые, да ушлые, но были среди нас постарше, да умные! Нужно Угодника испытать, – решили они. Чтоб его чувства не вызывали у нас сомнения, и тогда мы будем знать правду.

Мы дни рождения отмечали каждому. С каждой получки вкладывали в общую кассу по «десяточке» и отмечали день рождения. Но в этот раз нам предстояло отметить сразу двум нашим близнецам день рождения. Собирались мы всегда у именинника дома. Но если это было летом, то уходили в тайгу, в «ресторан «Пенек», ресторан большой, принимал всех, и умещались все. Мы сидели сейчас в нашем таежном «ресторане» на пеньках, и только разлили вино, как к нам прибежала, запыхавшись, женщина. «Общежитие горит! В комнате близнецов все сгорело! Была открыта форточка, и, когда открыли дверь, то получился сквозняк, и так полыхнуло, что спасти никаких вещей не удалось». Фенька сразу разревелась. Николай бросился ее обнимать, стал успокаивать. «Ладушка моя! Не плачь, все наживное. Все мы тебе купим, на все заработаем, Бог с ними, с этими тряпками. Ты, ты мне дорога, слава Богу, что ты не пострадала, милая, я же люблю тебя!» Мы стояли, разинув рот, слушая слова, которые вырвались из самой души Николая. Убедительно, даже мы поверили Николаю, что чувства искренние. Откуда у Николая столько нежности взялось, столько слов для своей любимой?

Теперь они шли вдвоем в обнимку, а мы, радуясь их любовному союзу, молчали, не раскрывая секрета в том, что театральная постановка пожара была нами заранее спланирована, чтоб испытать истинные чувства Николая. Но, подходя ближе к общежитию, деваться уже было некуда, и мы, каждый по намеку, стали сознаваться в шутке, которую, сговорившись, все вместе проделали с влюбленной парой. Николай у нас был гармонистом. На наши мероприятия он всегда приходил с гармошкой. Слов больше казалось не надо, песня вырвалась сама собой. Но наша подруга, Шура, которая была старше всех, всеми уважаемый наш лидер, все-таки не выдержала: «Да, самое дорогое – это любовь, и мы очень рады, что у нас образовалась еще одна пара. Может, мы сегодня еще раз убедились, в чем ценность... А главное, кто нас убедил? Николай Угодник, вот и пойди отгадай, что у человека внутри, пока он сам не покажет.» Николай затянул свои частушки. Мы подходили к нашим общежитиям, во всех окнах горел яркий свет, который теперь вырабатывался на нашей ТЭС, которую мы построили своими руками.

Позади нас осталась вечерняя тайга, которая слышала признание Николая: «Ладушка моя, я же тебя люблю»... Неоднократно слышала старая, мудрая тайга такие признания. Образовывались новые семьи в таежном краю. В то время мы были очень сплочены, ни зависти, ни эгоизма. Нас чужая беда тревожила, как своя! В социальном плане мы были все одинаковые, как зубья на одном гребне. И были счастливы! В чем же было наше счастье? Конечно, в молодости!

БЕЛАЯ ВОРОНА

Небо целует море. Солнце опустило лучи свои и пьет чистую воду. Лес стоит зачарованный и удивленный над новообразовавшимся морем. А в воздухе, словно повис вопрос. Когда море подошло к подножью леса? Море, в котором отражается весь мир! Только вчера его не было. И только за одну ночь вода подошла так близко. А теперь маленькие почерневшие избушки, омочив свои подошвы, стоят у самой воды. Белые дорожки дыма из труб бегут по синему небу прямо к облакам. Холодно, еще топят печи. Трубы из красного кирпича выделяются на черной дранке крыш контрастно. Рамы на окнах и ворота окрашены в яркие краски, словно ребенок нарисовал картинку, и все это сейчас отражается в воде. Скоро снесут эти избушки. Дальше эта водичка подступит еще ближе, зальет все. Но также будет стоять на этой горе у поселка задумчивая тайга. Не может полностью измениться лик природы, время утекает, как весенние потоки, которые понеслись сейчас с этой горы, помогая разлившемуся морю затопить поселок. Время поменяет судьбы многих из нас. Что может произойти с каждым, трудно предсказать. Вечный поток жизни не остановишь. Все в природе будет, как всегда. Кончится длинная сибирская зима, наступит долгожданная весна, будут рождаться дети. Остановить это течение никто не может. Бегут года вопреки нашему желанию. Так быстро бегут, словно вопреки всем законам времени.

Нине сегодня не спалось, она всю ночь своего любимого тракториста Толика дожидалась. Разные думы в голову лезли. Или трактор сломался, или сам загулял? А если что похуже случилось? Места себе Нина не находила! А когда вышла на улицу, то внутренне успокоилась, поняла, что не добраться ему было, дорога перекрыта, вода быстро подступала. Нина, красивая, длинноногая, длинная коса на солнце золотом переливается. Правильные черты лица. Пальцы на руках тонкие, необыкновенно длинные, по доброте очень доверчивая, как ребенок. Общаясь с ней, ощущаешь открытость и доверие. За ее эти качества и прозвана «Белая ворона.» Она выделялась в нашем поселке из всех нас настолько, словно пришелец на нашей земле.

Разговаривала тихо, спокойно, окала. Всем и всему верила, всех жалела, всех любила. Для нее были все, как родные. А уж Толика своего, как любила! Смеясь, незлобно поговаривали об этой паре: «Любовь до потери пульса!» Красивая пара: он – огромный, широкоплечий, раскосые татарские глаза, толстогубый, она такая хрупкая, нежная, казалось, страшно до нее дотронуться огрубевшей мозолистой рукой. Обязательно на этой мраморной коже Нины след останется. Порой, когда мы заходили в клуб, звучала музыка. Это тонкие пальцы Нины по клавишам рояля бегали. Звучала музыка, которую далеко не каждый из нас понимал. Она уводила нас от нашей действительности, словно жалуясь, или о чем-то сожалея, о давно минувшем, до боли за сердце брала. Вслушаешься, нежность и грусть, словно в другой мир улетаешь. Некоторые из нас тихонько подкрадывались послушать эту необыкновенную музыку, но Нина, когда обнаруживала нас, сразу переходила на современные песни, продолжая играть. Мы были благодарны ей, за эти сентиментальные минуты. В наш глухой, далекий поселок редко в клуб привозили киноленты. Бывало и так: привезут, а света нет! И вечерами, при свече, мы просто сидели, пели песни, а Нина нам играла. Приехала Нина из Одессы. Прежде ее родители жили в Вологде. Перед войной переехали в Ленинград, в начале войны отца забрали на фронт, а семья Нины оказалась в блокадном Ленинграде. Мать с бабушкой померли, Нина попала в детдом дистрофиком. Ослабленных детей после освобождения повезли в Одессу. Там Нина поступила в музыкальное училище, где и встретила морячка Толика, к которому и приехала в наш таежный поселок после окончания училища. Часто их видели втроем: Толик, Нина и его Котик. Котиком он называл свой трактор, ДТ – 54, на котором он работал. Он у них всегда в выходные дни и ночами под окнами стоял. В воскресенье, с утра, можно было видеть вымытый трактор, на капоте расстелено полотенце, на полотенце пироги и бутылка. Видя их в центре поселка на тракторе, молодежь собиралась вокруг них. У Толика рот никогда не закрывался, у него всегда был готов новый случай или анекдот. Если же он о своей Нине говорил, только и слышно было: «моя Ворона». Слушая его, она ему в рот заглядывала с такой любовью, что казалось, прикажи он ей, она и сердце свое бы вынула и в ладонях ему преподнесла. Любила она своего Толика необыкновенно. За всю свою дальнейшую жизнь я такого никогда не видела, настолько она была к нему привязана. Но одно было печально, Толик к бутылке прикладывался все больше и больше. Нина его остановить не могла. И она выбрала очень рискованный метод, спасая его от лишнего употребления алкоголя. Она забирала у него из рук стакан и выпивала содержимое сама, чтоб ему меньше доставалось. Толик сначала подшучивал, затем не стал обращать внимания, как само с собой разумеющееся у дружных супругов. Все вместе – и пьем вместе! Когда Нине говорили, что она может оказаться на краю гибели, она отвечала: «А что делать? Детей у меня нет... А Толик, когда напьется, спрашивал: «Ворона, когда ты мне родишь?» Бабы ей посоветовали: «Сходи к бабе Дуне, она многих вылечила от бесплодия. Давно детишки у этих баб, которые у бабы Дуни лечились, по дворам бегают!» Наконец, Нина послушалась совета и отправилась к бабе Дуне. Баба Дуня лечила народным методом. В бане бабу распарит, в пол литровую банку обрезанную картошку положит, эту банку водкой разогреет и на пуп разомлевшей бабе поставит. И держит эту банку на животе, пока полживота у ее «пациентки» туда не затянет. А потом живот разминает, да нашептывает. И «нашептала» Нине сыночка! Радости было, когда Нина родила! Полпоселка на радостях, с похмелья, на работу не явились. Ни один трактор в лес не уехал. Приехал сам директор леспромхоза, явился начальник гаража: «План срываете!» Баба Дуня в стороне стоит и со смехом им: «Хорошо еще, что двойню Нина не принесла, а то еще больше праздник был бы!» Говорят, «развязал мешок, из него и сыпется!» И через год Нина еще и дочку родила.

Но в семье этой теперь радость, была омрачена тем, что Нина стала пить похлеще мужика. Ни дети, ни Толик для нее не были причиной опомниться, ее ничто не останавливало. При загуле она уходила на долгое время из дома, бросала детей. Толик старался, чтоб ей в руки деньги не попадали. Все на водку шло!

Не зря говорят, что женский алкоголизм лечить невозможно. Нинку в то время, когда она была в бегах, видели и на правом берегу Ангары, и в дальних леспромхозах и в мужских общежитиях. За много километров от нашего поселка уезжала. Толику присмотреть за детьми ни одна баба в поселке не отказывала, мы все и подкармливали детей, и присматривали за ними. Напротив Толика, дверь в дверь, в этом же бараке жила одинокая женщина из северных народов, смуглая, невысокого роста, слегка замкнутая, малоразговорчивая. В поселке ее «Чучмичкой» прозвали. Постоянно надолго уходила со своей собакой в лес. Возвращалась с полным коробом и корзиной даров леса. Первая ягода была у нее, тайгу знала отлично. Тем, в основном, и жила, что всегда под магазином стояла, продавая дары леса. У нее можно купить: и свежие, и консервированные грибы, черемшу, варенье и ягоду. Если кто в поселке заболеет, обычно говорили: «Сходи к Чучмичке, она тебе травки даст, попьешь – как рукой снимет.» Собака у Чучмички была спокойная и добрая, зря не залает, дети играли с ней, а она им позволяла с собой творить что угодно. Они и ездили на ней, и трепали ее, и за хвост таскали, и ни разу она ребенка не обидела. А тут, собака как сбесилась! Ночью воет, как будто человеческим голосом плачет, никому спать не дает. Соседи решили, что волки, а то и медведь в поселок ночью повадился, тайга же рядом. Не знали уж, что с этой собакой делать, хвалить или ругать, лечить или застрелить. Невыносимо стало. Нина в это время еще снова куда-то запропастилась! Долгое время не появлялась, то, бывало, день-два гуляет, порой и неделю, но все же к детям возвращается. Перемоет все, перегладит, чистоту, порядок в доме наведет, пирогами пахнет, ее пироги с каким-то особенным, вкусным запахом были. По этому запаху мы в поселке знали, что Нина дома, и Толик в это время счастливый ходил. А теперь уж, пожалуй, недели две, как Нина домой не является. Тут и стали разные догадки люди высказывать. Стали искать ее по прежним местам обитания: и на вокзале, и в мужских общежитиях. Вокруг были зоны лагерей, но в последнее время не было побегов, значит ни похитить, ни обидеть Нинку не могли. Весной беглецы и «теленка» с собой не ведут, чтоб в экстремальную минуту съесть. Летом в тайге – прожить можно! Поиски Нины продолжались. Мы знали, что, бывало, Толик, по нетрезвости, и топор схватит, и будет Нинку искать. А найдет ее, на плечи завалит, и домой потащит. Потом на радостях, опять же, бутылку выпьют, и отношения выяснять будут, через некоторое время Нинка снова пропадет. Вот так у них жизнь и продолжалась. Но дети одни почти никогда не бывали. В нашем маленьком леспромхозе жили все, как одна семья. У детей Толика бывала часто и Чучмичка, и баба Дуня, которая «сотворила» их; возможно без ее помощи они и на свет не появились бы. Дети у Нины с Толиком были погодки; тяжело жить, но время бежит, вот уже и в школу дети пошли. В этот период Нинка на долгое время удержалась от загула. И детей в школу проводила вместе, в один год. Первый класс оба отличниками кончили. А Нинка с этой радости так приложилась, что вот снова пропала надолго. А теперь и вовсе найти не могут. Тракторную бригаду, где Толик работал, на новый участок перегнали. Приехали на участок, тайгу здесь еще не валили, а ветки свежеспиленные лежат, и следа от костра нет. Решили этими ветками воспользоваться. Подошли костер разжечь, а от этой кучи веток тошнотворный запах идет. Трактористы решили отойти подальше, новых веток напилить. Подумали, что медведь, какого-нибудь зверя задрал и заначку себе заготовил, медведь тухлое любит. Но бригадир сказал: ветки- свежеспиленные, это деяние рук человеческих, нужно все-таки посмотреть, что там. И посмотрели!.. А там оказался труп Нины, по волосам сразу и узнали! Такие страсти, что описать невозможно! Только по волосам необыкновенного цвета и опознали ее. Об остальном, что там увидели, описать не могу. Толик в стороне был, с костром возился. Не решались ему об этом говорить. Да куда денешься?.. Хоронили Нину в закрытом гробу всем леспромхозом. Я своему мужу говорила, хоть бы для пьющих людей эта смерть Нины наглядным примером была. Так нет же! Сироты Нины стояли у меня в глазах вместе с моими сиротскими слезами, с отголоском моего прошлого сиротства. Но я с болью думала о том, что тогда, когда я осталась сиротой, была война, а сейчас – мирное время, и такое горе! Для осиротевших детей Толика мы старались, как для своих детей. В школе с ними проблем не было. Старшему сыну, Павлику, в то время девятый год пошел, сестренке – восьмой. Дети хорошие, самостоятельные, учились хорошо. Дома сами приберутся и отцу обед сготовят, в доме полный порядок. А Толик нет-нет, да сорвется. Является к детям на «газах», не знамо, как эти татарские глаза прищуренные дорогу домой находят? Приходит, шумит, какую-то ересь несет! Дети в это время в коридоре сидят до поздней ночи, пока отец уснет. Однажды поздним вечером Толик пришел совсем невменяемый. Младшая дочь Толика простыла, температура высокая. Павлуша слушая, как отец без причины шумит, сказал отцу: «Светка болеет, а ты всякий раз пьяный приходишь и шумишь, если так делать будешь, уйдем от тебя. Лучше в детдоме, чем с таким отцом!» «Плохой отец!? В детдом захотелось?» Толик рассвирепел, ударил Павлушу по лицу. Больная Светка расплакалась и подтвердила, уйдем, и ты один будешь! Павлик намочил полотенце, приложил к щеке и, плача, приговаривал: «Завтра в школе все увидят, какой у нас отец.» Они собрали вещи, в основном, школьные принадлежности, и стояли у открытой двери, не зная, куда им сейчас идти? И тут Толик тоже разрыдался. Разрыдался, не по – мужски, навзрыд, совсем не как мужчины плачут, молча, крупными слезами. Дети, никогда не видя отца плачущим, то ли испугались проявления такой внезапной эмоции отца и заорали все в один голос! Услышав этот плач, Чучмичка подумала, что случилось что-то страшное, и выбежала в коридор. Увидев эту картину, она затащила к себе детей, прибрала в угол свой короб, ведра и уложила детей. Затем взяла топор в руки и пошла к Толику. Он стоял на пороге в нерешительности. Подойдя вплотную к нему и глядя ему прямо в глаза, она заявила: «Дети будут у меня, а ты больше их пальцем не тронешь! Видишь топор в моих руках? Он за тобой плачет, как шею твою найдет, так утихомирится! Если не дашь им покоя, не перестанешь пить, я их в тайгу уведу и буду с ними жить там. Ты их школы лишить хочешь?! Им учиться надо.» Сказала тихо, спокойно, внятно, но с таким нажимом, что ее словам трудно было не поверить. Толик молчал, как под гипнозом, куда хмель девался? Перед ним стояла маленькая пигалица. Откуда у этой женщины такая внутренняя сила? – внезапно подумалось ему. И сколько в ней доброты и смелости? Разве исконные предки- таежники ей передали эту духовную силу, которой она обладает? Он как будто только сейчас хорошо ее разглядел. Мы, бабы, обычно, чтоб разрешить какую-то ссору, долго высказывались, доказывали. А она, сказав три фразы, словно Толика околдовала. Он не сказал ни слова, в свое оправдание.

Дети остались жить у Чучмички. Порой Светку можно было встретить в нашем клубе. Она часами сидела за инструментом, и так же, как когда-то Нина, перебирала пальчиками клавиши, подбирая на слух мелодию знакомых песен. Удивленный ее способностями директор клуба разрешал подолгу просиживать ей в клубе за инструментом. Вскоре она научилась играть, самоучкой. Павлуша в школе был первым учеником. И учитель математики уделял ему особое внимание. На Областной Олимпиаде он занял первое место по математике.

Окончив школу, он поступил в Иркутский институт. Павлушин учитель был недоволен: «В Москву ему нужно, в университет!» Но Чучмичка возражала. Рано еще так далеко от дома уезжать. Вот если бы в тайгу, рядом, так это, как дома! Люди улыбались, слушая ее, но никто ей не возражал. Знали, что для нее тайга – дом родной. «Да и с финансами не потянем», – объясняла она, – за двоих.» Нам давно было понятно, что она с Толиком одно хозяйство теперь ведет. А Светка следом за братом тоже в Иркутское музыкальное училище поступила. Толик после того, как Чучмичка топором к нему явилась, словно заговоренный, совсем как будто переродился, стало в бараке спокойно и тихо, без пьяных загулов.

Когда Павлик и Светка на каникулы приезжали, слышно было, как люди говорили: «Дети Чучмичкины снова на каникулы приехали!..» Чучмичкины, а не Толика!

Родительский день, в основном у нас отмечали 9 мая. И к Нине на могилку пришли Толик и Чучмичка. Кто-то из поселка уже очевидно у Нины на могилке побывал. На могиле стоял стакан водки, накрыт хлебом, как обычно поминают. Толик, увидев это, побледнел, схватил стакан и забросил его в кусты. «Это ее погубило!» – в сердцах произнес он. Видя его состояние, Чучмичка смягчившись, пожалела Толика, она погладила его по руке и сказала: «Что должно было случиться, то случилось! Теперь нечего причину искать, много воды утекло. Дети выросли, глядишь, скоро будем внуков нянчить!»

Мне нечего больше добавить. Бывают такие люди, «маленького роста», с такой большой добротой и духовной силищей, что «это», не уместится и в большом теле!

МОХОВЫ

Ну до чего же трогательно красива осенняя тайга. Покрасневшие листья осин падают с деревьев на землю при малейшем дуновении ветерка. Кружат в осеннем вальсе, прощаясь с коротким сибирским летом. По тайге разбросаны увядающие букеты осени. Затопили печи, скоро будет первый снег. Над домами разрисовывались легкие змейки дыма меловой окраской. Вот уже на синем куполе неба появились звезды. Мигом подкрался тихий осенний вечер. Словно выталкивая короткий день, чтоб занять его место, не зная о том, что эта ночь изменит все, принесет первый пушистый снег, чтоб установить постоянство в природе Сибири на долгие месяцы.

В черной снаружи от времени избе, словно закопченной, внутри довольно уютно. Баба Надя сидит за станком ткет половики. Дед Александр, потомок волжских бурлаков, сидит, опершись на клюку подбородком, возвратившись мысленно к своим старым воспоминаниям. Эта пара бездетна. На стене висит фотография их трехлетнего сынишки, которого они давно схоронили. Белокурый мальчик в матроске очень похож на отца. Видно по фотографии, что таким же крепышом вырос бы, как сам Мохов. Мохов, прямой, высокий, широкоплечий, для своего возраста достаточно сильный. Он также добрый и справедливый. Он обладает какой-то магической силой притягивать к себе людей. Все ему друзья, родня, близкие, товарищи. Только попадает к нам новый человек в поселок, как его уже встретишь в доме Моховых или с Моховым куда-то направляется. Значит, нашел у Мохова не совет так поддержку. В его характере настолько ощущается прямота и честность, что в честном народе о «таких» говорят: «С ним, не задумываясь, пошел бы в разведку.»

Тетя Надя знает и умеет много: и детей лечит, и всем травы лечебные раздает от многих болезней, и по хозяйству советы дает. Еще заметна ее былая красота, благородные черты лица, волосы густые, длинная коса, которую теперь уже не отличишь по цвету от белого снега. Когда попадаешь к ним в дом, его долго покидать не хочется. Блестящий самовар, всегда теплая печь и всегда свежие пироги. Благожелательность и гостеприимство, которые ты не с охотой покидаешь и не сразу забудешь. А главное, их рассказы. Удивительную жизнь они прожили вместе шестьдесят с лишним лет. О своем дедушке Мохов вспоминает с большим уважением и часто рассказывает о нем. Перешли к нему и песни бурлацкие дедовы, которые переходили у них от дедов к дедам. Их уже много лет никто не поет. Вспоминает Мохов деда с большой, почти детской любовью, хотя он сам давно уже старше своего деда, о котором рассказывает. Думается, столько человек прожил, а так нежно, и с такой любовью сохранил все в своей памяти. Словно он расстался с дедом вчера, а не более полусотни лет тому. Видимо, очень дороги для него все эти воспоминания о прошлом. И ему хочется о них кому-то рассказать. Глаза, окруженные глубокими, добрыми морщинками, выглядывают из-под, кустистых бровей приветливо. Мы частенько заходили к Моховым, а уж баньку истопит дед Александр, тут обязательно нас с детишками завет. Даже не представляю, какая обида была бы, если бы мы не пришли к ним. Ведь после бани, как всегда, очередное чаепитие с пирогами, и затянется беседа до тех пор, пока и дети наши у них уснут. Баба Надя тогда их будить не позволяла, оставляла их на печи до утра. Сегодня вечерком к Моховым зашел наш сосед, сын учителя, всегда разговорчивый, общительный, а сегодня, чем-то, озабоченный, и видно, что не знал, как начать разговор о том, что его беспокоило. Баба Надя, посмотрев на его выражение лица, поддела его: «Что, Сережа, зацепила? Не можешь у Нинки любовь завоевать?» Она спросила и рассмеялась: «Не с той стороны подошел наверно!» Серега ничего не ответил, потянулся за сигаретами, но передумал, положил их в карман. Посмотрел на хлопочущую бабу Надю и вдруг спросил: «Дед, где ты свою бабу Надю нашел, как познакомились, расскажи?» Дед Александр уселся поудобнее, повернул к нам стул, убеждаясь, что мы его слушаем и стал нам рассказывать…

Когда на Поволжье начался голод, дед Александр был еще молодым парнем. От голодомора почти вся родня померла. Александр с матерью еще долго держались, но, наконец, дошли, как говорится, до последней крошки. И тогда мать Александра настояла, чтоб он уходил на Урал или в Сибирь, где, возможно, он выживет. Она дала ему хлебную лепешку из отрубей, положила ему чистую рубаху в котомку. «Ты, Александр, должен выжить!» Она перекрестила его с наказом о том, что, если он увидит, что его путь кончается, не забыть, что надо вымыться, переодеть чистую рубаху льняную, белую, чтоб все было по-христиански. «С дороги праведной не сворачивай, не шаромыжничай, не воруй! Добывай кусок хлеба только трудом своим!» Перекрестив его на прощанье, мать ни одной слезы не пролила. «Проводила до околицы, – рассказывал дед Александр, – а сама ушла умирать. Я это понимал, у нее сил не хватило идти дальше. Я же еще обладал силой молодости. Нас у матери было шестеро, но уже никого не осталось. Все преставились, начиная с деда и кончая самой младшей сестренкой.

Когда Александр попал со многими, такими как он, в товарный вагон, то сразу же уснул на соломе, брошенной кем-то на пол. Проснувшись, он обнаружил, что его узелочек с рубахой и лепешкой исчезли. Ничего не оставалось, как сойти с поезда в поисках пищи. Но, проехав уже порядочное расстояние, он увидел, что на полях не так давно хлеб убран, и подумал, что можно собрать зерна пшеницы, осыпанные с колосков. После того, что он набрал пару горстей. Он решил зайти в ближайшую деревню, чтоб подрядиться на работу. Но обращаясь к людям, он понял, что к «чужакам» здесь относились с недоверием. Очевидно, он не первый явился сюда, и, возможно, посетившие эти места раньше, показали себя не совсем положительно. Однако ему, от жалости людской, миска похлебки иногда доставалась. Обращаясь к людям в поисках работы и рассказывая о том, что он пришел с Волги, ему и кусок хлеба некоторые подавали. А работы так и не находилось. Он обходил все близлежащие деревни. Нашел себе ночевку под навесом, у самых полей, очевидно, в покос или жатву здесь люди от дождя прятались, он рад был этому укрытию, решил, пока холодов нет, и это сгодится.

Однажды сквозь сон он почувствовал, что кто-то пристально смотрит на него. Открыв глаза, он увидел девушку с лозой в руке, которая стояла возле него. Это и была будущая баба Надя. За разговором они выяснили, кто есть кто. И Надя рассказала ему, что живет с бабушкой, родителей у нее нет. Но бабушка больше у своей невестки находится, нянчит детей у ее дяди, брата Надиной матери, которая умерла, когда Наде было только два года. Дядька ее работает железнодорожником. Уезжает он из дома на долгое время, а его жена работает учителем в сельской школе, только два учителя на всю деревню. И она вечно занята. Все дети дяди, а их пятеро, от года до семи (самые маленькие – близнецы), находятся под присмотром бабушки. Надя почти бабушку не видит. Со всем хозяйством у них в дому Надя сама управляется: и корова, и кое-какая живность имеется, все под ее рукой. Навестит бабушка Надю, посмотрит, что все в порядке, и опять к дяде уходит. Каждое утро Надя на пастбище корову выгоняет, мимо Александра спящего проходит. А сегодня подумала, что уже скоро холода наступят. Спать он здесь не сможет. Она видела, что ему и укрыться нечем, и жалость в девичье сердце закралась, она решила ему помочь. Сегодня осмелела, подошла совсем близко. «Ты бы, мог спать у нас на сеновале, в сено зароешься, глядишь – теплее будет». Надя его подпаивала молоком, и щец миску порой нальет. Александр уходил рано утром в поисках работы, возвращался поздно вечером. Видел, с каким недоверием относятся здесь к чужаку, и работы постоянной он так и не находил. Он решил было ехать, как ему мать говорила: «На Урале не пристроишься, в Сибирь поезжай, только выжить нужно!» Но он сам не заметил, как за короткое время душой прикипел к этой белокурой девчонке. Однажды поздним вечером Александр завел разговор о том, что надо в Сибирь податься. Надя расплакалась, уговаривая его повременить, авось найдется работа. Сибири она страшилась. В это время во двор зашел дядя Нади и услышал их разговор. Он не стал выяснять, откуда появился парень на их сеновале, а схватился за вилы. Как его тогда Бог спас? Он до сих пор не понимает, – с усмешкой рассказывал дед Александр, и как вилы, повисшие над ним, не успели изуродовать его? Он успел убежать. И пошел к железнодорожному полустанку, направляясь в свой намеченный путь. Его догнала Надя. Она подала ему в узелке бутылку молока и краюху хлеба. Заглянула ему в глаза и произнесла: «Возвращайся, мы тебя ждать будем, вдвоем встретим!» Александр все понял! Он прижал ее к себе и не мог выпустить из объятий. Так в обнимку они и дошли до железной дороги. И влезли в вагон вместе, словно срослись, не могли оторваться друг от друга. По приезде на станцию небольшого Сибирского городка, даже не зная его названия, они решили попытать счастья и сошли с поезда. И им повезло, они к вечеру того же дня нашли работу. Оказалось, что на элеваторе нужны грузчики, а на маслобойке нужен человек. Словно удача их здесь поджидала! Немолодой человек, к которому они обратились на элеваторе, глянув на коренастого Александра, сказал: «Хоть сейчас к работе приступай!» Они к вечеру и жилье нашли. Александр, под стать своему деду, был жилистый, управлялся за троих, втянувшись в работу. Кроме того, у него были хорошие руки и светлая голова. Он пригодился везде, часто помогал ремонтировать вышедшие из строя механизмы на маслобойке, которая находилась рядом с элеватором. А Наденьку часто брали хозяева в дом – детей нянчить или по хозяйству помочь. Жить можно было! Вскоре Надя отяжелела, ей стало трудней работать. Но они были счастливы в ожидании малыша. На хлеб вполне хватало. Они даже стали откладывать про запас понемногу. Сначала после перенесенного голода Александру было трудно втянуться в работу. А теперь можно было полюбоваться на него, как он играючи перекидывал кули с зерном. Вскоре в семье Моховых родился сын. Назвали его Павел, в честь деда Александра. Надя быстро оправилась после родов. Управлялась с работой, к счастью, хозяйка у которой они снимали комнату, с удовольствием нянчила ребенка. Он был очень милым, забавным мальчиком, белокурый, голубоглазый, сообразительный. Родители не могли нарадоваться на свое чадо. Надя после родов расцвела, в их городке не было краше особи женского пола, чем Надя. Она сделалась настолько привлекательна, что ее постоянно провожали молодые парни завистливым взглядом: огромные серые глаза, коса ниже пояса, ростом под стать Александру, походка царевны, и к тому же скромна, когда опускала свои густые ресницы от смущения, это ее еще больше украшало! Для отдыха у них было очень мало времени. Но когда в праздник они выходили со своим сыночком в городской сад, от них веяло счастьем. Однажды осенью ребенок тяжело заболел. Привозили врача домой, но ни лекарство, ни уход его няни бабы Агафьи, ни любовь матери, не могли его на ноги поставить, высокая температура долго не спадала. Мальчик умер, прожив только три года. Незнакомое, но страшное слово, дифтерит, оказалось роковым! Когда они потеряли ребенка, Надя словно погасла, у Александра все из рук валилось. И они решили уехать с этих мест, где им все напоминало о сыне. Им и баба Агафья так посоветовала: езжайте, а то изведетесь, не к добру это, днями у могилки просиживать. Надо думать о будущей жизни, а то сами издохнете! Она и сама пожилая, бездетная, очень тосковала за Павликом, но ведь не вернешь его с того света! «От этой маяты ничего хорошего в жизни не получится», – говорила Агафья. «Время лечит. Уезжайте, вы еще молодые, еще родите, горе притупится быстрей на новом месте». Они здесь уже лет пять прожили. И места красивые, и теперь уже привычные, и в лесу тропинки были знакомые. Но они решили уехать из этих мест подальше. В надежде побороть тоску о постигшем их неизгладимом горе.

Прослышав о том, что на Дальнем востоке можно заработать, они направились туда. Больше недели ехали поездом. Новые лица, разговоры, пробегающие перед глазами новые места за окнами немного отвлекли их. Наконец, приехали в большой портовый город, им удалось устроиться на плавающий рыбный завод. Устроиться большой проблемы не составляло. Людей не хватало. Условия труда и бытовые условия не легкие. Уж не помню сейчас, как рассказывал дед Александр, сколько времени они на этом пароходе пробыли, и тут началась Великая Отечественная Война. Во время войны они с Дальнего Востока в Китай попали. Возвратиться опять в Россию они долго не могли. И все-таки, им как-то это удалось, казалось, к великой радости! Они предполагали уехать снова на Урал. Но, по возвращении на Родину их отправили в Советские лагеря. Александр и Надя попали в разные лагеря и долго друг о друге ничего не знали. Доказать в то время невиновность практически невозможно было. Возвращающихся на Родину сажали всех поголовно. Находили статьи: шпионаж, дезертирство, измена Родине – и люди, большинство невиновных, находились по многу лет на зоне.

После смерти Сталина дела были пересмотрены, и многим было разрешено Вольное поселение. Нашли друг друга Надя с Александром в Воркуте. Здесь они прожили пять лет вместе, которые им было по указу разрешено на поселение. Потом уехали на Урал, где у Нади была племянница, дочь ее старшей сестры. Она была ненамного младше Нади. И она их уговорила снова уехать на Дальний Восток. Уехали втроем: Татьяна и Надя с Александром. Таня вскоре вышла замуж за капитана дальнего плаванья, а Александр устроился работать шофером. Наденька выучилась на медсестру. Устроились хорошо. Купили домик, но за ними снова потянулось невезение. Александр совершил аварию с тяжелым исходом, пострадавший пешеход получил травму. Александру дали срок – три года, но он находился в лагере недалеко от тех мест, где работала Надя в районной больнице. Надя не оставляла его без внимания, часто к нему ездила, тосковала в разлуке. И вырывалась к нему при всяком удобном случае. Долгие разлуки молодых и тяжелые условия на рыбозаводе и на зоне дали о себе знать, баба Надя неоднократно болела простудными заболеваниями. Дети у них больше не рождались. Дед Мохов за аварию только один год отсидел, отпустили с направлением на работу в Братск. Так в то время были построены многие Великие стройки коммунизма: водоканалы, мосты, магистрали и города, электростанции, заводы, комбинаты. Посылали работать и на урановые шахты. А Моховы оказались в Братском районе. Дед Александр работал в лесу. Срубил себе избу на краю поселка, разделал огород. Было сразу заметно, что из всех новоприбывших в наш Братский леспромхоз он выделяется: солидный, серьезный, справедливый, рассудительный. И как-то так повелось, что в этот дом люди потянулись к Моховым и за советом, и за помощью. Одним словом, кем бы ты ни был, если ты «Человек» с большой буквы, то и рука не поднимется обозначить его с маленькой. А Мохов был как раз именно таким, и ростом, и внешностью, и характером, и разумом. А главное – совестью! И его принимали таким, каким он был, по достоинству. В этом доме двух стариков все находили тепло, совет и помощь, и все со своими неразрешимыми вопросами шли к Моховым. У деда Александра была странная привычка разговаривать. Он сам много не говорил, а давал собеседнику самому рассуждать вслух, во время того, что человек высказывался, не отвечал на вопросы. Давая собеседнику в своих размышлениях самому подходить к логическому ответу. Он слушал и поддакивал, опершись на клюку. «Да, да. Вот это да. Во, во, вот так энто и есть!» И когда собеседник подытоживал все в своих рассуждениях, Мохов вступал в свои права собеседника. «Ты думаешь так, а должно быть вовсе иначе, и сделать нужно вот так!» Он начинал «конструировать», думая, как исправить ошибку зашедшего в тупик, который пришел к нему за помощью. Затем, водрузив на голову свою лохматую шапку огромных размеров, брал свою клюку, и шел с человеком, который обратился к нему. Шел в любое место, куда только нужно было. К коменданту, в школу, в больницу, или порой к рассорившимся любимым домой. Все дороги кончались у него с психологической и философской завершенностью и полной победой. Он мог говорить часами, убеждая или уговаривая начальство, учителей или заупрямившихся супругов, добиваясь положительного исхода.

Моховы жили рядом с нами. Нас разделял забор, через который они часто детей моих перетаскивали, чтоб не обходить вокруг, к нашей калитке. Подойдет баба Надя к нашему забору и кричит моей дочери: «Наталочка, горох поспел!» Дочери моей было тогда пять лет. Уведет ее баба Надя к себе, в подол гороху насыплет, пучок моркови сверху положит. «Неси братику!» Сыну моему, было только два с половиной года. А дед Мохов перехватит малого, возле себя посадит и поделки из дерева мастерит. И до самой ночи их домой не затащишь.

Однажды зимой такой случай произошел. Мороз уже во всю землю сковал. За водой мы с коромыслом на колонку ходили. Колонка находилась возле самого общежития лесорубов. Подняться к самой колонке было трудно, образовывалась горка изо льда. На горку поднимаешься и скользишь вниз, невозможно с горки и с ведрами спуститься. Иной раз, чтоб набрать воды, заходили в общежитие за топором. Зарубки делали во льду, типа лесенки, чтоб добраться до колонки. Бывало, зайду за топором, а кто-нибудь из молодых ребят выскочит и сделает зарубки. Или того лучше, домой ведра унесет. Добрые ребята, хорошо нашу семью знали, знали, что детки малые, а помочь мне некому. Мужа моего все знали, единственный часовой мастер в поселке, тяжелый инвалид. Понимали, что нелегко мне с малыми. К колонке хоть не далеко, но скользко, да и мороз трескучий. Детям и постирать надо, и искупать их нужно. От колонки до нашего дома мостик был, на нем всегда наледь была. Того и гляди с него при большом ветре соскользнешь и вниз полетишь. Бывало, кто и по пути подхватит мои ведра и до дому донесет. Чаще всего это делал Сашка. Он у них работал механиком. Приехал к нам по распределению после окончания учебы из центральной области России. Не помню, из какого города. Он был хорошим механиком. Участков было много, и его часто посылали в другие леспромхозы, по участкам, так как он считался хорошим специалистом. Если сами не справлялись, звонили, прося прислать Сашу, так как он знал механику лучше всех. Частенько в пургу, пока добежишь до колонки, закоченеешь и забежишь в общежитие к Анне, где найдешь горячий чай отогреть душу. Отогреешься и бегом с коромыслом домой. В конце концов, я приноровилась – к санкам сорокалитровую флягу привязала. И таким образом не два, а четыре ведра сразу привозила. Когда мороз спадал, бочонок воды на запас заготавливала. Воду держать на улице нельзя, сразу коркой покроется, а в доме у нас и так тесно, а с детьми малыми расход воды большой.

Сегодня с утра мороз с ветерком. Я забежала к тете Ане – коменданту чайком погреться. Утром блинов настряпала и ей принесла. Чаевничаем, разговорились; блины, брусничное варенье, неохота на мороз выходить. Муж дома сети рыбачьи вяжет, дети еще спят. Но засиделась я и направилась к выходу. Вдруг на пороге появилась красавица. В сапожках, в вязаной шапочке -таежница. Мороз, от холода околеть можно, а она в сапожках, в шапочке на макушке, которая совершенно не внушает доверия в такой мороз. Мы в такой мороз платки завязываем на лоб до самых глаз. На ногах, если не валенки, то торбаза или унты обуваем.

Пришлось ей и нос, и лицо, и ноги оттирать. Повозились с ней, чаем отпоили. Чемодан и сумку в угол поставили. Оказывается, девушка эта к Сашке приехала. Надумала сюрприз ему преподнести, без телеграммы, без предупреждения прилетела. В леспромхоз наш на лесовозах добралась из аэропорта. В кабине лесовоза тепло, но не настолько. Порой в щели ветер задувает, а сегодня как раз ветер был. Хорошо еще, что летная погода. Девушка, оказывается, с Сашей постоянно переписывалась. Саша звал ее приехать к нему. Но она работала учителем и смогла приехать только сейчас, в каникулы. Сейчас она решилась, потому что ей повезло, после каникул ее подруга выходит из декрета. И времени у нее с запасом, она не знала, останется она здесь с Сашей или уедет. Это должно было решиться сейчас, с ее приездом. Приехала неожиданно, чтоб убедиться и взвесить все обстоятельства, должна ли она здесь остаться навсегда? А Саша был в командировке, в соседнем леспромхозе. Отогрели мы эту девушку и на Сашину кровать спать уложили. Невольно задержалась я еще на чашку чая. Сидим и рассуждаем, дверь к ней приоткрытой оставили, тут печь топится, чтоб теплей было. Тетя Аня и говорит: «Из всего общежития Сашка самый добрый. И не забулдыга, и вечно с книгой в руках, и порядок у себя в комнате поддерживает. Только замучил он меня,» – рассказывает тетя Аня, – своей Розкой. «Привел он ее не так давно, по весне. И так ее любит, в глаза заглядывает. Нет бы, она ему, как по природе положено, а он ей в глаза смотрит! Какой кусок мяса или котлетку он сам не съест, а скорее ей выложит. А теперь у нее малыш, так того пуще. Не отходит от них, возится и возится, и ласкает. А в командировку уезжает, так в первую очередь наказывает: «Тетя Аня, мое семейство не забудь, не обижай, и денег оставит, чтоб подкормить их.» «Не знаю, не будет ли теперь недоразумения с этой девушкой. Как она это воспримет? Но думаю, что Сашка с этой сукой никогда не расстанется.» Только проговорила, – и тут Сашка приехал, быстро справился с проблемами на работе. Мы ему и говорим: «Сашка, гостья у тебя, Любашка твоя приехала!» «Где!?» И кинулся в дверь, куда показала тетя Аня. Саша рванулся с места, а Люба с чемоданом уже на пороге его встречает. Он к ней! Она от него! И в дверь, на улицу, он у нее чемодан выхватил, она без чемодана, сумочку схватила и вперед, на дорогу! Только отогрелась, подумала я, и чего она снова на мороз выскочила? Слышим, кричит уже на дороге шоферу лесовоза: «На вокзал, пожалуйста, мне надо срочно? Сашка выскочил за ней, хотел попытаться выяснить, что случилось, что за срочность? А ее уже и след простыл, лесовоз был погружен и шел как раз на вокзал к вагоном. Но ведь ей же надо еще до привокзального здания добежать, куда лесовоз ее подвезти не сможет, а такой мороз! Что же вдруг случилось!? Сашка занес чемодан, а сам весь бледный, не поймет, что делать? А тетя Аня вдруг говорит: «Саня, Мохов, беги к Мохову, он быстро во всем разберется!» Пока я с санками домой добежала, смотрю, Мохов с Сашей в тулупах на розвальнях стрелой мчатся в сторону вокзала. Только и видели, как его лошадка роскошной гривой помахивает. Потом, как рассказывали, они, нашли Любу. А дед Александр спрашивает ее: «Что, дочка, случилось, что за тридевять земель к милому ехала и вдруг назад повернула?» А она со слезами на глазах говорит: «А у него здесь Роза есть, да еще с детьми!» Сашка расхохотался. «А кто тебе так быстро про Розу рассказал?»- спросил Саша. Девушка расплакалась. «Что за смех? Это честно? Меня просил приехать, а сам завел себе Розу, да еще и с детьми! И когда ты только успел? Они что близнецы у тебя?» А Сашка смотрит на нее и слова вымолвить не может, его смех душит. Но объясниться необходимо. Он подавил в себе душивший его смех и говорит: «Близнецы, а ты не знала, что щенята вместе рождаются? Как же иначе может быть, Розка-то ведь сука, а не человек!» Тут до нее дошло! Оказывается, мы сидели, разговаривали про суку Розку с ее щенятами, а Люба думала, что это женщина. Дед Александр с выдохом произнес: «Вот это дааа! Ничего за всю мою долгую жизнь смешнее не видел!» Потом вечером, когда Моховы истопили баньку, и все успели остограммиться, мы все, сидя за столом, стали вспоминать разговор, который произошел в общежитии о собачьем семействе. Я подметила Любе: «Люба, если спать ложишься, больше не подслушивай!» А муж мой добавил: «Или подглядывай заодно, тогда ясней все будет!» Тетя Надя, как всегда, солидно, с женским достоинством, произнесла: «Никогда не горячитесь, если бы мы с дедом Александром моим горячились, мы сейчас вместе бы не были». Моховы молодых в общежитие не отпустили, у себя в доме оставили. У них во дворе теперь обитала и Розка со щенятами. Раз дед Александр человеческое счастье спас, то куда же девать собачье счастливое семейство! Добрые, золотые наши старики Моховы! Как бы хотелось человеческой доброте и мудрости у них научиться. У них в этом

был редкий дар. Хотя сами большого счастья в своей жизни не вкусили. Наверно со всеми своими бедами и неурядицами жизнь их пронеслась как один день! Все это переживая одним духом. Где же за ними угонишься в понимании, как надо любить жизнь, людей и друг друга. На другой день, поутру, ворота открылись, и дед Александр с Любашкой куда то укатили на санях. Я видела, как его лошадка так же весело и резво, как вчера на вокзал мчалась за Любой, а сегодня везла снова Любу и деда Александра. Я снова ехала с санками за водой мимо ворот Моховых. Баба Надя, закрывая ворота за выехавшими санями, кивнула мне и говорит: «Школа еще закрыта, помчался ни свет ни заря! Говорю, нет еще никого в школе. А он свое: «А мы первые будем, нового учителя везу!» Неугомонный!» Я засмеялась и говорю: «Ты только сейчас узнала? Только с ним познакомилась?» И мы обе рассмеялись. Наш смех повторило морозное эхо. Я порой сейчас думаю: какое счастье было жить рядом с такими добрыми, мудрыми людьми. Если Бог чего меня лишил, то такими людьми он мне много чего в жизни восполнил!

ОНА СМОТРЕЛА НА СКАЗОЧНЫЙ, ЖИВОЙ МИР МЕРТВЫМИ ГЛАЗАМИ

Я все думала, вот соберусь с силами и исполню свое давнее желание – описать жизнь этой интересной пары нашего поселка.

И вот, наконец, собралась, хотя сделать мне это очень непросто.

Потому что для этих людей в этой жизни была и большая любовь, и большое испытание. Проходило это все рядом со мной в течение более двух десятков лет, и поэтому все это осталось в моей памяти. Впервые я увидела половинку этой пары, девушку, в нашей леспромхозовской бане. Она похожа была на ту картину, которая нарисована давно итальянским художником. «Дева, рожденная из морской пучины». Но на картине художника у девушки светлые волосы. А у Ляли волосы черные с синим отливом, длинные, пушистые и чуть ниже пояса, и глаза, которые забыть нельзя, огромные, глубокие и зеленые, как большие виноградины; сама настолько стройная, как хрупкий сосуд. Другая половина этой пары, Юра, по кличке Граф, недавно освободился. Он был давно влюблен в Лялю. В сущности, «давно» – это будет неправильно, лучше сказать, «с самого детства.» По рассказам, в Одессе проживали два друга, два морских офицера. Один из них – отец Ляли, а другой – отец Графа. В семье Юры случилось несчастье, у него умерла мать. Через некоторое время отец Юры привел в дом другую женщину. Как всегда, капитану дальнего плаванья приходилось надолго уходить в море. Мачеха Графа оказалась женщиной «свободолюбивой», ее вечно не было дома, и ни бытом, ни воспитанием Юры никто не интересовался. Он был предоставлен сам себе, находился большее время на улице. Тут он и получил от своих сверстников свою кличку – Граф. Он отличался от них хорошим воспитанием и нажитыми привычками интеллигентного обхождения. Это его сильно отличало от шпаны, среди которой он сейчас очутился. Его по этой причине и стали называть Графом. Однажды после выяснения всех данных обстоятельств в семье Юры, отец окончательно порвал отношения с мачехой и уехал в Ленинград, куда перевели его по личной просьбе. Юра был тогда уже юношей, кончил училище, выучился на механика, остался жить в квартире отца, и машину отец также оставил сыну. У Юры ближе Ляли, дочери друга его отца, никого не было. В детстве она была как сестренка, подросла – как подруга, а выросла – стала его девушкой, которую он всегда опекал и безумно ревновал. Она была с ним рядом всегда, и он представить не мог, как может быть, чтоб ее не было рядом.

Безумно любил Граф свою Лялю. Мужики говорили: «Голову потерял!». Сейчас Ляля работала в самом большом магазине при вокзале Братска. Снабжение было плохое. Но Ляля была продавцом талантливым. Она умела создавать в своем магазине такую видимость, что казалось, нигде нет такого изобилия товара, как у нее в магазине. Но и мимо ее улыбки ни один снабженец равнодушно не мог пройти. Возможно поэтому у нее, действительно, был лучший ассортимент товара. А впрочем, она такой же приветливой улыбкой одаривала и покупателя. Именно поэтому она пользовалась расположением. Она могла войти с человеком в контакт настолько, что ей ни в чем отказать нельзя было. Кроме того, изворотливость подсказывала ей, что достаточно того, чтоб достать мизер нового товара и расположить его так, чтоб это казалось избытком, это уже привлечет покупателей. Она украшала свой магазин какими-то салфеточками, цветочками, ленточками, вырезками из бумаги, шишками и веточками. Создавала видимость присутствия товара. Сама Ляля «сияла», как королева в белоснежном колпаке за своим прилавком. Поэтому, попадая в магазин, не сразу поймешь, что это такой же магазин, как тот, который находится рядом, и такой же товар, только расположен в разных направлениях. Идеальная чистота и порядок подчеркивали уют, который мог создать трудолюбивый, талантливый продавец. Как ей удавалось поддерживать чистоту притом, что здание не благоустроено, печь топилась дровами, а на улице – не асфальт, а сплошная грязь? Магазин был смешанный – и продуктовый, и промтоварный. Все было в идеальном порядке. Работала Ляля, как иллюзионист. Попросишь 200гр сыру, на весы, не глядя, положит ровно двести. Мужики говорили: «У Ляли глаз, как ватерпас». Бутылочку подаст, обязательно оботрет, и с той же улыбочкой подаст. Из одежды что-нибудь попросишь примерить, – вскинет на тебя глаза и, словно обмерила, подаст безошибочно твой размер. У ее помощницы так не получалось. Когда Ляля попала к нам в поселок и стала работать, Граф еще на зоне был, посадили за аварию. Зона, где находился Граф, была от нас 30км, по этой причине Ляля и попала к нам из Одессы, – «Декабристкой». У меня в то время уже родился второй ребенок. Идти в этот магазин, где работала Ляля, мне было далековато, но рядом с этим магазином находилась часовая мастерская моего мужа. Честно сказать, он у меня грешил тем, что частенько в бутылку заглядывал. И мне по этой причине часто приходилось контролировать его. Часы в ремонт попадали очень дорогие и редкие. После войны были в обиходе у людей миниатюрные швейцарские часы, к которым запчастей не было. Мужу приходилось вытачивать запчасти на токарном станке. Это довольно тонкая, ювелирная работа. А после «принятия на грудь» трудно делать такую тонкую работу, можно и поломать по неосторожности в таком состоянии или уронить деталь, которая порой была такой величины, что простым глазом трудно рассмотреть. Но поверьте, трудно быть «сторожем брату своему», но я старалась! Магазин и часовая мастерская моего мужа были самые бойкие места в этом привокзальном месте. Сюда забегали узнать, как доехать поездом или лесовозом в такой-то поселок, подождать мимо проходящего поезда или просто зайти отогреться. Эта часовая мастерская – «Будка» была сделана из двух рядов горбыля, между рядами засыпаны опилки. Сама будка стояла на высоких санях, а внутри – железная бочка, которая служила печкой; было довольно тепло, пока в бочке горел огонь, поддерживать огонь в морозный день нужно было постоянно. К счастью, или к моему несчастью, у Ляли в магазине всегда можно было разжиться «горючим». Стройка братской ГЭС стала набирать темп, и работы у мужа было много. Ему одному было нелегко справляться. Я устроила детей в садик и села с ним рядом на разборку часов. Но, стараясь ему помочь, я ему портила настроение своим присутствием, не давая превращать мастерскую в питейное заведение. Находясь целый день с ним вместе в мастерской, я не имела возможности достать продукты. Их нужно было «достать» и еще узнать, где? В столовой, или на базар китайцы привезли, или у проходящего поезда дальнего следования в вагоне – ресторане. Нужно было ухитриться быть снабженцем, чтоб накормить семью, успеть забрать детей из садика, натаскать воды коромыслом, наколоть дрова, натопить печь и сготовить еду. При всем том, что физически это сделать не так легко, мне еще порой было необходимо находиться в часовой мастерской, подстраховать мужа. Сидя некоторое время в часовой будке, я поняла, что часовая будка – это справочное бюро, где можно услышать и узнать любую информацию. И хотелось или не хотелось, я многое услышала про свою соседку Лялю. В то время Граф только освободился и тут же снова получил срок. По мнению многих, это был несправедливый инцидент. Парторг леспромхоза Федоров давно положил глаз на Лялю и поэтому очень искал случай спровоцировать Графа. Федорову это удалось, он умышленно отпустил какую-то циничную шутку в адрес Ляли. Граф вспылил и толкнул парторга, этого было достаточно, чтоб Графа вернули на зону. Ляля очень часто ездила к нему на зону. Но однажды, приехав с очередного свидания, Ляля как с цепи сорвалась! Впервые мы ее увидели на улице пьяной. Во рту у нее была сигарета, прежде она не курила, под руки ее вели два каких-то мужика, довольно неприятной внешности. Мы были удивлены! Ляля обычно нам казалась слишком брезгливой, чтоб идти с кем попало под руку. Она одевалась лучше всех, раза два в году ее навещала мать или отец. Привозили ей наряды заморские, о которых ни одна девушка из нашего поселка и мечтать не могла. Естественно, и вела она себя, как королева. Сегодня, когда мы в поселке увидели Лялю в таком состоянии, да еще с этими незнакомыми субъектами, мы все были крайне поражены. В то время, когда Графа отправили на зону, к Ляли как раз приезжал отец. Мы слышали разговор о том, что он уговаривал Лялю вернуться домой. Но Ляля возвращаться отказалась, потому что не хотела оставлять Юру. Вот почему нас и удивила ее сегодняшнее поведение. Но оказалось, что Лялю сильно обидел Граф все по той же причине – ревности. Она, очевидно, была в таком отчаянье, что с этого дня стала жить совсем другой жизнью. Гулять стала во всю, покатилась под уклон. В поселке пошел разговор о том, что в нашем леспромхозовском клубе ночами происходит что-то загадочное. Окна завешены, и ставни наглухо закрыты, а подъезжают к клубу машины с людьми. Кто эти люди, которые приезжают на легковых и служебных уазиках, было непонятно. Но из этих машин выходили солидные, хорошо одетые ночные гости. Кое – кто узнал этих ночных посетителей, узнали бухгалтера ГОРПО, кладовщика базы ОРСА, снабженца БРАТСКГЭССТРОЯ, были еще какие-то «Тузы», которых вообще никто не узнал. Чем занимались они ночью в нашем клубе, непонятно было. Непонятно до тех пор, пока наша банщица, тетя Маша, не увидала Лялю с подружками, которые выходили уз клуба в четыре утра. Что они могли делать в такой неурочный час в клубе? Тетя Маша, бывший партизан из Белоруссии, решила во что бы то ни стало выяснить, что происходит ночью в нашем клубе. Она нашла щель в ставне. И когда увидала ночью прибывших людей, заняла позицию. То, что она там увидела, описывать не хотелось бы, но, как говорится, «прозрачным намеком» постараюсь дать вам понять, что там происходило. Одним словом, тетя Маша прошла войну и повидала на своем веку многое. Но сейчас ей пришлось удивиться тому, что увидела! Девушки, в том числе Ляля, совсем голые, стояли на четырех конечностях на тарелках. Вокруг них стояли солидные мужчины, каждый из них, наверно, глава семейства. Паркет был в клубе натерт до зеркального блеска, очень скользкий. И как только кто-то из мужиков дотрагивался до одной из этих девушек, она отъезжала на этих тарелках в противоположный конец зала, но ее перехватывал очередной мужик и возвращал в то же направление. Тетя Маша сначала не поняла, что там происходит. А, поняв, настолько устыдилась увиденного, что бросилась бегом бежать от окна. Дело дошло до огласки. «Игра», как потом выяснилось, была организована с большими вкладами денег и с красивым названием «Звездочка». Оказывается, название такое было потому, что мужиков в этой игре должно было быть всегда пятеро. Этот разврат вскоре был прекращен, разбирали на Партийном собрании участников этой затеи. Якобы, постановили подать в суд на участников этого развратного мероприятия. Но там были замешаны наши местные чиновники, и, как говорится: «Говорили, балакали, сели и заплакали», этим все и кончилось!

Но страшнее всего то, что из зоны, принесли известие о том, что скоро освободится Граф. Мы подумали, что Ляля сбежит, уедет до его появления. Но она и не думала об этом. Когда Граф возвратился в поселок, мы с замиранием сердца ожидали, что может это кончиться трагедией. А Юра, возвратившись, снова устроился в гараж механиком и вел себя на удивление спокойно. Он проходил мимо Ляли, как будто он с ней совсем не знаком. Что у него в душе творилось, мы не знаем. Юре приходилось ходить с Лялей по одной дорожке, и он, безусловно, знал о художествах Ляли в его отсутствие. Мы удивлялись его выдержке, когда видели, что Граф создает вид безразличия. Но под маской безразличия иногда проскальзывало такое отчаянье, что не позавидуешь!

Теперь уже давно наш поселок был затоплен, разлилось Братское море. Многие из нашего леспромхоза уехали в более крупный леспромхоз, некоторые жили, как и мы, в городе. Я работала в центре города, в винном отделе магазина. Наши леспромхозовские старожилы заходили в наш магазин, когда приезжали в город. Мы общались и про всех все знали. Однажды сообщили нам, что с Лялей произошла страшная трагедия, она погибла. Граф после этого случая исчез, и никто не знал, куда он девался. И вдруг через долгое время у моего прилавка появился Граф. Я обрадовалась его появлению, много лет прошло, он очень изменился. Прежде в поселке мы жили недалеко от Ляли с Юрой. Всегда он нам помогал. Помню, что в то время, к примеру, стоило заикнуться, что дрова кончаются, так к вечеру Юра машину дров привезет. Зная мое положение, что у нас дети малые, а муж инвалид, он и напилить, и наколоть дрова не раз помогал. Я знала Графа с молодости, а теперь у меня уже были внуки. Он никогда не был злобным и к нам относился по-доброму. Вел себя достойно, работал. Жизнь его здорово побила. Первый раз, тогда в Одессе, он сел за аварию, которую фактически совершила Ляля, но он не мог допустить, чтоб Лялю засудили. Об этом знали только некоторые из близких друзей. А второй раз, его умышленно посадил Федоров, парторг леспромхоза. Все об этом знали, но никто ничего сделать не мог. Трагедия жизни Графа и Ляли началась фактически с этого. Ляля после последнего посещения его на зоне и ссоры с Графом стала частенько выпивать. Сейчас передо мной стоял намного постаревший и поседевший Граф. Я его помнила молодым человеком, достаточно привлекательной внешности, конечно, прошло немало времени, но так измениться человек мог не от большой радости. Я стала спрашивать его, где он сейчас живет, где работает? Не касаясь самого больного вопроса, ничего не вспоминая про Лялю. А он смотрел на меня молча, не отвечая. Потом вытащил из нагрудного кармана ручку и написал мне на оберточной бумаге, которая лежала у меня на прилавке: «Я немой, как и что со мной произошло, я тебе напишу, пиши свой адрес. Я живу здесь рядом, в прошлом месяце получил квартиру. Я написала ему свой адрес, вечером он нас посетил. Увидев мою библиотеку, он обрадовался и сразу написал мне, что будет заходить брать книги. Он действительно часто заходил, читал много, мы так и общались, он мне писал, отвечая на мои вопросы не издавая ни звука.

Но постепенно я узнала многое, оказывается, когда он пришел тогда с зоны, он не мог порвать с Лялей окончательно и через некоторое время вернулся к ней. Они вместе с ней уехали в дальний леспромхоз, подальше от старых знакомых, в надежде начать новую жизнь, как говорится, с чистого листа. Ляля стала работать опять в магазине, много читала, подружилась с местной портнихой. Шила себе наряды, будто бы снова обрела радость жизни. Граф старался не думать о прошлом, единственно, его не радовало, что у Ляли подруга-портниха Таня – пьющая. Родить Ляля не могла, но он уже и с этим смирился. Любил ее безумно и только одного желал, лишь бы у них в семье было все нормально. Но Ляля, когда он задерживался в гараже или на участке, проводила время у своей подруги и возвращалась от нее всегда под хмельком. Он укорял ее, стыдил, но это на нее мало действовало. Но однажды кончилось это страшной трагедией. В тот день было 45 градусов мороза. Граф работал на участке, долго не могли отремонтировать кран. Домой он приехал поздно и подумал, что Ляля снова у подруги. Он был очень уставшим и уснул, не дождавшись ее. А Ляля со своей подругой от души выпили, и Ляля засобиралась домой. Было уже поздно, подруга ей предложила остаться у нее ночевать. Ляля не согласилась, сказала, что Юра приедет и не будет знать, где она. Рано утром повариха поселковой столовой, Настя, шла на работу мимо дома Тани. И увидала Лялю, сидящую на корточках возле дома. И, как ей показалось, справляет свою нужду, но почему-то, она так неестественно смотрит на солнце, оно отражается у нее в глазах и не мешает ей. «Что, с похмелья живот прихватило?» – крикнула она Ляле. Но Ляля ей не ответила и не пошевелилась. Настя удивилась, что Ляля промолчала и даже не пошевелилась. Она подошла поближе и увидела, что Ляля сидит на корточках со спущенными панталонами и рейтузами, сама – мертвая! Так и застыла на морозе, с открытыми глазами! Казалось, она смотрит на сказочный живой мир мертвыми глазами. В это морозное утро деревья были покрыты инеем, небо синее, прозрачное, и очень яркое солнце, которое отражалось в ее мертвых глазах. И от этого вида застывшей красавицы с ее огромными зелеными глазами было неимоверно жутко и в то же время трудно было не смотреть на это жуткое зрелище. Настя не могла сдвинуться с места, но у нее хватило силы закричать. Из дома выбежала Таня, увидев мертвую Лялю, она бросилась бежать прочь, не зная куда! Ей перегородил дорогу сосед, выезжая на санях со двора. Увидев, что случилось, он кликнул мужиков. Труп положили в подъехавшие сани, в таком виде, как мороз сковал. Через некоторое время появился Граф, кто-то успел сообщить ему. Он был бледен, несмотря на крепчайший мороз, быстро снял с себя полушубок и накрыл труп Ляли. «Теперь ей уж не холодно, а Юрка простудиться может!»- произнесла какая-то баба. Ей ответили: «Отогреть хочет, «такую» ведь в гроб не положишь!» Таня криком кричала, корила себя, что отпустила Лялю поздним вечером одну. Это, вероятно, было не только поздним раскаяньем, но она боялась, что ее в этом обвинит Граф. После похорон Граф исчез. Он не вернулся больше в поселок. Говорили, что видели его в Тулуне на базаре. Он был опухший и с бородой. Когда его спросили, где он обитает, он ответил: «То там, то здесь, между небом и землей». Потом его золотые руки доброго механика «пригодились», он вскрыл сейф в сберкассе. Была похищена солидная сумма, в этом были замешаны трое. После случившейся трагедии с Лялей, понятно, что для Графа потерялся смысл жизни, он был в отчаянье. До этой трагедии он никогда на такое не пошел бы. Милиция вышла на след, когда обнаружил себя один из его подельников тем, что стал сильно сорить деньгами, рядом с ним находился Граф, которому было в эту минуту все до «фени». В милиции их пытали, потому что не могли найти третьего, и повредили Графу голосовые связки, после чего он стал немым. Он лежал в больнице в тяжелом состоянии, но как-то дал знать отцу, который приехал незамедлительно со своим адвокатом. Трудно было Юру вытащить на свободу, хотя из-за пыток он стал инвалидом. Фигурировали прежние две судимости, которые были по невезухе. Теперь уже у Графа была третья ходка, подельника он не выдал, заработал авторитет в блатном мире. Молодежь его уважала. Мы же жили в таком месте, где больше половины населения в прошлом срок тянули.

В данное время Граф меня очень выручал. Бывало, приеду с базы поздно вечером с товаром, а грузчиков нет, только стоит мне послать за Графом, как он мигом организует разгрузку товара, и я уверена, что, если он прислал людей, то будет все в порядке.

Однажды у меня произошла неприятность. Я потеряла связку ключей от своего склада. Заявить об этом я боялась, могли снять с работы. Директор магазина была очень строгая и очень на меня сердитая. Она со мной долго боролась, чтоб я подписала материально- ответственный договор солидарно с общим отделом. Девочки в общем отделе все время платили недостачу, плакали, оставаясь без зарплаты. Виноватыми в этом подозревали нашу директрису с завотделом, но доказать не могли. У нас в винном отделе остаток был на большую сумму. Если бы мы, из винного отдела, согласились подписать договор, то не долго было бы до решетки... Поэтому я никак не могла заявить сейчас про свою потерю. За халатность меня бы уволили. И я рано утром пошла за помощью к Графу. Он среагировал очень быстро, погрузил на санки большую хозяйственную сумку и сказал: «В этой сумке ты найдешь все! Сумку привези поздно вечером, когда стемнеет». И я в этой сумке, действительно, быстро нашла ключи, которые подходили к моим замкам. Поздно вечером я отправилась к Графу отвезти сумку. Когда он открыл дверь, я сразу поставила в коридоре сумку и подала ему бутылку Болгарского вина, в знак благодарности, и повернулась к двери уходить. Но он меня удерживал, взяв за руку. Мне стало неловко, и я спросила: «Что случилось?!» Он мне показывал на дверь спальни и улыбался. Я оторопела, не знала, что подумать. Он всегда относился ко мне с полным уважением. Видя мое замешательство, он открыл дверь в спальню. Я увидела, что на кровати лежит женщина. Она лежала на кровати в верхней одежде. В норковой шубе и шапке из черного соболя, разрумянилась во сне, красива, как царевна. Я пожала плечами недоуменно, мол, зачем ты мне своих баб показываешь, спросила: «Кто это?» Он кивнул, взял листок бумаги и написал: «Это Лена, жена Федорова, теперь моя жена.» Я обомлела! Мы знали, что тот же Федоров, парторг из нашего леспромхоза, настолько продвинулся по партийной линии, что стал первым секретарем горкома партии города Братска. Я испугалась за Графа и сказала ему: «Брось, Юра, волосатая лапа тебя достанет и раздавит!» Он усмехнулся и написал: «Не успеет, завтра прилетает отец, мы улетаем в Ленинград все!» Он продолжал писать, писал так быстро, что я еле успевала за ним читать. «Прошло двадцать лет, – писал он. И вдруг я встретил похожую на Лялю. Она сестра моего друга, умная, красивая, интересная, образованная, добрая и не капризная. Затем случайно узнал, что это жена Федорова! Я решил, что не отдам ее! Я тоже потерял по его вине и, таким образом, всех «их» на место ставлю! Ну, я надеюсь, ты хорошо понимаешь, кого я имею в виду?»

Я поняла, что это была не только его удача, но месть за все прожитое им. Конечно, я хорошо это понимала. Но страшно было за него, я знала, что если он не успеет вовремя уехать, то волосатая рука до него обязательно доберется. Но в этот раз Бог его спас! Дело было перед октябрьскими праздниками. Отец Графа за двадцать с лишним лет почти совсем не изменился, такой же подтянутый, аккуратный и приветливый. Он появился у моего прилавка, поздоровался со мной, купил бутылку шампанского и отошел от прилавка. Я недоуменно посмотрела на него и крикнула ему вслед: «Александр Ильич, а покупка?» Он помахал мне рукой и произнес: «Это вам, спасибо за моральную поддержку Юры. С праздником! Мы спешим на аэродром». Я успела спросить: «Сколько вас?» «Трое!» – ответил он с улыбкой. У меня от сердца отлегло! Возможно, кончились Юркины мытарства. Возможно, повернулась фортуна к Юре лицом. Только бы та, которую он сейчас встретил, не повторила ошибок Ляли!

Медвежатница

Я люблю талантливых людей и сильно завидую им. И много мне встречалось таких людей на моем жизненном пути, этот рассказ, посвящаю тоже им.

Когда давно малышка Анита, Анечка, поднимала маленькие ручки вверх и кружилась в своем сиреневом сарафанчике у праздничного стола, дед Захар с удовольствием поглаживал бороду и улыбался...Кустистые брови нависли над голубыми глазами, которые сияли счастьем. Борода, еще рыжая, ложилась на широкую грудь. Это- старый, знатный медвежатник, Захар, о котором в округе рассказывали небылицы, о необыкновенном его таланте охотника. Кто правду расскажет, а кто и приукрасит или приврет и дорого не возьмет. Но то, что он лучший медвежатник, это точно, и секрета здесь нет! Да и дед Захар всегда рад своим уменьем поделиться. Многим он свое уменье передавал, но его еще как умелого медвежатника никто не превзошел. Отец его, деда Захара, в незапамятные времена попал сюда, сбежав с каторги. В зимнюю пургу попросился в дом на заимке. Добрался туда из последних сил. Но ворота ему не открывали. За воротами находились одни бабы. И каторжанину посулили пугнуть из двустволки, если он не отойдет от ворот.

Но, на его счастье, возвратился в эту минуту хозяин. Увидев беглого, он пригляделся к нему. И почему-то ему показалось, что лицо у каторжанина доброе, глаза честные, бесхитростные и смотрят прямо в глаза. И хозяин пожалел его и пустил в избу. Так было суждено спастись отцу деда Захара. И вот с тех пор много вешних вод уже утекло... И сидит теперь Захар, дедом почтенным, и любуется внучкой Аниткой, ее легким танцем. Да, много воды утекло с тех пор, как на отца деда Захара, тогда еще молодого, дочь хозяина глаз положила. И возникла у них любовь, которая уводила их тайно в тайгу. Боялись они в этом сознаться строгим родителям, хозяевам этой заимки. Каторжанин был работящ и талантлив, спокойный и добрый, но гол, как сокол. И только тогда, когда эту любовь было скрыть невозможно, и обстоятельства были такие, что пуп у девушки к носу тянулся, пришлось отцу нашего деда Захара на колени встать перед своим хозяином. И отец девушки разрешил им обручиться. Из рода в род эти добрые, талантливые люди были трудолюбивыми и красивыми. Они словно одаривали свое потомство этим богатством. Вот и Анитка сейчас порхает, как мотылек, пальчиками ножек почти пола не касается в танце. Рыжие косички, голубенькие глазки под золотистыми бровями, словно васильки из зрелой пшеницы выглядывают. Деду Захару не дал бог сыновей. Лишь дочерью его бог наградил. Но красавица! Во всей округе такой больше не сыскать. Да и внученька, Анитка, такой же будет, вся в мать удалась или в деда?..

Рядом с семейством деда Захара жила семья Игнатьевых. У них было два сына в том же возрасте, что его внучка Анитка, ну разве что годков на два – три постарше. К Анитке все относились по-доброму. У Анитки с пяти лет отца не было. Когда дочь деда Захара за своего Григория замуж засобиралась, Захар дочь предупреждал. Хворый он, квелый какой-то, намаешься с ним. Но любовь его дочери победила! Григорий был очень интересный, много читал, много знал. В округе он был совсем не таким, как все парни. Словно не от мира сего. Ни охота, ни рыбалка его не интересовали. Работал по столярному делу, иногда такие замысловатые творил изделия, что хоть в музей выставляй. Целыми днями, бывало, сидит, что-то вытачивает. А начнет рассказывать, не переслушаешь. Иной раз нафантазирует, трудно поверить, реально ли такое бывает? Мебель в доме у них была отменная. Вся с рисунками или с резьбой по дереву. Два кресла-с орлами на спинках. А на спинках кроватей, у изголовья, голуби целуются. Спинки и ножки на стульях – витые, а на дверях шифоньера – ягоды и листья, как живые. Однажды к ним на заимку геологи попали. Подивились работе, сотворенной Григорием.

А через некоторое время из центра мужик приехал, большие деньги предлагал за эту мебель. Но отец Анитки и слушать не хотел: «Для себя делал, для дома!» Красоту создавать ему было интересно, и больше в быту его ничего не интересовало.

Если в лес, бывало, пойдет, то подбирал коряги, из них изготовлял поделки. И говорил своей маленькой дочке: «Смотри и слушай, какой мир прекрасный!» Он ей показывал лесную красоту, останавливался и говорил: «Послушай, дочка, как птицы поют. Слышишь? Кроме, как у нас, в тайге, нигде такого хора не услышишь!» «Посмотри Анита, а вот стоит калина с красной лентой в косе. Кругом хороводятся девушки- березки на лесной полосе. Кедр свысока глядит на красавиц радуется. А осина стройная скромно зарумянилась. Кто не видит красоты – не живет, Аниточка. Я хотел бы, чтоб и ты красотой дивилася». Говорит, говорит с дочкой Григорий, и сам не заметит, как стихом заговорит. В душе – поэт, на деле – художник!

А мужики бытовыми делами занимались: избу нужно поставить, лодку соорудить. Охотились, рыбачили, шишку били. Анитин отец тут же – рядом, сухостой напилит, дров заготовит, и это вся его работа по хозяйству. Когда дед Захар намекнет ему, бывало, о промысле в лесу. Григорий отвечал: «А каждому свое!» Если ему заказывали мебель, он делал красивую, добротную, на совесть. Заказывали и из его поселка, и из района. Приезжали люди и из области, состоятельные, богатые люди, начальство; платили за работу хорошо. Его знали как мастера – художника. И было престижно приобрести эти художественные произведения. Сам Григорий не был ленивым и был трудолюбивым человеком. Но делал то, что любил, то, что его вдохновляло, – и только! Любил еще книжки читать. Поселковый библиотекарь говорила, что для Григория у нее скоро и книг не хватит, столько он уже перечитал. И возможно и не хватило бы. Но у него, к сожалению, жизни не хватило… Как-то весной Григорий заболел. «Его словно сглазили или порчу навели,» – рассказывала Анитина бабушка. Сгорел в одночасье! И осталась пятилетняя дочь, Анита, без отца. Теперь дед Захар, при всем своем скрытом и замкнутом характере, повернулся к Анитке всей душой старого таежника. Понимая, что девочка лишена отца, он стал ее воспитывать как мальчишку. Словно она ему заменила его давнишнюю мечту. Прикипел к ней душой дед. В ней словно воплотилась нереализованная мечта его родить сына. Анитку он брал с собой в лес, приучал ее всему, что сам умел. И силки ставить, и капканы, и охотиться. Лишь поздней осенью уходил на медведя, а Аниту с собой не брал. Анитка, несмотря на то, что ее в основном воспитывал дед, почувствовала в себе тягу к искусству, в ней, очевидно, с генами отца, была привита любовь к прекрасному. Анита сейчас уже, в свои двенадцать лет, вышивала великолепно и рисовала такие картины, которые через школу попадали на областную выставку и занимали первые места в Иркутской области. Мать в ней души не чаяла. «Единственная, зоренька», – называла доченьку мама. А теперь, в свои четырнадцать лет, Анитка засобиралась в художественное училище. Дома у Аниты по этой причине было много споров. Мать и бабушка не соглашались, чтоб Анита так рано, в свои четырнадцать лет, покидала дом. А дед Захар настаивал отпустить. В конце концов пришли к соглашению: отпустить не после семилетки, а после окончания школы с получением аттестата зрелости. Когда она будет совершеннолетней. Дед ворчал: «Отпустить надобно, и никакой вам академии не будет – замуж уйдет». Анитка, между тем, расцвела, сама не зная об этом. Она превратилась в нежный бутон. Росла в тайге, у своего деда, на воле, ничего не боясь и все умея. Ни одному парню не уступала в ловкости и умении.

Однажды в разгар жаркого лета, которое бывает в Сибири очень редко, Анита с мальчишками купалась на Ангаре. Вода в Ангаре была всегда холодная. И, как обычно, ребята разожгли костер. Выходя из воды, все бежали к костру погреться. Анитка вышла из воды последней. Когда все мальчики уже стояли в кружке у костра. Платье у нее было мокрое, и облепило ее девичью фигурку. Обрисовало и маленькие бугорочки, и темные сосочки. Ее друзья и соседи, Петро и Андрей, стыдливо отводили глаза. Но с ними был сын их местного фельдшера, студент мединститута, который приехал в поселок на каникулы. Он вел себя раскованно, вольно по отношению к девочкам. Всегда отпускал комплименты, которые были настолько откровенны, что вгоняли девчонок в краску. Рассказывал сальные анекдоты, был циничным малым, но никогда ничего подобного не позволял себе по отношению к Анитке. Сейчас, выйдя из воды, Анитка стояла, незащищенная, в своем платье, которое облегала ее со всех сторон. И парень обратил повышенное внимание на Анитку. И его восхищения с комплиментами были настолько наглыми, что после некоторых его слов Анита чуть ли не со слезами убежала домой. Для Петра и Андрея то, что парень распустил язык, обидным показалось. Для них Анитка была рядовым товарищем. И только сейчас студент открыл им глаза на то, что этот товарищ их превратилась в красавицу. Но студент им это преподнес цинично. Довел Анитку до того, что она сбежала обиженная. И «этого» братья Игнатьевы парню простить не могли. Они отлупили его, предупредив, что если еще раз подобное повторится, чтоб пенял на себя. Сами братья характером были весьма противоположны друг другу. И не только характером, но и внешностью. Петро был крупный, большеголовый и самый сильный в их поселке, молчаливый и совсем не эмоциональный. Бывало, кто-нибудь шутку отпустит, все хохочут, а Петро чуть улыбнется и больше никакой реакции. Зато он считался самым первым силачом, никто в состязаниях Петра победить не мог – ни в скачках, ни в чем другом. А Андрей, младший брат Петра, был сентиментальным, любил стихи и музыку. Любил пофантазировать, соорудить из дерева или из глины какую-нибудь поделку. Рассказывать он любил обо всем: что видел, что читал. Рассказывал очень интересно, приукрасит и прибавит, его ребята сидели, слушали с открытыми ртами, иной раз поверить трудно, бывает ли такое, о чем Андрей поведал. Интересовался Андрей и знаменитыми художниками, собирал из журналов картины Великих художников. Когда студент отпустил комплимент Аните, назвав ее «Дева, рожденная из пучины», Андрей вспомнил, что видел такую картину в иллюстрациях. Он снова отыскал этот журнал и стал рассматривать эту картину, показал ее Петру. И твердо заявил, что Анита, «Живая» Анита, как он выразился, гораздо красивей. Петро с ним заспорил, и спор их дошел до драки. И два брата подрались не на шутку. Но каждый из них дошел до той мысли, что подрались они вовсе не потому, что настаивали каждый на своем восприятии. А вдруг подумали, что спорили из–за того, что оба относятся ревностно к этой соседке, с которой вместе выросли, хотя знают ее с самого детства. Они считали Анитку своим товарищем, просто «мальчишкой». И вдруг поняли, что это выросла на редкость красивая девушка.

И «чужак» указал им на то, что они сами не увидели. Это он увидел «эту» ослепительную красоту, которую они называли просто Аниткой. Он, словно раскрыл им тайну на то, что они не увидели, бриллиант, который находился перед их глазами. Раскрыл эту тайну, как волшебную картину, которую никто из них не догадался рассмотреть раньше. Это они, два брата, ощутили сейчас одинаково. У мечтательного Андрея это из головы вообще не выходило. Анита теперь, в этом платьице, вырисовывающем «Деву», стояла перед ним, когда он засыпал и просыпался. Не покидало его это видение и днем. Петро так же думал о ней. Но, как оказалось, что он был не таким сентиментальным, как его брат. Женский пол в основном привлекает сила, Петро был наделен большим вниманием девушек. И это его отвлекало, в какой-то мере, от нового открытия потрясающей красоты Аниты. Потому что эта мысль всегда отвлекалась с какой-нибудь новой подружкой. А Андрей с его задумчивыми глазами с поволокой и роскошным чубом не часто вызывал интерес девушек, зато интересовал он Анитку. Она не определила окончательно, кто ей больше интересен – Петро, Андрей? Они были для нее как бы одно целое, ее близкие друзья и соседи.

Дед Захар любил этих ребят, как свою внучку. Когда они подросли, дед Захар решил, что на них можно положиться. Он стал их брать с собой в лес. Со временем, и на медведя стали вместе ходить. Передавал им свое умение медвежатника. Схватывал навыки лучше Андрей, а на практике выручала сила Петра не меньше, чем сноровка Андрея. Братья друг друга дополняли. У одного было обостренное чувство, у другого сила. Захар обычно, ухмыляясь в усы, смотрел на этот ансамбль во время интересной ситуации и спокойно ставил все на свое место. Осень в Сибири, уже чувствуется в августе. Начинаются ветра на море, волна поднимается. Иной раз приходится из-за крутой волны и ветра переждать, как говорится, «у моря погоды», переждать, где-нибудь в затишке. Вот и сейчас мы с мужем на алюминиевой лодке причалили к поселку. Придется здесь ночевать. Ветер поднялся, волна крутая, небо затянуло тучами. Стало внезапно совсем темно. Нам оставалось по морю километров восемьдесят пройти до нашего залива, где наш причал. Но идти нужно было по открытому месту, проблематичному согласно «Розе ветров». Это было опасно, и мы решили переждать в поселке.

В аналогичном случае в этих отдаленных поселках людей принимали радушно. Новость узнают от гостя заезжего, а если есть с собой бутылочка, так после первой, а не первой, так третьей рюмки, обязательно все рубашки будут нараспашку, что у гостей, что у хозяев. Тут узнаешь все, обо всем и каждом. И где лучше сети поставить, и где и когда какая рыба идет, где места ягодные и где грибные места. Все без утайки расскажут, открыто. Щедро делились сейчас и с нами знанием богатства тайги эти люди, куда мы пришли незвано-негаданно из-за погоды. Я слушала их рассказы, а затем спросила: «А медведи здесь водятся?» «А про это вам Анита расскажет,» – проговорил старший за столом. А мужики в подтверждение его слов, улыбаясь, смотрели на женщину, которая поднесла горячий картофель в чугунке. «Почему же Анита? – спросила я. – Обычно мужчины медвежатники. «Обычно – да, а вот у нас в поселке, Анита – медвежатница.» «Будет вам, ботолы, – засмеялась Анита, – Всего-то пару раз медведя заваливала!» Меня еще больше этот случай заинтересовал. Почти тридцать лет в тайге прожила, про женщин медвежатниц не доводилось слышать. Я стала подобно расспрашивать Аниту о ее охоте. И вот, что я услышала.

Когда Аните исполнилось восемнадцать лет, ее отпустили в Иркутск, она поступила в Художественную Академию. Каждое лето она приезжала в свой поселок на каникулы. Места красивые, и она в своем краю видела, всегда что-нибудь оригинальное, и ее работы, по приезде в академию, оказывались одними из лучших работ. Осенью она уезжала, ее провожали два брата Игнатьевы. Затем, они, немного потосковав, дожидались зимы, и уходили на охоту. Зимой охотились с дедом Захаром, как всегда, и, конечно, ходили и на медведя. В ту зиму случилось большое несчастье. Хоть охота предвещала быть как никогда удачной. В лесу был хороший урожай и орехов, и ягод. Снег выпал рано, но сильных морозов не было. Ни разу еще не переваливало за тридцать. Небывалый случай, за последние несколько лет. Поговаривали о том, что, в связи со строительством Братской ГЭС, климат здорово изменился, стал гораздо мягче. Мужики отправились в лес на охоту. Пошел и дед Захар с Петром и Андреем. Они намаялись в дороге по тайге, снег лип к лыжам, обычно в это время года снежок был уже сухой, рассыпчатый, лыжи поскрипывали, любо-- дорого было идти по тайге, а сейчас в низине вода прибывала от затоков с Ангары, где образовывалось Братское море. И сейчас здесь снег совсем не рассыпчатый. Дойдя до старого зимовья, они решили сделать привал, обсушиться. А там дорога пойдет вверх, снег рассыпчатый, не как в низине. Добрались до зимовья только к вечеру. День в Сибири зимой, как бусинка, закатившаяся в щель. Вот она здесь была, и вот ее уже и нет! Так что заночевали они здесь в зимовье. Ранним утром встречать первую зорьку вышел Андрей. Он любил еще не нарушенную тишину и решил осмотреться, как лучше миновать низину. Чуть в отдалении следом шел Петро, а затем дед Захар. Андрей не спеша направился к спуску вниз, куда за ним вслед спускались люди – дед Захар с Петром. Он остановился, выбирая путь, где лучше спускаться на лыжах, где меньше бурелома. Сейчас, с утра, был небольшой ветер с морозцем. Андрей услышал шорох за своей спиной, скосив глаза в сторону шороха, он обомлел! В двух шагах от него стоял шатун. Всего в двух шагах! Он не успел вскинуть ружье, к его лицу протянулась когтистая лапа. Одновременно с этим раздался выстрел, медвежий рык, крик Андрея задержался в воздухе на одно мгновенье. Очевидно, болевой шок задержал этот звук, издаваемый Андреем. Выстрел, произведенный Петром, наверняка задел лапу медведя. Но если и задел, то вероятнее всего вскользь, и эта лапа успела пройтись по груди и лицу Андрея. Она сумела повредить лицо, и грудь, и глаз Андрея. К нему бежал Степан, а дед Захар стрелял вслед медведю, туда, куда удалялся зверь. Охота в эту зиму началась неожиданно трагично, с несчастья. За несколько лет охоты молодых охотников – братьев Игнатьевых такого еще не бывало. За этим медвежьим логовом, где случилось несчастье, в километрах пяти-семи производилась вырубка леса. Там сейчас работали люди. Петро с дедом оказали первую помощь Андрею, разорвали рубаху, намочили ее водкой и приложили к ране. Положили его на наспех нарубленный лапник и потащили на участок вырубки. Они торопились, им казалось, что, если Андрей будет меньше двигаться, то будет меньше потери крови, хотя они не знали, может ли он вообще идти в данную минуту. Прибыв на участок, они попросили вызвать срочно по рации санитарный вертолет. Но бригадир сказал им, что он попробует вызвать пожарный вертолет, на котором работает его друг. Он знает как лучше «зайти» на этот участок. Он быстрей прибудет, чем санитарный, и, действительно, вертолет прибыл очень быстро. Петро с Андреем полетели в Иркутск. Петро сутки просидел в больничном коридоре, ожидая результата операции, затем послеоперационного улучшения. Врач сообщил, что Андрей много крови потерял, но будет все нормально, глаз спасти ему, к сожалению, не удалось. Ему дали успокоительное, он спит, и пока его не следует тревожить. «Слава Богу, что нет заражения, – добавил он, – случилось это далеко от больницы, а везли не на санитарном вертолете.» Петро был шокирован, ему было жутко, страшно и одиноко. Ни родных, ни знакомых в Иркутске у них не было. Без сна, только периодически урывками, Петро провел две ночи на стуле в больничном коридоре. Он был измотан и сейчас подумал о том, что хорошо было бы найти сейчас Аниту. Она ведь учится в Академии, нужно найти ее общежитие, вечером она, вероятнее всего, уже дома. Встретив на улице девушку, он ее спросил, не знает ли она, где общежитие Художественной Академии? К его счастью, это оказалось совсем недалеко. Когда он подошел к зданию, на которое ему указали, он издали увидел, как с крыльца спускается девушка, и узнал в ней Аниту. У него запершило в горле от слабости оттого, что он увидел Аниту и должен ей сообщить о случившемся. А она, увидев его, поспешила ему навстречу. Заметив его усталое, грустное лицо, Анита поняла, что что-то случилось. И сразу спросила: «Что случилось? Деда, деда захворал?» Петру трудно было рассказать о случившемся, но, когда он ей рассказал обо всем, ему как бы полегчало, когда он понял, что возле него в данную минуту находится близкий человек, который, как никто, примет участие и поможет. Анита к обоим братьям всегда относилась одинаково. Ей нравился спокойный мечтательный Андрей. И нравилась сила Петра, которая в их поселке была непобедима ни для одного парня в любых состязаниях. Петро был неизменно победителем. Иногда она задумывалась, что ее выбор когда-нибудь должен остановиться на одном из них. Но знала одно, на ком бы она не остановила свой выбор, другой будет и останется добрым другом их образовавшейся семьи до конца жизни. Ведь они же братья, как же может быть иначе? Она всегда была благодарна судьбе за тот подарок, что они у нее есть в роли самых верных друзей. И она всегда была рада быть с ними рядом. Она чувствовала, что, когда они рядом, ей спокойно и она защищена. Но кому будет окончательно вручено ее неприкосновенное сердце, она решить не могла. Она не ощущала недостатка в мужском внимании. Они были для нее как друзья и братья. А дед Захар вполне заменял ей отца. Но в данной ситуации нет выбора, с кем ей сейчас быть рядом. Близкий человек попал в беду, больше всего помочь могла только она сейчас. Она стояла перед Петром, у которого был потерянный вид, небритый, уставший, губы потрескались, глаза ввалились. Она привыкла видеть его молодцеватым, чисто выбритым, всегда аккуратно одетым. Ей хотелось его пожалеть, за его страдания о случившемся с братом. Она почувствовала его состояние, но знала, что сейчас Андрей больше нуждается в ее внимании. И заторопилась туда, где находился Андрей, лежал в реанимации. Анита увидела отекшую половину лица, вторая половина была под марлевой повязкой. Он спал, врач предупредил не тревожить его. Целые сутки просидела Анита, не выходя из палаты. Глаз, оставшийся на той половине лица, которая не была поранена, был закрыт. Была такая отечность, что Анита уже стала сомневаться, есть ли тот единственный глаз, который, по заключению врачей, остался цел. Постоянно была подключена система. Анита думала в эти минуты, что если бы могла, дала бы часть своей жизни, перелить через эту трубку Андрею, до того ей было жалко его. Вот уже трое суток сидит Анита, а у Андрея во рту маковой росинки не было. У него была порвана губа, с той же стороны, где глаз отсутствовал. А другой глаз, который остался цел, хоть бы заглянуть в него, убедиться, что он остался цел. Анна плакала и молилась. Молиться ее научила однажды ее бабушка. Ей было тогда шесть лет. Она с бабушкой собирала малину. И вдруг бабушка увидела медведя на том берегу маленькой речушки, которая отделяла их от той поляны, где находился «Хозяин тайги». Бабушка охнула, села на траву, прижала Анитку и стала шепотом молиться. Медведь ушел, не обратив на них внимания, хоть эта речушка была совсем мелкая, они ее всегда вброд переходили. Бабушка тогда сказала: «В таком случае только молиться нужно, внученька, только на Бога уповать. Вот видишь, моя молитва отвела беду от нас. Давай и тебя научу». Теперь, глядя на Андрея, Анита сидела и молилась, чтоб Господь от Андрея беду отвел. Еще сутки просидела, почти не выходя из палаты, Анита. Видя, как сильно она переживает, работники больницы старались помочь ей, удивляясь тому, сколько доброты и терпения оказалось у этой девочки! Однажды врач завел ее в ординаторскую, напоил чаем и сказал, что нужно что-то решать. Или она домой поедет, или устраиваться здесь. Свою учебу Анна забросила. Ей главное сейчас было «вытащуть» Андрея. Врач решил помочь ей и предложил поработать у них в отделении на время болезни Андрея. Он добавил: ночью нужно отдыхать, а то обессилишь совсем. Скоро больной пойдет на поправку. Андрею предстояла косметическая операция. Отечность спала, только теперь его начали кормить через трубку. Наконец, у Андрея открылся уцелевший глаз. Когда Анита увидала осмысленный взгляд этого глаза, она замерла. Потом, улыбнувшись, произнесла: «Здравствуй вернувшийся с того света!» Полуоткрытый глаз заморгал. И ей показалось, что теперь толика жизни вернулась к нему. Его рану или, вернее, отсутствие части лица Анита не видела. Когда его обрабатывали, просили покинуть палату. Она видела перед собой пол-лица, марлевую повязку, но то, что она теперь видела его осмысленный взгляд, дало ей больше надежды на его выздоровление. Она решила твердо для себя, что пока она не «вытащит» Андрея, она не оставит ни его, ни работу в этом отделении. Ему стали делать пластические операции одну за одной, чтобы восстановить лицо. Глаз спасти не удалось, он вытек еще там, в лесу. Шрамов постепенно стало прибавляться, но и лицо стало появляться под шрамами. И, наконец, ему вставили искусственный глаз.

Единственная красота, что осталась от внешности этого бывшего красавца – это чуб, золотистый, волнистый, он теперь, как и прежде, покрывал голову Андрея. Эту красоту медведю каким-то чудом не удалось ухватить своими страшными когтями. Если бы не выстрел Петра, раздавшийся одновременно с криком Андрея, скальп был бы снят. Петро видел, как лапа медведя резко опустилась вниз. И он предполагал, что его пуля задела эту лапу, ему казалось, что он видел это. И тогда, по пути, где они оказывали Андрею помощь, они видели на снегу, в ту сторону, куда удалялся медведь, кровавый след. Разбираться тогда не было времени, Андрея спасать нужно было. Каждая минута была дорога для них. Они шли теперь, оглядываясь, подраненный зверь страшней всего. Они тогда на лесоповале предупредили о своем подозрении, что зверь, возможно, ранен. Что растревожило этого шатуна? Сырость подошла к самой берлоге или рубка леса подняла его на беду?

Андрей, смотрел единственным глазом на Аниту. До чего же она красива. Но Андрей сейчас видел ее душевную красоту не меньше внешней, ее доброту он чувствовал. Ее забота и внимание приносили ему не меньше пользы, чем лечение докторов. Он со страхом думал о том, что Анита отдает ему все свое свободное время. А как же теперь ее учеба, это ее мечта с самого детства -стать художником. Он был полон сожаления, что это из-за его болезни она теряет свою мечту. А мечта – это жизнь. Значит, она отдает ему свою жизнь. И он без зазрения совести пожирает ее, пользуясь своим положением. Это неправильно. Так не честно! И Андрей попытался об этом поговорить с Анитой. Она его выслушала, не перебивая, знала, что ему было еще тяжело говорить, но в конце спокойно ответила: «До тех пор, пока ты не будешь дома, полностью не выздоровеешь, я никуда от тебя не уйду! Некому с тобой здесь быть. Тетя Варя – больная, время охоты сейчас. Мужики заняты, да они и не управятся. Вот выздоровеешь, поедем домой вместе!» Андрея мучила совесть, но он уже не мог представить такой страшный для него момент, если однажды возле себя не увидит Аниту. В нем боролись два чувства. Он не хотел принимать самопожертвование дорогого друга, в образе Аниты, но там, внутри, в нем что-то протестовало. Он трезво хотел оценить «это», назвав эгоизмом или самосохранением, но понимал, что «это» что-то большее. Без чего ему уже в жизни не обойтись, жизнь не будет иметь никакого смысла. Но эти затаенные мысли, которые он прятал от самого себя, мучили его. «Я урод!» – стучало большим барабаном у него в голове. – И не имею права думать ни о чем подобном.»

Андрея выписали, Анита привезла его в дом Игнатьевых. Мать Андрея, поседевшая, осунувшаяся, с грустными глазами, обняла Андрея: «Господи, не чаяла увидеть тебя Андрюша! Слава Богу, ты дома!» Андрей заморгал живым глазом, глядя на мать. Его стеклянный глаз был мертвенно безразличен. А шрамы на левой стороне лица, очевидно, от волнения или усталости побагровели. Никто этих тонкостей не замечал, ближе всего и понятнее всего, теперь Андрей был Аните. «Спасибо тебе, дочка! – произнесла тетя Варя, обняв Аниту, – Ты выходила его». «Ну что ты, тетя Варя, это врачи, врачи там очень хорошие. Не только как врачи, но и люди очень добрые, им спасибо.» «Бог им воздаст за то, что я сына своего увидела».

Каждый вечер Анита приходила в дом к Игнатьевым. Старалась не оставлять в одиночестве Андрея. Петро, как само собой разумеющееся, думал о том, что теперь Анита останется с ним. Но он стыдился, стыдился того, что он здоров. Что осталась его привлекательная внешность. Он стыдился того, что так, как думает он сейчас, не может думать иначе. Анита была их, и только их, с самого детства. Тогда они ее не мыслили делить. И она была просто неотделима от них обоих в равной степени. Как друг, сестренка, соседка и с самого детства такой же «пацан», как они. Неизвестно, что было бы после того, как им тогда на реке студент глаза открыл?.. Но сейчас обстоятельства совсем другие, и очень непростые.

Анита много времени проводила с Андреем и научилась читать его мысли, когда с тоской устремлял он взгляд туда, где за небольшим пригорком, поросшим молодняком, начинался настоящий кондовый лес, густой, непроходимый. А за ним – медвежье логово...

«Может, встретился я бы, со своим обидчиком,» – думал Андрей, глядя в глубь тайги с тоской и сожалением. Словно вслух произносил, мне бы туда, в медвежье логово!.. И тогда, видно бы было, кто из нас бы вышел победителем. Анита со всей ясностью читала его мысли. Но Андрей был еще очень слаб. Сначала эти бесконечные операции, а затем долгое время совсем не мог есть. Ни сил, ни здоровья, ни острого зрения, чтоб можно было охотиться. Этот молчаливый диалог с самим собой хорошо понимала Анита. Однажды, когда дед Захар с Петром засобирались на охоту, Анита заявила, что и она пойдет. На медведя пойдет! Дед Захар аж ахнул, в лице переменился: «Ишь, чего удумала?! Медвежатница!... Еще этого у нас в роду не бывало! Сиди дома, за домами присмотреть надо, видишь, тетя Варя из-за болезни Андрея совсем сдала. Да и мать твоя с бабушкой одни остаются».

«А чего им? Дрова наколоты, и заготовка вся в доме.» Но дед и слушать не хотел. «Нечего зимой девке в лесу шастать! Простынешь, тогда что? Какая мать из тебя будет?»

Приструнил дед, Анитку,»и думать не моги,» а сам на зорьке в тайгу ушел. Анита, достала давно приготовленные припасы. Они давно были сложены в рюкзаке. Ружье взяла запасное, дедово, патронташ был полон. Как всегда, у деда с этим был полный порядок. И Анита отправилась вслед за ними. Она шла в отдалении от них, но шла след в след, по той же лыжне. И вдруг, спустившись в медвежье логово, почуяла нутром, что где-то здесь должен быть зверь. И запах ей казался другим, медвежьим... Она чуяла кожей, что медведь рядом. Ей это казалось невероятным для самой себя. Может, она ошиблась? А может, тот же шатун, что Андрея ранил? Но внезапно зверь показался на той тропе, куда ушли дед Захар с Петром. Ей оставалось добежать несколько метров, чтоб наверняка его уложить. Ружье было у нее заряжено. И она раздумывала только одну секунду, стрелять или зашуметь, чтоб зверь пошел на нее. Нет, лучше идти следом, и настичь внезапно. Потом у нее мелькнула мысль, а что, если он свернет, и пуля его не догонит? И тогда она рванула по лыжне. Злость подкатила к самому горлу. Это, наверно, он! Обидчик моего Андрея! Как она пронеслась эти метры за ним вслед? Не помнила! Раздался выстрел, Анита попала зверю в голову, затем, не мешкая, выстрелила еще раз, он повалился на снег, который окрасился в алый цвет возле его головы. Услышав выстрел тут же неподалеку, дед с Петром повернули назад по своему следу. Они наткнулись на Аниту, которая, стоя на коленях возле убитого медведя, вся бледная, рассматривала его лапы. Они поняли, она хочет в нем опознать обидчика Андрея. Анита подняла глаза к ним и произнесла разочаровано: «Нет, не тот, но того я все равно достану!» Они поняли, зачем она так настойчиво рвалась в тайгу. Ей хотелось отомстить зверю-обидчику, который изувечил ее Андрея. После этого случая она стала ходить в тайгу на равных с мужиками. Ходила и на медведя, и, если им удавалось завалить зверя, Анита первым делом проверяла у него лапы. В поселке ее стали называть «медвежатницей». Но, возможно, не каждый догадывался об истинной причине, почему она сделалась ярой медвежатницей.

Наступила весна, веселый праздник Масленица. Вся молодежь вышла на пригорок, с гиканьем скатывались на санках дети и взрослые. Запрягли и наряжали коней. Катались вокруг поселка, было много ряженых людей. Но настоящий праздник, с соревнованиями, фактически не начинался, хотя уже слышна была гармошка, молодежные напевы и смех. Появлялись новые ряженые, и веселье возобновлялось. Андрей и в этот праздник сидел дома. Боялся «нос» на улицу показать, хотя нос у него, на самом деле, был цел и невредим. Боль была в том, что он сам был изломан, внутри. И ему казалось, что на него настолько неприятно смотреть, что даже страшно. Он себя называл «уродом».

Когда к ним кто-то заходил в дом, кроме Аниты, он боялся выйти из комнаты, лицо свое людям показать. Он думал, что оно у него слишком изуродовано. Врачи, нужно сказать, очень постарались, и, кроме шрамов и стеклянного глаза, никаких последствий от травмы не осталось. Сейчас зашла Анита вместе с другом Петра, и Андрей уже было рванулся уйти в другую комнату, как всегда, спрятаться от людских глаз. Анита взяла его за руки и остановила. «Андрей, сегодня такой праздник, такое веселье, может, пойдем к людям? Не век же тебе в избе сидеть, ты должен переломить себя. Со мной пойдем!» Она стала рассказывать, как они с Федором, другом Петра, скатились сейчас с горки. Наткнулись на тетю Настю с Кириллом. Они ряженые, и их не узнать. Андрей слушал и думал о своем неизменном, о том, что не бывать ему больше на людях, страшно показаться им на глаза. Будут любопытные взгляды или, более того, расспросы, которые он вообще, не выносит. Нет, не бывать ему больше среди людей! Не перешагнет он себя. А Анитка думала о том, как ему победить сейчас этот страх. Петро после утреннего умывания, по пояс голый, вышел из другой комнаты, приветливо им улыбнулся. Красивый, стройный, настоящий богатырь! Взгляд, которым одарила его Анита, с завистью перехватил Андрей. Ну вот! Даже на груди у меня кусок, медведь вырвал! Всего изуродовал! Анита одним восхищенным взглядом одарила моего брата- красавца... Федор подсел к их накрытому к празднику столу. Опрокинул с Петром чарку. И, утерев усы, поблагодарил, поздравил с праздником всех и, сказав, что его ждет Оксанка, ушел. В доме наступила временная тишина, которую нарушила тетя Варя. «Анита, хорошо, что ты зашла. В подполье холодное стоит, совсем забыла на стол выставить. Да и на окошке – хрен. Анита, поставь, дочка, на стол. Петуха зарубила, хорошее холодное получилось, а поставить на стол забыла. И голова уже не та, и сил нету...Полезу- ка, я на печь, совсем расхворалась я что-то. А то одним блинам после рюмки не больно обрадуетесь. Погляди, Анитка, похозяйничай! Чего на стол не поднесла, сооруди. Ох невестку бы мне, а то ни один не женится... Трудно мне стало в избе управляться, ох-ох-ошеньки!» Оба парня пытливо посмотрели на Аниту, не произнеся ни единого слова. Андрей замер, затаив дыхание. Он думал, что сейчас его брат, который находится с другой стороны стола, услышал, как застучало его сердце. И, проглотив воздух, застрявший у него вдруг в горле, он произнес с затаенной тоской: «А правда, Анита, выходи за Петра. И любим мы тебя с детства, и родная ты нам. Не за меня же, «урода», теперь тебе выходить»?! У Аниты внутри, будто что –то оборвалось! Она побледнела, затем покраснела, схватила вдруг Андрея за руку, которая покоилась на столе. Прижала к своему лицу и произнесла: «Андрей! Я, Андрюша, только за тебя выйду!» Слова были сказаны полушепотом, словно они вылились из души внезапно, но уверенно, слова, которые высказала Анита с девичьей стыдливостью. Андрей опустил голову на руки, сложенные на столе. В избе наступила тишина. Все затаили дыхание, и вдруг, в тишине, послышалась капель. Кап, кап, кап. Из-под рук Андрея со стола, а затем на пол стекали тихие слезы... Петро прервал молчание: «Пойду к деду Захару, причина есть! Поговорить надо...» «Не ходи, Петро! – взмолился Андрей. – Я не приму самопожертвования, Анита не любит меня, я урод!» Петро остановился. Анита, подошла вплотную к Андрею, стала стучать кулаками в грудь, приговаривая в отчаянье: «Андрей, опомнись, это твоя боязнь на люди показаться! Ты внушил себе это слово. И оно втемяшилось тебе в голову! Ведь ничего страшного не произошло, а с обидчиком твоим, я, даст Бог, посчитаюсь». Она прижала голову к его груди, и заплакала. «Андрей, ты мой, не могу без тебя, никому тебя не отдам, и не успокоюсь пока не найду твоего обидчика, поверь!» Она стучала по его здоровому плечу кулаком, повторяя: «Поверь, Андрюша, поверь!» Петро стоял в нерешительности у дверей, у него невольно навернулись слезы. Трудно было поверить, что в такой маленькой, хрупкой девушке умещалось столько жизненной силы и любви. Андрей нерешительно обнял Аниту: «Я поверил тебе, родная моя». Однако против свадьбы он упорствовал. Не мог переломить себя, чтоб выйти к людям. Но и этот психологический перелом состоялся при помощи Аниты. Когда он вышел к людям, никто ни о чем не любопытствовал и не удивлялся. Была проведена работа с молодежью той же Анитой. И фактически, врачи настолько постарались, что, кроме шрамов, и, конечно, искусственного глаза, отличия от здоровой половины лица не было.

Все, как бы утряслось, успокоилось, попривыкло. На свадьбу Анита причесала кудри Андрею так, что они спадали на травмированную половину лица. Так он зачесывал теперь свой чуб всегда. Под волнистыми волосами скрывались шрамы у искусственного глаза, да и шрамы уже рассасывались. Сердечная рана у Петра только так никогда и не заживала. Он был очень рад за Андрея. Но его личная жизнь была потеряна. Он сравнивал себя с кораблем, который наскочил на риф и никуда оттуда не стронется. Полюбить Петро больше не мог! И так и остался в отчем доме возле Андрея и Аниты. У молодых один за одним родились два мальчика. С промежутком в два года. Один вихрастый, со светлыми кудряшками, похожий на цыпленка – меньшенький, все время цеплялся за материну юбку. Анита стыдила его, смеясь: «Мужик, а за материну юбку цепляешься?» Ему было только два года. А старший как две капли воды похож на мать, такие же огромные, задумчивые глаза. Порой этого карапуза подхватывал Петро, посадит себе на плечи и мчится с ним вдоль огорода, гикая.

Узнав истинную историю медвежатницы, я потянулась к Аните, почувствовав в ней цельную душу. Мне было дорого видеть в ней женщину, умеющую любить. Любить не внешность, а того, кто достоин. Мы собирались уезжать, я сняла с себя головной платок, повязала ей и произнесла: «Не знаю, свидимся ли, но помнить буду, будь счастлива». Хоть я не сомневалась, что Анита счастлива. Меня только маленький «червячок» глодал, я думала о не развившемся таланте Аниты как художника, но я, конечно, об этом молчала. Я вдруг устыдилась, что вообще много говорю. Эти Сибиряки говорили мало, а делали много. Я полюбила этих людей и сожалела, что я не одна из них. Мы уселись с мужем в лодку и отошли от берега. Анита долго стояла на берегу и помахивала платком.

Я обычно, когда видела какой-нибудь сентиментальный фильм, хотя и конец в этом фильме хороший, а я все равно плачу, плачу от умиления. Вот и сейчас, как после сентиментального фильма с хорошим концом, сижу и плачу, глядя на удаляющийся берег. Мне было жаль расставаться с этими людьми, о которых я столько узнала за эти два дня. Муж, глядя на меня, спросил: «Снова ревешь, это же не фильм, а правда, и все хорошо кончилось». Он очень хорошо меня знает, почти с детства, со школьной скамьи, но мы с ним совсем разные. Эта чужая жизнь меня так задела за живое, что из головы не выходила. Приехав домой после расставания с людьми, с которыми я словно породнилась, я ходила по дому, как по пустырю. И смирившись с тем, что я раб цивилизации, залезла в ванну и долго блаженствовала. Наконец, после этой процедуры, мой указательный палец потянулся к кнопке телевизора. Глянув на экран, я обомлела!

На меня с экрана смотрел дед Захар. Я подумала, что настолько попала под впечатление этой поездки, что у меня появилась галлюцинация. Но нет, приглядевшись, я увидела ясно деда Захара, он был нарисован на фоне молодых сосенок, позади деда были нарисованы сосенки, которые, тянулись вверх острыми ресничками к небу. А впереди деда стоял его внучок. И дед обнял его своими натруженными руками. Я, глядя на этот портрет, почувствовала глубокое сожаление о том, что мои стены меня отделили от того места, где я встретила это таежное спокойствие. Как естественно выбрана эта позиция на этой картине, – сзади сосенки, а впереди деда, маленький внук. И только я подумала об этом, как услышала голос с Голубого экрана. «Эта картина, написана молодой художницей, Анной Игнатьевой. Называется она «Медвежатники». Изобразила художница на этой картине своего родного деда и своего четырехлетнего сынишку, старого медвежатника и подрастающего будущего медвежатника из их династии. Анна в свое время прервала учебу в академии по семейным обстоятельствам. В данное время продолжает учебу и подает большие надежды как талантливый художник. Ее картина заняла первое место.» Диктор еще что-то говорил о таланте Анны. А я смотрела теперь на диктора и хотелось крикнуть: «Анна сама медвежатница!» А дед стоял на фоне молодых сосенок, что тянутся ресничками к небу, впереди его внук, не стареющая династия медвежатников, талантливых Сибиряков и, главное, чему я больше всего сейчас обрадовалась, это то, что время, потраченное на любимого человека, перерыв в учебе не отразился на развитии таланта. Я была безмерно рада за Анну-медвежатницу – талантливого художника...

МАЛАЯ РАДОСТЬ, НЕИЗЛЕЧИМАЯ БОЛЬ

Наверно мне этот рассказ больней всего писать. В этом рассказе я хочу рассказать о том, как мне приходилось выходить из многих затруднений в моей жизни. Начну с самого моего большого несчастья, когда мой сын получил травму и чуть не остался без зрения. Травму он получил в школе. Ушиб головы. До этого ушиба он травмировал глаза четыре раза подряд. Только недавно его выписали из больницы, и вот снова новая травма головы, которая оказалась очень серьезной. У нас в Братске не было лекарств, не было чем обследовать, не могли определить точного диагноза.

Предположительный диагноз был: посттравматическое воспаление мозговой оболочки, диагноз, который мог закончиться атрофией зрительного нерва, и могла наступить полная слепота. В палате, куда положили моего сына, лежал мальчик, у которого отнялись ноги после пункции. Моему сыну тоже назначили пункцию. И я испугалась этой процедуры или усомнилась в квалификации докторов, после процедур которых пострадал мальчик. И со скандалом забрала своего сына из больницы. Я решила его увезти в центр страны. Нужно было найти средства и силы, это было необходимо. Главное не растеряться. Тут слезами не поможешь, убедила я себя. Но единственно, куда я его могла увезти, чтобы его вылечить, это в Черновцы. Город, в котором я выросла в детдоме, и где находилась сейчас моя свекровь. Я вспомнила о том, что я дружила с дочерью старого окулиста в нашем городе, была вхожа в их дом. И она ко мне хорошо относилась. И я решила, что этот доктор поможет мне обследовать и вылечить моего сына. Но денег на поездку у меня не было. Я смотрела на единственную вещь, которую я могла продать, чтобы выручить хоть небольшую сумму. Это было фортепьяно, но рука у меня не поднялась продать этот инструмент, чтоб купить его, я работала сверхурочно, и мне с большим трудом удалось купить этот инструмент. Но даже не помню, каким образом я тогда наскребла на билеты, пришлось немного денег занять. Я купила десять килограмм копченого палтуса и два соболя и с этими дефицитами поехала, надеясь устроить сына в больницу при мединституте в Черновцах. Я не ошиблась, моя старая знакомая- окулист, Франческа Михайловна Кагановская, действительно мне помогла, хотя она была уже давно на пенсии. Я подходила с ее запиской к ее старым коллегам и мне шли навстречу. Мне повезло пройти с ребенком полное обследование врачей, и даже попала на прием к профессору. После выписки моего сына из больницы я отблагодарила профессора, подарив ему соболя. Он мне выписал лекарства на целый год. Несколько ампул мне дали с собой, на первое время, но предупредили, что единственная возможность достать это лекарство – в Москве. К нашему счастью, в Москве на вокзале нам нашлось место в детской комнате, и мы могли перекантоваться то время, пока мы будем искать лекарство. Я бегала по Москве и не знала, в какую сторону мне податься, заходила в аптеки и искала людей с семитской внешностью. Заметив такого, я обращалась к нему на идиш с просьбой помочь. Но зачастую шарахались от меня или делали вид, что совсем меня не понимают. В конце концов, я увидела пожилого аптекаря – еврея, улучив момент, когда не было посетителей, я со слезами на глазах обратилась к нему с просьбой помочь. Как ни странно, когда я заговорила с ним на идиш, он выслушал меня. Я начала с того, что «нас» после войны осталось мало. И мы не все это понимаем, и не стараемся друг другу помочь. Я подала ему рецепты и показала соболь, сказав, что я его отблагодарю. Он дал мне лекарства на целый год.

Когда я вернулась домой, меня ожидал сюрприз! Муж у меня был на двух протезах и упал на работе, расколол кость на той ноге, на которой отсутствовала стопа. Сейчас он совсем не мог передвигаться. Я спросила его: «Что же ты лежишь, не идешь в больницу?» Он ответил мне: «Жду тебя, но думаю, что все! Я ходить больше не смогу!» Я договорилась с шофером свозить его в поликлинику. Хирург определил, что необходима операция. Двенадцатый раз Борис должен был лечь под наркоз! Ему сделали операцию. Вскоре он приспособил протез с другой ноги, которая у него была ампутирована давно, ниже колена, теперь у него оказались две одинаковых культи. Я его навестила в больнице, он был не в лучшем состоянии и крикнул мне вдогонку из больничного окна: «Я же тебе говорил, что не смогу больше ходить!» А у меня в это время была забота о том, чтоб найти возможность окончательно вылечить сына.

В Братске это было невероятно, если даже и был хороший врач, то не было, чем обследовать. Я ответила тогда мужу: «Ты: словно доволен тем, что с тебя будут взятки гладки! Не надейся, я тебя в покое не оставлю, родила тебе двоих, значит ты должен их воспитывать и ходить ты будешь!» У меня тогда вырвалось крепкое словечко, затем я добавила: «Надеюсь, передумаешь себя жалеть и захочешь ходить!» Мне сейчас его убеждать не было времени и сил. Я должна была спасать сына. Очевидно, мои слова на Бориса так подействовали, что он пошел раньше времени на прием к врачу. Хирург сильно удивился его выносливости, было еще рано протез одевать. У наших соседей в то время распалась семья. Я была в добрых отношениях с моей соседкой и сочувствовала ей. Ее бывший муж теперь переехал в Иркутск. Женщина, на которой он вновь женился, работала в глазной клинике. Узнав о моей проблеме, моя соседка дала мне телефон ее прежнего мужа. Я позвонила и попросила помочь устроить сына на обследование. В новой семье моего бывшего соседа ко мне отнеслись с теплотой и пониманием. Жена моего бывшего соседа сама наблюдала моего мальчика. Она оказалась очень добрым человеком и внимательным доктором. Я должна была быть в Иркутске на обследовании с ребенком каждый месяц. Где останавливаться на это время, я не знала. Ни знакомых, ни родственников у нас там не было. После выписки мужа из больницы его отправили в Иркутск на протезный завод. Там он договорился с комендантом общежития протезного завода, чтоб мы с ребенком могли остановиться у нее дома на время обследования. Когда я уезжала из дома, то трудней всего в это время пришлось моей двенадцатилетней дочери, которой приходилось оставаться с отцом-инвалидом. Этой весной, когда я поехала в Иркутск, меня попросил муж зайти на протезный завод купить резиновые стопы на протезы. Попав на протезный завод, я поднялась на второй этаж, где находился склад. Нужно было пройти зал, где собирались все посетители. Я очутилась в залитом светом зале, со всех сторон в окна светило яркое солнце. Большие окна, с пола до потолка. Вокруг столов сидели инвалиды. Кто с костылями, кто в инвалидных креслах, кто с деревянной самодельной ногой. А возле низкого столика сидели инвалиды без ног, которые были привязаны к «собственному транспорту», доске на колесиках. Это те инвалиды, у которых не было ног от самого паха. Я стояла посреди зала, не зная, в какую сторону повернуть в склад, чтоб получить стопы. Стоя посреди зала, я очутилась в кругу среди многих изувеченных людей. На столах было домино, шашки, шахматы. В самом углу играли в карты. Заметно было, что некоторые из них навеселе. А я стояла в центре, облитая ярким светом. Когда я появилась среди них, многие обратили на меня внимание, вероятно, думая о том, зачем попала я сюда, по внешнему виду вроде протезы вовсе не требуются! Некоторые оставили игру и вопросительно смотрели на меня с недоумением. И я вдруг ощутила себя среди этих людей крайне неловко. Я заметила, что у некоторых глаза были прикованы к моим ногам и страшно смутилась. На мне были блестящие колготки, лаковые туфли «лодочки» на высоком каблуке. Наверно, мои ноги контрастировали на фоне людей, собравшихся вокруг меня, как музейная редкость. Вокруг были люди без ног! Когда я себе представила «это» мне сделалось дурно! Я почувствовала, что покраснела, в глазах у меня появились слезы. А язык присох к небу, я не могла повторить свой вопрос. Видя мое замешательство, седоватый мужчина спас меня, и вовремя! Мне в эту минуту легче было провалиться сквозь этот паркет, на котором я стояла. Я не могла видеть их глаза! Я устыдилась за то, что я была в этом виновата перед этими людьми. А этот же седоватый пожилой мужчина, у которого не было одной ноги, подошел ко мне на костылях и спросил: «Что ты ищешь, дочка?» «Склад,»- еле выговорила я. «Какой, склад?» «Склад, где я могу получить стопы: моему мужу, нужно две стопы, левая и правая, у него два протеза.» Когда я это произнесла, то увидела потеплевшие, а не любопытные взгляды. Будто они вдруг ощутили близкого человека. Некоторые сдвинулись с места, чтоб показать мне место нахождения склада. Меня провожали к складу сразу несколько человек – на костылях, креслах и маленьких колясочках. Я подумала невольно, что этот «почетный эскорт» сейчас посвящен мне, той, которая заботится об одном из них. Я не представляла для них «куколку», которая стояла словно на витрине минуту назад, будто рекламируя женские ножки, а их товарищ – жена одного такого же, как многие находящиеся здесь и которая взяла на себя заботу об одном таком же.

Тот же пожилой мужчина (мой спаситель) спросил меня: «Тяжело ему было приехать, плохо ходит?» Я ответила: «Остался с дочерью дома, я с сыном приехала к окулисту, муж попросил заодно привезти стопы». «Двое у вас?» «Пока двое!». От этого ответа я увидела улыбки одобрения, улыбнулся и мой основной провожатый. «Молодец, девчонка!» И вдруг один колясочник, молодой парень, смеясь, произнес: «А ножки у тебя, девочка, – хоть картинки пиши!» Я носила платье ниже колена, но сейчас, страшно покраснев, я смущенно произнесла: «Не выдумывай, тебе показалось, зачем в краску вводишь!?»

В кладовой, которая оказалась и мастерской, я увидела мальчишку лет шести, которому примеряли протез на одну ножку. Мальчишка был бойкий, веселого нрава, взрослые шутили с ним. Я спросила: «Почему с ним мать не приехала?» На что мне ответили, что он из детдома. Под впечатлением всего увиденного сегодня этот синеокий мальчишка с невинной детской улыбкой на лице, настолько меня разволновал, что я еле удерживала слезы. Выйдя из склада, я пожелала всем удачи и направилась к выходу. «И тебе удачи!» – произнес мой седой провожатый, потом добавил: „Пусть будет всем такая удача!» Я поняла, что он хотел этим сказать. У многих инвалидов семейная жизнь не складывалась. Я же им пожелала удачи, потому что знала, что сейчас им важно, чтоб был удачно выполнен заказ протезов, которых они дожидались, чтоб можно было безболезненно передвигаться. Но и в нашей семье было не всегда все удачно. Были частые ссоры. Дожидаясь заказа иногда по две недели, у инвалидов была возможность между собой в это время пообщаться, а для них было дорогое общение поделиться житейскими проблемами. Кто может лучше понять человека, как не такой же, как ты сам. Я обратила внимание, что муж с протезного приезжал какой-то облегченный, и некоторое время дома было затишье. Я обычно противостояла тому, чтоб муж загуливал с друзьями. Он после многочисленных наркозов, если выпьет, то отключался, нам тогда было с ним нелегко. Кроме того, забывался, что он на двух протезах и много двигался без необходимости. На второй день он не мог подняться с постели, было жалко смотреть на него, так что и себе жизнь осложнял, и нам. Сейчас, пообщавшись с инвалидами, я задумалась. И искала причину вечно натянутых отношений. Искала истоки своей вины. И все же возвращалась к той мысли, что муж часто выпивает. Дети стыдились, страдали. Сейчас под впечатлением всего увиденного, я стала вспоминать о том, как у меня начались отношения с мужем. Мне было двенадцать лет, пятый класс. Мы сидели тогда с моим будущим мужем на одной парте, тогда мы и сдружились. Борис был способным учеником, неплохим спортсменом. Все основывалось на детской дружбе и привязанности. Когда мы подросли, нас раскидали обстоятельства жизни в разные стороны. После окончания ремесленного я была направлена на работу в Московскую область. А Борис, мой будущий муж, уехал на Донбасс. В городе Черновцы у меня была сестра, а у него мать. И через пару лет мы там встретились. Я первая возвратилась в город. Через некоторое время нас посетил Борис, узнав, что я живу у сестры. Мы стали встречаться, но вскоре Борис снова уехал, а я устроилась работать в Черновцах. От него долго не было писем. И однажды мне приснился сон, который не выходил у меня из головы. Это был вещий сон, будто Борис сидит на кровати, и луч солнца его освещает. Он накрыт простыней, и видно, что под простыней у него нет ног. Я в тот же день после работы не пошла домой, а пошла к матери Бориса, спросила, нет ли от него письма, и рассказала ей свой сон. Удивляюсь до сегодняшнего дня выдержке этой женщины! Она меня выслушала, а затем медленно подошла к серванту, достала письмо. Это письмо было из Ташкента, от ее сестры. Ее сестра сообщала в письме о том, что Борис недавно выписался из больницы и находится у нее дома. Перенес тяжелую операцию. Ему удалили правую ногу ниже колена, а на левой ноге удалили стопу по причине заболевания газовой гангреной. «Встречайте Бориса Московским поездом такого-то числа, едет без провожатого, будет во вторник в Черновцах». Я еле дождалась вторника. У меня были двоякие мысли, хоть бы подольше он не наступал этот вторник, мне было страшно, жалко и обидно за него, и жутко подумать о случившемся. Но очень хотелось его увидеть. Во вторник, заранее, до прихода поезда, я побежала на вокзал. Бежала бегом, подумав о том, что, если поеду на городском транспорте, то могу опоздать до прихода поезда. Если опоздаю, то первое мгновенье будет вдвойне тяжелым для него, он это примет за предательство. Если не пришла, значит – не придет совсем, значит, «таким» он не нужен. Я бежала навстречу ему по перрону. А он двигался мне навстречу на двух костылях, наступая на «ту» единственную изувеченную пятку, которая осталась у него от двух ног, стопы на левой ноге не было. На правой ноге брючина болталась на ветру совсем полая, там ноги не было ниже колена. Свой бег я остановила, уткнувшись ему ладошками в грудь, и смогла произнести только одно слово: «Ты». Его глаза, большие, грустные, цвета спелой вишни, смотрели на меня испытующе. Я пошла рядом, больше слов не находили. Бориса отчим помог ему сесть в кабину полуторки, на которой приехали за ним. А мы с матерью Бориса сели в кузов, машина была бортовая. Ехали молча, словно с похорон, когда все уже переговорено и больше сказать нечего. Я думала о том, что мы еще очень молоды, и Борису тоже еще нет восемнадцати, а вот уже столько пережил, потерял ноги. Борис не столько переживал оттого, что стал инвалидом, как стыдился в ту минуту, когда я старалась забежать ему дорогу и создать удобства в том, что он не может сделать сам, из-за отсутствия конечностей. Он срывался, горячась, начинал грубить. Уверял, что справится сам, а я со страхом наблюдала за его действиями, с замиранием сердца думая о том, что при любом неловком повороте он может упасть. Больше всего он злился и срывался, когда чувствовал жалость. Я научилась не подавать виду, что жалею его, просто стараясь предотвратить его неудобства. Он осыпал меня упреками, постоянно задавая мне один и тот же вопрос: «Ты думаешь, что я не справлюсь?» Или вдруг замкнется и начинает нервничать. «Мне ничего не надо! Понимаешь, Н и ч е г о!» Если же я начинала относиться к нему более требовательно, говорила, что он должен сделать то, что было назначено врачом, иначе как он жить будет? Он отвечал: «А кто тебе сказал, что я хочу жить!» Если же я не уступала, он бросал мне свой последний козырь! «Ты мне не уступаешь, споришь, не соглашаешься, потому что я инвалид!» Я никогда не акцентировала внимания на его физическом недостатке, но его слова вводили меня в шок. Я отмалчивалась, нельзя было доказывать, что я это отрицаю, это было бы для него утверждением! Он не хотел понимать, что он просто мне дорог. А у меня в голове не укладывалось, как он не может это понять? Но, как скульптор влюбляется в свое изваяние, так и я, чем больше уделяла внимание Борису, тем дороже и ближе он мне становился. Я почти не замечала признаков его инвалидности, а видела его лицо, глаза, плечи, руки, слышала его голос. Он для меня оставался прежним. Таким же близким другом, как был всегда! Сейчас я растворилась в заботах о нем. Его упрек, что я с ним не считаюсь и не уступаю, потому что он инвалид, был несправедлив и убивал меня. Это была спекуляция, которая у него легко проходила, прав он или нет, последнее слово оставалось за ним! Я вспомнила, как однажды, когда мы с ним только поженились, совсем забыла, что его протезы могут лежать под кроватью. Когда я пришла домой с работы в сумерках, без света, мне вдруг показалось, что под кроватью видны ноги. Я закричала, испугавшись. Борис спросил меня: «В чем дело?» Я сказала, по какой причине я испугалась! А он цинично произнес: «Ты что, забыла, что я полчеловека?» Я забыла, что у него могут лежать протезы под кроватью, а он не мог успокоиться, что я так среагировала, и долго продолжал меня донимать: «Я же тебя предупреждал, что с инвалидом будет жить трудно. У тебя будет такой характер, что ты ни перед чем не остановишься. Знаешь, какие жены у инвалидов бывают?!» Мне, действительно, приходилось всю жизнь чего-то добиваться, потому что в жизни он был плохой помощник. Все это мне пришлось прочувствовать, когда у меня было уже двое детей. Характер у него круто изменился после того, что он потерял ноги. Я надеялась, что, когда он встанет на протезы, получит специальность, жизнь наладится. Но получалось так, что чем дальше, тем хуже. Он стал выпивать, и я столкнулась с непримиримостью, ревностью и негативностью. Мне приходилось много работать. У него часто были фантомные боли, он очень страдал, злился, что я уделяю ему мало внимания, и я слышала от него циничные упреки. Я устала не столько от тяжелой работы, которую я взваливала на себя, чтоб хоть как-то выжить, а потому, что в семье происходили постоянные ссоры. Но вот сегодня, когда я покинула протезный завод, где за моей спиной остались многие, которые страдали от физического недостатка, передо мной как бы открылся занавес. Увечные, обиженные судьбой люди, как артисты прикрывают всю свою боль залихватским поведением, маскируя то, что от бессилия не могут утвердить себя в жизни. Я стала осуждать себя за то, что не могу смолчать, срываюсь и высказываю то, что ему больней всего слышать: о наших материальных нехватках, о том, что мне физически тяжело справляться без его помощи, требовала от него больше, чем он мог! Он напоминал, что предупреждал меня, что с инвалидом будет трудно. А я в ответ говорила, что с пьющим мужем еще трудней. Я вспоминала, что, когда он не был инвалидом, он был совсем другим, спокойным и добрым. Трудно сейчас поверить, насколько он был обходительным. Он не любил, когда при мне его друзья рассказывали сальные анекдоты. Относился он ко мне очень предупредительно, чтоб, Боже сохрани, не уронить мое девичье достоинство. После увечья он стал циничным. Стал сам рассказывать такие анекдоты, которые нас, девочек, вводили в краску. Так залихватски он себя вел, когда возле нас находились друзья – рисовался. Когда друзья уходили, он молчал. Я иногда думала: у него только минуту назад рот не закрывался, а теперь он молчун. Я ему приносила много литературы по три – четыре книги зараз. Он их мигом проглатывал, и когда я приходила в следующий раз, сразу спрашивал, что я ему принесла почитать. После ампутации у него началась трофическая язва. К нему на дом приходила медсестра. Она лечила ему нарывы на культях ног, поливая открытые раны перекисью водорода. Перекись водорода шипела, а мне казалось, что расплавляется сейчас мое влюбленное сердце, глядя на это. Вы слышали о том, что когда человек попадает в плен и под пытками не дает показаний, то начинают пытать близкого ему человека на его глазах. И тогда его часто удается «сломать». Вот приблизительно «это» я испытывала, глядя на эту процедуру, а медсестра, глядя на нас, всегда подбадривала Бориса: «Хорошо, что у тебя есть Полина. Ты ведешь себя молодцом и скоро выздоровеешь». Но вот, наконец, эти пытки кончились, культи зажили. А впереди Борису предстояло еще большее испытание. У него возобновилось воспаление кости на одной культе. И его положили в областную больницу снова на операцию. После всех этих мучений, вынесенных Борисом и мною вместе с ним, наконец, можно было начать протезирование. Этот вопрос теперь был нелегким ввиду того, что не было средств это осуществить. Я ломала голову, как помочь ему в этом. Он был несовершеннолетним, инвалид детства, и в собесе обещали выучить его на часового мастера, а на протезы денег не выдавали. Тогда было очень много инвалидов войны. Этим инвалидам оказывалась помощь в первую очередь. Я не помню, чтоб о Борисе кто-то хлопотал. Мать Бориса очень переживала и очень стыдилась того, что ее сын стал инвалидом.

Однажды я пришла на работу и увидела объявление о том, что вербуют желающих на целину. Кто подпишет трудовой договор, сразу выдадут подъемные деньги. Мне показалось, что сумма, которую я получу, достаточно солидная, может хватить на протезы. Я, не задумываясь, подписала трудовой договор и получила деньги, которые сразу отнесла матери Бориса. Моя сестра и до случившегося несчастья с Борисом не хотела, чтоб мы встречались. А после того, что узнала, какое несчастье случилось с ним, она вообще была в шоке. Зная мой характер, она знала, что я никогда не расстанусь с ним. И не знала, что с «этим» делать. Я словно потерялась в этом мире и находилась там, где все мои мысли, думая только о том, как помочь Борису. С четырехлетнего возраста, со времени потери родителей моя сестра заменила мне мать. После гетто я была очень больным ребенком, и сестра делала все возможное, чтоб вылечить меня. В тот период, когда я проживала в семье сестры, у нее были конфликты с мужем. Он не желал моего присутствия, у них была всего одна комната и двое детей. Теперь, столько выстрадав за меня, ей предстояло узнать, что я отправляюсь в Казахстан по вербовке. Когда она узнала об этом, с ней случилась истерика. Но она знала, что это непоправимо, и объясняла мне, плача, какую глупость я сотворила: сейчас амнистия, выпустили весь криминал для того, чтоб поднять целину, я попаду в их компанию. Но, если останусь и подам Борису надежду, то она вообще не знает, что лучше!? Потому что я буду с ним всю жизнь мучиться! Она плакала, спрашивая меня, представляю ли я, в какую мышеловку я себя загнала? Ее мольбы и слезы до меня не доходили. У меня было в голове только одно: как возвратить к нормальной жизни Бориса. Мне было досадно, что у Бориса с его матерью нет полного взаимопонимания, у обоих очень сильный характер.

Мама Бориса была хорошей хозяйкой: вышивала, выращивала цветы, была начитанной. Но тепла возле нее Борис не находил. Кто знает, что творилось в душе матери Бориса, может, ее холодность – это ее внешняя сторона. Подписав договор, я должна была уезжать, и я думала, как будет здесь Борису без меня. Я растворилась в своих чувствах и его проблемах. Когда я была здесь, я создала для Бориса своеобразный клуб на дому. Почти всех наших друзей я приводила к Борису, чтоб у него было общение. Мы просиживали в его саду иногда до полуночи. Сейчас, собираясь уезжать, я упросила свою подругу, чтоб она навещала его, приносила книги. Старалась, чтоб к нему заходили друзья. Но с таким терпеньем, как относилась к нему я, вряд ли кто сможет, это я знала. Мы были очень молоды, но я приняла серьезно ту действительность, которая случилась с Борисом. Сегодня пришло время расставания, завтра я должна была уехать. Я продала себя, завербовавшись по договору, чтобы Бориса поставить «на ноги».

Старый сад, который окружал дом, в котором жили родители Бориса, был уникальный. Настолько было продумано насаждение этого сада, он, казалось, был подарен самим Богом, но посажен дедом и матерью Бориса. У входа в сад нас встречали кусты сирени, жасмин, пионы, нарциссы, тюльпаны, затем фруктовые деревья. Раскидистое старое дерево черной черешни, грецкий орех. Груши четырех сортов: зимняя, сладкая, продолговатая, очень плодовитая: когда она созревала, полсада была занята плодами с нее. А за ней груша, у которой мякоть была красная, как свекла. Сливы крупные, белые, синие. Вишни сладкие, крупные, кисловатые. Черешня белая и черная. Райские яблочки, земляной орех, а вокруг сада заросли малины. Под старой грушей у Бориса стоял шалаш из кукурузного стебля, «бузины». Возле шалаша стоял стол, у которого мы всегда сидели. На этой старой груше жил аистенок. Отчим Бориса нашел его еще маленького, с подбитым крылом, по дороге из Молдавии, вылечил его, а теперь он от нас улетать не собирался. Ходил по саду, смешной, любопытный, то одним, то другим боком поворачивался, словно подслушивая наши разговоры. Мы его подкармливали семечками из рук. Он наклюется и поднимается в свое гнездо, где на старой груше отчим примостил ему колесо от легковой машины. Тишину больше ничего сегодня не нарушало, кроме воркованья голубей под крышей сарая. Месяц уселся на трубе нашего дома. Наступила длительная пауза совершенной тишины. Мы не могли расстаться в эту ночь, но подходило утро расставания, мне нужно было утром уже уезжать. Вдруг мы услышали пение петухов, надвигалось утро. Скоро совсем наступит рассвет. Мне нужно было идти, но Борис меня держал за руку и не отпускал. «Мне нужно идти», – снова повторяла я. «Знаю, – сказал Борис. – Но не пойдешь». «Как не пойду? Ты же знаешь, что это невозможно!» «Не могу я тебя отпустить!» Потом, немного помолчав, вдруг произнес: «Покажись, какая ты?!» «Какая? – не поняла я. – Ты что, не знаешь какая?» «Знаю, но ты разденься, я хочу на тебя посмотреть!» Меня как кипятком обдало! Я такое воспринять не могла! С детства, в детдоме я на многое насмотрелась. И перенесла стресс, когда чуть не пришлось прыгнуть с третьего этажа, в то время, когда на меня наступало трое парней из нашего детдома, с намерением воспользоваться мной. Я теперь была в шоке и рассказала ему, что тогда, чуть не погибла от наглости тех парней, но сумела избежать позора. «Это было тогда, ты из них никого не любила. А если сейчас любишь, докажи!» Я стояла перед выбором: или доказать свою любовь или порвать навсегда! Меня поджимало время, я должна была зайти домой за вещами, явиться на сборный пункт, и это все в разных концах города. Но я быстро разделась, встала во весь рост, и вдруг аист зашевелился в своем гнезде и на меня посыпались сухие листья со старой груши, словно в эту минуту этот птах защитил мою девичью стыдливость. Я сразу оделась и ушла, наспех попрощавшись. У меня не проходила обида: после моего переживания, хлопот и старания, ему понадобилось еще доказательство моей любви. А разве любовь нужно доказывать!? Неужели боялся потерять меня? Успокоиться я долго не могла. Теперь, в эшелоне, рядом с нашим вагоном ехала компания отморозков. К моему счастью, в нашем вагоне ехал сопровождающий вербовщик и семья портного. У нас в вагоне было спокойно, жена его, Зина, очень симпатичная, приятная женщина, мы с ней держались вместе. Через некоторое время я узнала, что в нашем эшелоне тогда погибла сестра моей подруги при попытке ее изнасиловать. Она отбивалась, но на нее напало несколько бандитов- насильников, и ее один отморозок зарезал.

За время своего пребывания на целине я успела поработать на многих работах. Первая моя работа была – ямки копать. Зима, сильные степные ветра и морозы. Рукавицы прилипали к железному лому, а руки, в свою очередь, к рукавицам. Дневная норма была ямка 80 см на 80см и глубина 1 метр. Ни одной ямки я, конечно, не выкопала. Это было не в моих силах. Но меня спасло то, что мои хозяева, казахи, у которых я остановилась, оказались добропорядочными людьми и помогли мне найти работу по шитью. Первую зиму я перекантовалась у них.

Весной началась посевная. Я была послана в тракторную бригаду, работала прицепщиком. Тракторист моего трактора, дядя Ваня, был пожилым человеком, во время войны он был танкистом, дошел до Берлина, у него уже были взрослые дети. Свою жену после войны он привез из Польши, очень много о войне рассказывал. Ко мне хорошо относился, научил водить трактор, доверял мне. Порой оставлял одну на загоне, доверяя мне трактор, и уезжал на велосипеде в поселок домой до рассвета. Я отпашу, он успевал возвратиться. После посева нас послали на строительство саманных зернохранилищ. Нам приходилось ногами глину месить. Вскоре я заболела, простудила почки. В больнице пролежала три месяца. За все время от Бориса я получила только одно письмо. Следующую зиму я работала телятницей. Жила у засланных с Поволжья немцев, об этом я писала в своем рассказе «Целина».

Меня здоровье сильно подвело, о чем меня предупреждала сестра. По договору, я должна была отработать три года, но по здоровью у меня это не получалось. На билет из Кустаная до города Черновцы у меня денег не хватило. В Кустанае я села в поезд, который, отправлялся в Москву, сунув немного денег кондуктору и сказав ей, что еду до ближайшей станции. Затем, всю дорогу пряталась в отсеке для угля. Благо лето, не холодно, и никому уголь не понадобился. В Москве я влезла в вагон как провожатая с какой-то бабушкой. И снова заняла отсек для угля. И так благополучно доехала до своего города Черновцы. Когда приехала в свой город и зашла на вокзале в туалет, то увидела в зеркале себя «чернокожей», только одни зубы остались белыми. По мере возможности я привела себя в порядок, на троллейбус не пошла, боялась, что кто-нибудь, увидит меня в таком виде. Пошла пешком, окольными путями. Когда вошла в дом, сестра воскликнула: «Больно видеть тебя, я боялась, что тебя потеряю, но какая худющая!» – и расплакалась. На другой день пришла моя подруга. Она рассказала, что Борис уже научился ходить на протезах. Работает в часовой мастерской. И она слышала, что Борис на меня очень зол. Оказалось, что меня оговорила девушка, которая связалась на целине с Чеченцем, переложив свой проступок на меня. Мне не так было обидно, что наговорили на меня, а было обидно, что Борис этому поверил! Эта обида осталась у меня на всю оставшуюся жизнь. Он вынашивал в себе недоверие, а я свою обиду. Но не знаю, судьба это или любовь, но мы остались вместе на всю долгую жизнь. На сегодняшний день нашей дочери уже пятьдесят четыре года, а двое правнуков в школу пошли. Я не знаю, как для него, но для меня наше совместное проживание было слишком тяжелым, я вечно переживала за него и часто страдала от него же. Наверное, первая черная кошка, которая пробежала между нами, это то, что меня тогда оговорили. Но следом было еще большее, чем черная кошка. Я бы назвала «Черная пантера» в образе бутылки, вот она всю жизнь и перевернула. У меня никогда не было сил порвать навсегда, слишком много труда на него положила. Или я, действительно, находила малую радость и неизлечимую боль. Мне порой было достаточно трудно бороться за выживание. Это действительно была не жизнь, а борьба. В молодости я не представляла, в какой омут я попаду. Но если бы все повторилось сначала, и даже зная о том, что меня ждет, я не могла бы поступить иначе. Будто мной кто-то руководил свыше! Тем не менее тогда, после моего приезда с целины и ссоры, мы продолжали встречаться. Я устроилась на работу. Работу я кончала раньше Бориса на час. Сегодня, когда я зашла в мастерскую, где работал Борис, его там не оказалось. А мастер, который учил Бориса, произнес: «О, я ждал вас, очень хотелось с вами поговорить!» Он стал говорить, что Борис способный, умный парень, но нашел себе плохую компанию. «Ему не надо связываться с этой компанией. И кроме вас, ему в этом никто не поможет,» – подчеркнул он. «Я вижу, что он любит Вас, значит прислушается. К нему приходят ребята не его уровня. Я слышу по их разговорам, что их ничего не интересует, кроме выпивки. Очень часто они стали заходить за ним, а на следующий день после того, что он с ними уходит, он или опаздывает на работу, или приходит с похмелья, и работа не ладится. Часовое дело этого не терпит, здесь нужна твердая рука, точность. Жаль, что этот способный парень, может потерять себя. Это будет и вам неприятно, потом придет большое сожаление, но будет поздно! Вот сегодня он вообще не пришел на работу, не знаю, по какой причине. Вьются парни возле него, потому что у него появились карманные деньги. Часовой мастер без карманных денег не бывает, он сможет себе заработать на жизнь, если не увлечется бутылкой». Я подумала втайне о том, что еще и дома у него плохой пример. Дома у них частые застолья. Посетив его дома, я застала его в постели с растертой культей. Вполне понятно, когда здоровые парни выпьют, слоняются без дела, чтоб найти еще на выпивку. А он, чтоб не чувствовать себя среди них белой вороной, болтается вместе с ними. А теперь, на самом деле, страдает. Я подумала о том, что в данную минуту бесполезно с ним разговаривать, только обозлится. Выздоровеет, тогда поговорю. И я нашла такую минуту. Разговор получился откровенным. Борис говорил, что он меня не каждый день видит, что порой ему домой не хочется идти, и единственно, чем он находит заняться, это гулять с этими ребятами. Мы теперь стали видеться каждый день. Иногда я просиживала у Бориса дома допоздна. Через некоторое время я обнаружила, что у нас будет ребенок. Когда я оповестила об этом Бориса, он наверно страшно испугался, он к этому не был готов. Даже заявил, что этого не может быть, это наверно не его ребенок. После этих слов, я не знала, куда деваться от обиды и стыда. Сестра меня уговаривала отказаться от Бориса, избавиться от ребенка. Я сказала, что этого я не сделаю, докажу, что это его ребенок, я люблю только его. Потом мне пришлось вынашивать этого ребенка вместе с Борисом, на своих руках. Мы жили далеко от города, в неблагоустроенном районе, где не была освещена дорога, она была покрыта всегда сплошной жирной грязью. Борис не хотел идти домой после работы, пока не посетит пивнушку. А потом, по грязи, мне приходилось тащить его домой, вместе с моим теперь не маленьким животом по этой дороге в темноте. Если я его не дожидалась и приходила домой одна, свекровь спрашивала, почему мы по одному ходим. Однажды, зайдя за Борисом на работу, я его снова не застала. Зная, где он может проводить время с друзьями, я пришла в парк, уселась на лавку у питейного заведения, дожидаясь Бориса. Вскоре показался Борис. Он сел со мной рядом, стал о чем-то рассказывать, слушая его, я думала о том, как я его сегодня в таком состоянии домой дотащу. На мой взгляд, он был далеко не адекватный. И вдруг он поднялся со скамьи, и, не говоря ни слова, направился к женщине, стоявшей впереди нас, посреди аллеи. Я не заметила, как он с размаху успел ударить женщину по лицу. У нее хлынула из носа кровь. Я обратила внимание на то, что это женщина из тех гулящих, которые околачивались постоянно там, где были питейные заведения. Я не успела задать Борису вопрос, зачем он ее ударил. Подошел милиционер и повел ее и Бориса в дежурный участок. Мне невольно пришлось идти вместе с ними. Когда дежурный стал составлять акт, Борис вдруг заявил, что он ударил ее с той целью, что хотел ее проучить, чтоб она не шаталась тут, где ходят молодые солдаты. Она наверно заразная, всех солдат заразит. А начала скандалить она первая, ударила его жену беременную по животу и оскорбила ее нацию. Это была ложь, которая меня шокировала, словно меня искупали в грязи, казалось, я сейчас провалюсь от стыда. И эта ложь исходила от будущего отца моего ребенка. Я подумала, что это настал для меня конец! Это конец всему святому, что я носила в своей душе до сегодня. Но я носила в себе родного человечка, самое дорогое, что было сейчас для меня. Я не могла вымолвить ничего, и этот стыд не оставлял меня долгое время. Вскоре у меня родилась дочь. Ребенок был настолько красивый, мне казалось, что такого чуда я в своей жизни не видела. На нее любовался весь медперсонал в роддоме, передавая ее из рук в руки. Моему счастью не было предела! Не знаю, то ли отозвалось мое сиротство, одиночество и заполнило вдруг всю меня, или родилось это дитя от человека, любовь к которому вспыхнула, как самая яркая, короткая молния. Теперь я была в ответе за этих двух: маленького человечка и мужа-инвалида. И несла свою жизнь тяжелым мешком горькой соли и сладкой радости, любуясь на свою дочь и карабкаясь в гору с этой ношей, которая называется жизнь.

Сейчас рассказывая вам, я думаю, что невольно перекладываю часть ноши на ваши дружеские плечи. Но как все влюбленные эгоисты, я не поделилась с вами тем ярким светом, который озарял меня. У меня даже не хватает слов поделиться тем, что у меня творилось в душе с появлением второго ребенка. Радость материнства покрыла все мои невзгоды. Но та, первая, чистая любовь оказалась подгнившей. Девять дней Борис в роддом не приходил, когда у меня появилась дочь, и, когда он явился, на него было жалко смотреть. Я спросила его, почему он небритый и такой грустный, может, что случилось? Он мне ответил, что ребята подкалывают его, что родилась девочка, а не мальчик. Я не знала, плакать мне или рассмеяться, настолько это смешно выглядело. Но в чем я окончательно тогда убедилась, это, что он совершенно не готов был быть родителем. Но лишать ребенка отца я не могла. Поэтому жизнь продолжалась.

Когда родился сын, Борис от радости выспался под леспромхозовским клубом. И представляете? Это меня ничуть не расстроило! Я была полностью объята счастьем материнства, муж еще с появлением первого ребенка ушел на самый дальний план. И я знала, что я сделаю все, что смогу для своих детей. Я продолжала тянуть свою лямку. Мне очень тяжело описывать все пройденное в этой тяжелой лямке. Было все: и мучение, и унижение, это то, что я выбрала себе сама. Сейчас я смотрю на все со стороны, если кто-то хочет меня осудить, попробуйте влезть в мою шкуру и будете себя ощущать так, как ощущала себя я.

Хочу только сказать, что мне жизнь досталась малой радостью и неизлечимой болью. Но радость, все-таки была, радость материнства! Я трудилась, как вьючное животное, чтоб дети не нуждались, но не могла восполнить полностью материальные недостатки. И не могла обеспечить спокойствие в семье, в чем я себя считаю перед детьми виноватой. За эту «радость» я получаю упреки именно от тех, кому я больше всех радовалась. А как объяснить, что дети должны рождаться только от любви!?.. Порой думаю, с этой ли я планеты? И для чего я появилась? Хочу ответить себе, может, для материнства? Но тогда кто у них в детстве счастье украл, разве я? Этот вопрос не дает мне глаза закрыть... Я очень хочу увидеть их еще в своей жизни счастливыми. Но это вопрос философии. С какой стороны посмотреть? Дети мои умные, Слава Богу, не изувеченные ни морально, ни физически, талантливые, не буду Бога гневить, слава Богу, что он мне это дал... Но мать имеет право попросить у самого главного творца для вас лучшее!

Моя подруга Люська – пропавший талант

Запоминаются нам больше интересные люди, не такие как все – одинаковые, серые, которые мелькают перед глазами, не оставляя никаких ярких воспоминаний. А именно интересные! В детстве мы стараемся им подражать. Иногда не очень умеем взвешивать, что хорошо, что плохо. Главное, чтоб это было необычно! Если же это твой близкий друг детства, ты остаешься мысленно с ним навсегда... Это, как долгое эхо, отдается в твоем сознании.

Моя подруга детства, Люська, была очень талантлива.

Если бы я даже прикладывала очень большие усилия, у меня бы никогда бы не все получилось, что умеет она. Мы были совсем разные. И мне всегда казалось, что она особенная. Не всегда у Люськи были нормальные поступки. А позже, когда она себя вела, как представитель дикого племени, я уже осознанно не могла ей подражать.

Подружились мы с Люськой, когда ей было лет двенадцать, а мне десять. Я была в то время в детдоме. Ее мать у нас работала поваром. А Люська все время околачивалась у нас в средней группе, где находилась я. Мы сегодня пришли с концерта, где сами были артистами. Пришли, как всегда, с подарками. Когда сели обедать, наша солистка хора, Сильва Заремба, обрадованно закричала: «А мне мясо попало!» И вдруг бросила ложку и заверещала своим сопрано на всю столовую. Мы глянули в ее сторону, а там – мышь! Лежит вверх лапками в ложке у Сильвы. Мы все бросили ложки и вышли из-за стола. Подарки со сладостями компенсировали нам обед.

Для нас особенно страшного ничего не произошло. Единственно у Сильвы было сегодня разочарование. Потому что не всегда нам в суп мог кусочек мяса попасть. А тут обман и такое неприятное разочарование! Но разочарование, которое было у повара, матери Люськи, было ни с чем не сравнимо! Годы были послевоенные, не очень легкие, а мама Люськи с двумя детьми, двенадцати и девяти лет, была без мужа. Должна была как-то выжить, а ее за этот случай тут же с работы выгнали! Прежде дочь повара, Люська, находилась всегда в нашем дворе. Мы с ней были неразлучны. Теперь, проходя мимо их окна, которое находилось в полуподвальном помещении, мы видели, что Люська сидит у окна и никуда не выходит. После полдника мы всегда ходили в парк. Я шла специально последняя. И то печенье, которое выдавали на полдник, я приносила Люське, просовывая в решетку окна.

Однажды я ее тихонько спросила: «Ты голодная?» Она ответила: «Мама еще не работает, у нас дома еды нет.» Без моей Люськи мне была жизнь неинтересна. Она была забавная, выдумщица... Через некоторое время ее мама устроилась на работу. Теперь она стала меня приглашать на домашнюю выпечку. Мы с ней проводили вместе много времени.

Ходили на Прут. Убегали на ипподром, Люська в каждом углу находила что-нибудь интересное. На Пруту лягушонка поймает, а на ипподроме, она вообще чувствовала себя, как дома. Лошади вообще- ее стихия. Она их чистила, купала, кормила. Люди на ипподроме Люську хорошо знали и доверяли ей все. Сначала я боялась подходить близко к лошади. А она гарцевала: то на водопой ездила их купать, то по ипподрому промчится. Я смотрела на нее завистливыми глазами, но ни разу не села на лошадь.

Она умчится на Прут, а я топаю, за ней пешком. Благо, не далеко. Однажды, меня один работник ипподрома посадил на лошадь, и я проехалась по кругу под его наблюдением. На другой раз, я уже села сама, и мы теперь, носились с Люськой на купание лошадей вместе. Но Люська могла вытворять такие фокусы, что у меня голова кружилась. Она могла проехаться стоя и задом наперед. Она никогда в своем экстриме остановиться не могла. Пока дойдем до трамвая, все заборчики ее. То она на пне стойку сделает, то через забор перескочит. И хоть раз бы у нее царапина была. Ездила она всегда со свистом в ушах. Мне не хотелось отставать. И я научилась на лошадях ездить благодаря ей.

Впоследствии на целине, через много лет, я так же носилась по степи, развозила почту на станы. Но одно плохо, тогда я была воспитанницей детдома. И убежать из детдома с Люськой для меня было сложно. Ворота у нас закрывались, выходить без разрешения не разрешалось. И мне приходилось убегать через забор- стену, которой был обнесен наш детдом, если бы это обнаружилось, меня закрыли бы в изоляторе. Но, к счастью, я ни разу не попалась. А вот когда мы ходили в парк, он такой... огромный, и нам разрешалось в нем гулять, где хотим, до горна. Горн трубил и созывал нас домой. Время нахождения в парке было для меня временем общения с Люськой. Зимой мы проводили время у нее дома. Она жила теперь рядом с детдомом, не в полуподвальном помещении, а в маленьком трехэтажном домике.

Маленькие башенки и небольшие окна. Трехкомнатная квартира, большая кухня и прихожая. У Люды тут была своя комната. Но в этой квартире, возможно из-за небольших окон, был всегда полумрак. В ее комнате в пасмурный день было и вовсе темновато. Под койкой и столом у Люськи стояли ящики. В ящиках и банках с водой, были белые, серые мыши и лягушки. Мне было неприятно присутствие мышей, я их боюсь с детства. Была когда-то в детстве напугана по пути в гетто, когда мы ночевали в поле, в стогу. Мыши тогда, ко мне в штанишки забрались, и с тех пор до этого часа я мышей боюсь. А лягушки у меня вызывают брезгливость. И мне было неприятно находиться в этой сумрачной комнате с этими банками и ящиками. У меня мороз по спине пошел, и я взмолилась: «Люська, пошли отсюда, я боюсь!» А она мне стала объяснять, что «это» теперь ее работа, она их кормит для мединститута. А лягушек она, якобы, сама препарирует. Для меня это был ужас! «Ну ладно, боишься? Тогда пойдем отсюда,» – сказала она. Переехав сюда, в этот особняк, они в своем доме в одной из комнат обнаружили скелет и череп. Здесь, в этой квартире жил до того, как они вселились, профессор мединститута. Он был одинокий и, когда умер, то им дали это жилье. Мать Люськи теперь работала шеф-поваром в ресторане большой гостиницы. Люська меня пригласила посмотреть еще и их чердак, они жили на самом верху этого маленького дворца с башенками, на третьем этаже. Когда мы поднялись наверх, и Люська открыла дверь, передо мной заплясал скелет, а на столе лежал череп со светящимися глазами. Я чуть в обморок не упала. Люська меня отпаивала холодной водой и долго успокаивала. И я сказала, что она действительно ненормальная, и я с ней никогда дружить не буду! И к ней не приду больше. Она постаралась меня уговорить, и после того, что я перестала на нее сердиться, показала, как она сделала из скелета марионетку, и она у нее пляшет.

«Я сделала все из черных ниток, правда здорово? Внутри черепа – горит фонарик.» Я была страшная трусиха. И решила больше с Людкой не общаться за эти представления и прекратить дружбу. Не нужны мне эти мыши и лягушки! Но как же можно прекратить дружбу с такой забавной девочкой? Она настолько привязана ко мне, у нее никогда ни одной подруги, кроме меня, не было. Только я заменяла ей всех. Мне всегда говорила ее мама, Фаина Григорьевна: «Она и в школе ни с кем не общается.» И ее мама была очень рада, что хоть кто-то находится рядом с Люськой. С десяти лет дружили, а теперь мне уже пятнадцать, Люська старше меня на два года. Она, возможно, не ожидала, что я так обижусь на то, что она напугала меня. И теперь, реабилитируя себя, стала мне петь и играть на гитаре, смешить и уговаривать, не знала, что ей сделать, чтоб я простила ей ее чудачества. И уговорила меня, я успокоилась окончательно. Играла она на гитаре так, что рук ее не видно было. Невозможно было уследить за ее руками. Они у нее летали над грифом в быстром темпе. А голос, невысокий, издавал такие звуки, что казалось, ты перенесся на море или в степь, на вершину горы или в прерии, джунгли! «Это, – она говорила, -была песня без слов! А теперь, со словами!» Она пела и русские, и украинские, и цыганские песни. Но в основном пела песни без слов, просто издавая дикие звуки с самых высоких до самых низких нот. Еще любила тирольские песни. Где она научилась? Неужели, послушав один раз по радио, этому можно сразу научиться? Да еще такому исполнению, как могла Людмила. И однажды я ее об этом спросила. Она мне ответила удивленно: «Ты что, не знаешь, что мы цыгане, а какой же цыган не поет?» Ее мать была красавицей! Ну как бы вам ее описать? Короче, это была Кармен! Кармен! В полном смысле: по внешности, по голосу, потому что она так же чудесно пела, но я себе представляю почему-то, что Кармен была невысокого роста. Фаина Григорьевна, мать Люськи, была высокая, тонкая, стройная. Людмила была на нее похожа. Огромные глаза, густые черные ресницы, небольшой, правильный нос, но губы были пухлые, сексуальные у Люськи. А у Фаины Григорьевны не было таких губ. Может, она умела их красить, чтоб они казались не такие объемные? Волосы у них были черные как смоль, синевой отдавали, и волос было много, очень густые у обеих. У Фаины Григорьевны был прямой пробор на голове, и волосы собраны в тяжелый узел. А Люська всегда ходила с распущенными волосами. Фаина Григорьевна одевалась в строгие костюмы с очень нарядными светлыми блузами. А Люська любила юбки широкие, рукава на кофтах- широкие. Юбки Люська почему-то подтыкала – один край под пояс. Почему ей нравилось ходить с подоткнутой юбкой, я не понимала. На бедра могла повесить цветастый платок. Все любила свободное, широкое, как будто что-то сковывало ее широкую натуру, и ей неудержимо хотело вырваться даже из «собственной рубашки», которая, казалось, теснила ее.

Когда мне уже исполнилось девятнадцать, и я только вышла замуж, ко мне в гости пришла Люська. Она как будто была чем-то слегка озабочена. И, посидев немного, произнесла: «Меня по маминому протеже пригласили сегодня петь, в «элитный дом», где будут и артисты филармонии; у высокой «Особы», будет даже охрана из МВД. А у меня нет подходящих босоножек». Я сразу отозвалась: «Возьми мои лаковые босоножки.» Они, у меня были такие, каких в городе у нас ни у кого не было. Мне их сделал лично мой старший двоюродный брат. Заготовщик, который проживал во Львове. Сделал точно по моей ноге, подошва на пробке, с металлическими застежками в виде колокольчиков. Выглядели на ноге, как игрушка! Меня часто спрашивали, где я их приобрела? Теперь для такого случая Люське они были в самый раз! Она обрадовалась и говорит: «Пошли со мной!» «Если я пойду с тобой, тебе не будет босоножек для выступления! Мне очень жаль, что я твое выступление не послушаю!» А она и говорит: «Я сейчас вам здесь концерт устрою!» Она теперь постоянно ходила с гитарой. И она вдруг запела, запела вместе со своей гитарой, потому что и гитара у нее в руках «пела», непонятно, кто кому подпевает, настолько они слитны были в издаваемой мелодии.

Моя свекровь, зашла к нам и заслушалась! Ее невозможно было не заслушаться. Она нам пела более часу. Я ей сказала: «Иди, а то устанешь и не сможешь петь на концерте.» Она засмеялась и говорит: «На грудь приму и спою!» Я тогда подумала, что за нее становится страшно! (Совсем разные мы с ней были). А мама моего мужа в заключение сказала: «Много я концертов слушала: и в Ташкенте, и в Ленинграде, и мне кажется, что сейчас я прослушала один из лучших. Талантливая девочка!»

Люська меня временами навещала. Она не училась и не работала, и жили они теперь зажиточно. Мать ее работала директором в большом ресторане центральной гостиницы города. Но, как ушла на концерт в моих босоножках, так больше не появлялась. Свекровь с мужем стали надо мной подсмеиваться, мол, «плакали» твои босоножки! Я им возражала; Люська никогда такого не сделает! Пришла Люська месяца через два, с босоножками. Когда я глянула на нее, не поняла, что за перемена произошла с Люськой!? Ее цыганские с блеском глаза словно погасли, невеселый взгляд, не задорный, как всегда бывал у Люськи. Или она пьет? А она стала рассказывать мне, что на этом концерте у одной женщины она, по пьянке, вытащила деньги из сумки. «Зачем я это сделала? Сама не знаю! Не соображала!» Поднялся шум, из дома не выпускали, начали обыскивать. А я деньги в гитару положила, гитару на плечо, и пошла! Думала, что этим кончилось, никто не понял. Но по дороге домой меня догнал начальник милиции на машине. За рулем он был сам. Он остановил меня, поставив машину поперек дороги. «Садись, домой подвезу, устала? Гитару тебе тяжело наверно сегодня нести, тяжелая! Я знаю, что у тебя в гитаре, может, поделишься?» «Мне некуда было деваться, пришлось сесть к нему в машину, думала, что он меня в милицию увезет, а он едет, и молчит! Мы уже за город выехали, рядом кладбище. «Теперь, –говорит, – выходи!» «Что расстреливать здесь будешь?» «Нет, не расстреливать, любить буду!» Выбрал место! «Или ты в тюрьму хочешь? Я тогда тебе передачи носить буду. От тебя никогда не откажусь, не смогу! Не хватит сил отказаться, Людмила!» «Он сказал это серьезно и очень грустным голосом... Представляешь, Полина? Так и сказал! Через некоторое время я поняла, что беременна.» Она вытащила из сумки мои босоножки и протянула их мне. Я посмотрела на них и поняла, что я их надеть никогда не смогу. Брезгливо и горестно было у меня на душе, словно во всем, что случилось с моей подружкой, были виноваты эти босоножки! Они и выглядели такими потрепанными, разношенными. У Люськи нога была больше моей, но босоножки – это не туфли, и, давая их, я думала, что выручу ее. Теперь их вид был под стать новой хозяйке. И я сказала:«Ладно, Люська, не отдавай их, они еще тебе пригодятся, ты больше ходишь на вечеринки, мне некогда: дом, сад, огород, домашние дела. А театр я посещаю раз в полгода, у меня есть еще туфли, лаковые.» Правда, уже не такие нарядные и красивые, хотелось сказать, как были те босоножки, но не стала говорить о них в прошедшем времени, хотя знала, что для меня это именно так.

Но сколько бы ни было жаль этих босоножек, вещь – не человек, а тут передо мной Люська, с которой случилась не обыкновенная неприятность, а что-то большее... Она очень переменилась, очень переживала. Люська была всегда, как вечно звучащая песня! Мне было больно сейчас смотреть на ее потухший взгляд.

Я после этой встречи, потеряла ее из виду до самой осени. Дома ее не заставала, нигде не встречала. Осенью не выдержала и опять пошла к ней. Я ее застала за «дикой» песней. Она пела с таким экстазом, что от ее пения волосы на голове поднимались! Как я вошла к ней в дом? Она и не заметила! Я стояла и рассматривала ее новую картину, что занимала всю ширину стены, от угла и до угла. На картине изображены врачи в белых халатах и шапочках, обступили больную. Не видно больной, только за тенью занавески можно различить гинекологическое кресло... А в стороне был изображен этот самый начальник милиции, майор Симко. Нарисовала его Люська в милицейской форме, при наличии всех регалий, и в форменной фуражке. Поразительно похож, как живой! Я поняла, в чем дело! И спросила у Люськи, кивнув на картину: «Что, сам присутствовал?» Она ответила: «Да, только за дверью.» Горько улыбнувшись, она сказала: «Я хотела эту картину его жене подарить, ночами рисовала! Он меня заставил сделать «это!» Я не хотела этого... Сначала сказал, что с женой разведется, она ему родить не может. И очень хотел, чтоб у нас был ребенок. А потом резко передумал и стал настаивать, и я его убила!.. «Кого?» -испугалась я. Она сейчас была в таком состоянии, что от нее можно было ждать всего! «Представляешь?!» – Она не договорила и вдруг опять запела таким отчаянным голосом, словно завыла по-звериному, потом резко перешла на самые высокие ноты! Вы слышали, когда -нибудь Перуанскую певицу, Иму Сумак? Так я до сих пор думаю, что Люська пела совсем не хуже ее. Но всю свою боль в эти звуки Люська вкладывала более реально... Я ее с самого детства впервые видела плачущей и еще и поющей одновременно. «Он должен был быть, – этот ребенок! – после паузы и перерыва в пении продолжала она. – Этот жестокий «мент», словно спелся с моей мамой, и они вместе сломали меня, одному ему не удалось бы! Я от них убежала, села на поезд и уехала, куда глаза глядят! Устала и уснула на вокзале города Ивано-Франковск. Там он меня и нашел! И все-таки заставили, и я сдалась! Она умолкла и через мгновенье снова ударила по струнам гитары. Ветер степей и шум леса, эхо гор, крик птиц и зверей и отчаяние издавала Люда в своих звуках! Не знаю, можно ли назвать это песней? Но это был ее крик души! Я смотрела на картину, нарисованную ею, слушала ее игру, ее голос. И думала, какой талант, дан этой девушке! А судьба у нее сломана! Передо мной была сейчас Люська, как икона распятая. Может, ей, как слепой, нужен «поводырь», который бы с большой осторожностью водил ее по белу свету? Чтоб она шла по своей дорожке и не сворачивала в пропасть! Тогда дошла бы до самой высокой вершины таланта, а так, – сорвется в пропасть! Неизвестно, что может человек натворить от отчаянья...

Я сейчас пришла с ней попрощаться, вскоре я должна была уехать. Но не смогла ей сказать в эту минуту. У меня сил не хватило; сообщение о намеренье моего отъезда ее потрясло бы еще больше, и как «ложь во спасение», я пообещала Люське, что скоро ее навещу.

У меня уже родилась дочь, было очень тесно в доме свекрови, пахло самогоном, спиртом и табаком, ни для ребенка, ни для меня эти запахи были невыносимы! В доме было трое курящих: муж, свекровь, свекор. У меня после гетто был туберкулез легких. Меня эти запахи и психологически задавили, указывать я права не имела, этот дом был их. И я решилась уехала на простор, который мог принести какие-то перемены. Там, в Сибири, была перспектива получить квартиру, а у нас, на Украине, нужно было ждать годы, чтоб только на очередь встать на получение жилья. Так я тогда и не попрощалась со своей Люськой и уехала.

Через четырнадцать лет весной я приехала в Черновцы с сыном в отпуск, мне было необходимо его полечить. У матери мужа были знакомые врачи, которые могли помочь обследовать сына, у него было серьезное заболевание. Нам взялись помочь устроить сына лечиться к хорошему профессору. Пока ожидали результата проверки, я решила проведать Люську. Нашли мы ее уже в другой квартире. Квартира эта была на четвертом этаже. Мать теперь у Люси жила отдельно. Дом, где проживала теперь Люська, был серый, невзрачный, старого типа, с высокими потолками и большими окнами. Но и в этой квартире был полумрак. Одно окно выходило у нее на старый деревянный балкон, который находился со стороны двора, а входная дверь в комнату – с темного коридора. Другое окно выходило в пропасть. Почему я так назвала этот двор – «пропасть»? Потому что так построены эти дома, старые дома в старом городе, дома прилеплены друг к другу. И окно этой квартиры выходило в черный квадрат, вернее, даже не квадрат, а куб, если не брать во внимание верхнюю сторону куба, которая все-таки являлась небом. Если выглянешь в окно из этой квартиры, видишь перед собой четыре серых стены, серый квадрат двора, и чаще всего серое небо. Там, в Черновцах, на западной Украине, очень часто бывают пасмурные дни и дожди. Приехав сейчас из Сибири, я от этого отвыкла. Новые дома, где я сейчас жила в городе Братске, были более веселые, сверкающий снег и большие окна в домах были теперь более привычны моему глазу. Я выглянула в окно из квартиры Люси и мне показалось, что я заглянула в пропасть! Я спросила у нее: «Если что-нибудь, упадет, как достать?» Она ответила: «Есть выход из здания в этот закрытый двор». Когда я ей напомнила, что может что-нибудь упасть, она тут же уселась на это окно, свесила ноги в пропасть, как всегда, с гитарой в руках, и заиграла, затем запела свою дикую мелодию, которой, очевидно, душу очищала. Но я слишком хорошо знала свою подругу, для нее экстрим, что сладкий мед! Любила она нервы пощекотать и себе, и людям. Стоило ей сказать: «Слезь, можешь упасть!» – как она, наверно, стала бы плясать на подоконнике, чтоб лишний раз испытать экстрим и мою реакцию, тем более что я поняла, что она навеселе... Поэтому я сделала вид, что не обратила внимания на ее выходку, и тогда я ей сказала: «Кончай выделываться, Люська, сколько не виделись! Давай чай пить, я торт принесла, «Киевский», я помню, что ты этот торт любишь». «Теперь, больше вино люблю». Она слезла с окна, налила себе вина и полувопросительно произнесла: «Ты так же, как всегда, вино отвергаешь?» Выпив, она раскраснелась и начала требовать: «Рассказывай, выкладывай, как живешь, где живешь? Сколько лет уже твоей дочери?» Я ей сказала, что дочери уже четырнадцать. Что приехала я ненадолго. Живу в Сибири. Работы много, не как здесь, что устроиться невозможно! Что живем в трехкомнатной квартире, возле самой тайги, климат суровый. Обеспечение плохое. Мы проговорили до самого вечера. «Как Борис?» Я кивнула на вторую, недопитую ею бутылку и сказала: «Как ты!» Она поняла намек и спрашивает: «А тебя не обижает?» Я ответила: «Как когда! Подруги такой, как ты, у меня там нет, чтоб защитить меня, чтоб и в огонь, и в воду! Помню о нашей дружбе с детства. Да и родни нет! Ты же сама знаешь, так что деваться некуда!..» Она вдруг говорит: «А хочешь, я поеду с тобой, и мы будем вместе?» «Холодно, Люська, непривычно тебе будет. И куда ты работать пойдешь?» «В кухню, в кухню пойду, там тепло. Мать у меня знаешь кем работает? Директором м городского, пищеторга! Она устраивала меня в кухню, в ресторан. Мне нравилось, много людей, шумно. Все с людьми забывается! А этот «мой»... Ну ты же знаешь, «начальничек», стал ворчать. «Как не придешь, тебя дома нет!» Хотя я домой его почти не пускаю! А ты знаешь, где я с ним встречаюсь?» «Где?» «Ночью, на кладбище!» «Зачем?» «А на том месте, где первый раз он сотворил это!.. Поняла?!» «Люська?!!» И мне страшно было выговорить, чтоб не обидеть, чтоб не расстроить, чтоб не возвращать к тяжелым воспоминаниям... Но все-таки я спросила у нее: «Больше беременности не было?» Я подумала, что, если бы был ребенок, может, прекратилось бы это дикое самоистязание, о котором, она не говорит, а выливает в своем диком пении и запоях! «В том-то дело, что я ему мщу за это! А теперь вот возьму и с тобой уеду! Правда, есть у меня здесь друзья... Хочешь, я тебя с ними познакомлю?» «Когда? Я скоро уеду.» «А давай завтра, завтра – вторник, у нас по вторникам встреча. Мы собираемся на улице Кобылянской, в чебуречной. Там чебуреки вкусные, вино бочковое на разлив из Молдавии привозят. Я тебя завтра жду, в семь вечера, в чебуречной! Обязательно приходи! Один раз в неделю встречаемся, во вторник. Ты уезжать собираешься, а я завтра решать буду, как собираться с тобой?» У нее будто и решен уже этот вопрос был. «Вот попрощаюсь с друзьями и соберусь. Или ты как думаешь?» «Как!?» – повторила я вопрос, не до конца поняв ее, на самом деле. Что она думает предпринять, моя непредсказуемая подруга? «Ты мне не веришь, ты же у меня, главная.» Она говорила мне это слово, «главная», всегда, когда в детстве, я ей говорила, что она этой выходкой может сотворить глупость... «Ну, хорошо,» – говорила она. – «Будь ты теперь главной!» «Заводилой» была она, и когда я ей говорила, что я не согласна с этой ее выходкой, она сразу делала вид, что соглашается: «Главный начальник запретил!» Она всегда боялась меня обидеть, но удержаться от глупых шалостей не могла. И так у нас осталось на долгое время; она меня называла «Главная», но ее остановить было невозможно, если что задумала.

«Но, если ты завтра не придешь! Я на этот раз буду «Главная» и приеду за тобой на такси». У меня были какие-то дела, неподалеку от этой чебуречной, и я в назначенное время пошла на встречу с Люськой. Когда вошла в чебуречную, там было темно от дыма, так накурили. У меня тут же перехватило дыхание, и я закашлялась. Люська знала, что у меня слабые легкие еще с детства. Она, наверно, сквозь дым разглядела меня и узнала по кашлю. И я услышала ее голос: «Полина, я здесь! С детства помню твой кашель». Она встала и на весь зал громко, чтоб все услышали, закричала: «Прекращайте курить! У меня гость из Сибири не переносит табака, привыкла к таежному воздуху!» Смотрю, посетители тушат свои сигареты, потянулись к нашему столу. Люська выложила на стол деньги и говорит: «Сегодня бочонок мой!» Тут же принесли пятилитровый бочонок вина, стаканы и прямо на подносе горячие чебуреки. На тарелки накладывали каждый себе. Стаканы граненые, наливали полные. Завязалась беседа, расспросы, как, да что?...

Как живется вам в Сибири? Словно мы на другой планете. Сильно ли власть прижимает? Перешли на политику. Стали разговаривать в полголоса и стали оглядываться. Только Люська, казалось, ничего не боится! Высказывала громким голосом все, что думала. Я подумала, почему она не как все: или бесшабашная, или у нее крепкая защита? Я им много рассказывала, для них это было интересно. Мы жили в районе, где проживали люди после лагерей, и сейчас жили поселенцы. Там были очень интересные люди: писатели, поэты, музыканты, певцы. И научные работники. Там в основном говорили между собой более открыто (дальше уже засылать было некуда)... Мы же по своей воле оказались в том диком, суровом, сказочном краю, который был интересный, и более свободный, чем здесь, на западной Украине. Я видела перед собой вдохновленные лица, но, к моему сожалению, на которые уже откладывался отпечаток страшного недуга... Люська выглядела так же! Друзья у нее были художники, музыканты, артист из украинского драматического театра. «Поэт», – отрекомендовала одного Люся. Друзья ее очень были удивлены, что я приехала из Сибири и совсем не пью... И говорили Людмиле: «Где ты взяла такую подругу, которая совсем не пьет? Не может поддержать нашу компанию». Я на это возразила: «Компанию, я вам хорошо поддержала, весь вечер рассказывала, а теперь, мне домой пора. » «Это моя подруга детства, самая главная!» – пьяным голосом произнесла Люська. Язык у нее уже заплетался. Я хотела вызвать такси. «Нет! Пусть он сам за мной приедет!»- закапризничала Люська. И обратилась к парню из обслуживающего персонала. «Звони, я домой поеду, подругу нужно домой отвезти.»

Очевидно, она здесь это требовала не первый раз. Потому что через десять минут зашли два милиционера, взяли Люську под руки и повели. Я возмутилась: «Зачем вы ее взяли? Она ничего плохого не сделала, я ее на такси увезу.» Люська оглянулась на меня и говорит: «Пошли, подруга, такси подано!» Милиционеры тоже на меня оглянулись: «Вы ее подруга? Поехали, мы вас домой увезем.» Я возразила! «Сначала Людмилу домой увезите, я на такси доберусь». Вышли из чебуречной, за углом стояла милицейская машина с зажженными фарами. Седоватый майор выглянул из открытой дверцы машины и говорит: «Садитесь,» – показывая мне место на переднем сиденье. Люську пришлось уложить сзади, она тут же уснула. «Давайте, пожалуйста, увезем сначала Люсю. Я буду знать, что она дома, сама доберусь на такси.» Он улыбнулся и говорит: «Правильно Людмила говорила, что ты у нее в серьезных обстоятельствах была главная. Ну мы сделаем, как сказал «Главный» друг Людмилы. Мы Люську еле дотащили до койки. Майор наверно хотел со мной поговорить и отпустил шофера, так что, мы с ним Люську на третий этаж тащили сами. Когда мы ее уложили, я спокойно вздохнула и собралась идти на такси. Но Симко мне сказал, что он хочет со мной поговорить. И отвезет меня домой, по пути поговорим. «Кроме того, мне завтра, нужно будет перед Людмилой отчитаться, – произнес он. – Увез я вас домой или нет». Я подумала, любит он ее всю жизнь? Или это ответ перед собой за «содеянное» когда-то. Но он в тот же вечер дал мне ответ на мой вопрос.

«Я должен Вас отвезти сам, лично, я Люди слово дал!» По дороге он мне рассказал, что у него была большая надежда создать семью с Людмилой. «Я даже, по этой причине с женой развелся. Но Люся не может мне одну вещь простить… Кроме того, она уже несколько раз лечилась от алкоголя, лучшие врачи, и ничего не помогает! Перерыв не более двух-трех месяцев! Потом все сначала!» Я в задумчивости произнесла: «Простить не может, я эту историю с молодости помню! Нелепо, очень нелепо получилось, Люська может поверить только один раз! А любить тем более, однолюб, это точно! Да у нее даже подруг не было больше, я одна. Мне еще в детстве об этом ее мать говорила.» «Да, я это знаю!» – произнес майор. Я не хотела бередить душу этому человеку, который поломал судьбу себе и моей самой близкой подруге. Может, тогда с его стороны был для нее толчок в эту самую пропасть. А ей нужен был тогда тормоз, она стояла под уклоном, а тут попал этот «сознательный» блюститель закона, «влюбленный». Судьба?!.. Симко слегка раздраженно проговорил: «Сегодня решил с Вами увидеться, потому что она со своим творческим импульсом решает все на ходу! Вдруг решила, что уедет в Сибирь с подругой. Не берите ее, замерзнет где-нибудь! Вы сами себе этого не простите! Я люблю ее, а спасти не могу! Я уже долго борюсь, многое перепробовал, это мне укор за внезапную любовь!» Мне его сейчас было жалко, но в первую очередь было неимоверно жаль Люську. Что бы он сделал со своей любовью тогда?.. Если бы не Люськой сотворенная глупость! Я с сожалением подумала, что, если бы пошла тогда с ней на концерт, этого возможно бы не случилось! Но разве возможно усторожить такого эмоционального и такого талантливого человека!

С такими откровенными разговорами и мыслями мы доехали до дома моей свекрови, где я сейчас находилась. «Не берите ее, Полина, я еще раз вас прошу, раньше времени погибнет!» – услышала я на прощанье. А на следующий день к нам в дом пришла мать Люськи, Фаина Григорьевна. Она была очень встревожена. У видев ее, я еще раз убедилась, насколько она хороша! Годы на нее совсем не влияют. «Полина, я очень рада тебя увидеть! – проговорила она. – Но пришла с очень большой просьбой, пожалуйста, не вздумай взять с собой Людмилу, ни в коем случае, и даже не оставляй ей адреса!» «Фаина Григорьевна, Людмила не вещь, как я могу взять или не взять, захочет – уедет куда-нибудь.» «Если решится ехать, то только с тобой, ты знаешь, что ты ее единственная подруга, она тебе верит. Ты для нее дорогой человек, но у тебя, если возьмешь ее, будут сплошные неприятности!» При всем том, что я видела безысходность Люси, она мне была дорога. И мне даже хотелось рискнуть, я думала, что, если будет другая обстановка, то возможно у нее жизнь переменится. Я попробовала сказать об этом ее матери. Но она со мной была не согласна. «Не оставляй ей адреса, ни в коем случае!» – повторила она. «Фаина Григорьевна, я была у нее, ей так одиноко, квартира мрачная, а в окно глянешь, как пропасть, как-то страшно мне показалось, жуть! На белый свет некуда выглянуть из окна!» «Она бывает часто у меня, квартиру я ей поменяю. Ей понравилась эта квартира, говорила, что любит уединение, а теперь говорит, что ей там плохо рисовать. Она уходит куда-то рисовать, ее днями, неделями дома не бывает. Ее картины теперь в Киеве на выставке. Ты не видела ее последние работы?» «Я не успела, ничего не успела, она говорила, что у нее есть на выставке картины, в краеведческом музее, который на центральной площади, но последнее, что я видела, это «та картина», которая вырвалась ее отчаяньем!..»

В детстве она любила рисовать, чтоб ей никто не мешал. Бывало, напишет новую картину, когда мы уже повзрослели, и никому показывать не хочет, только мне. Я ходила с ней за город, сижу, читаю, а она рисует. Я знала, что с ней разговаривать нельзя, пока она сама не отвлечется и не заговорит сама. Я сейчас думала о ее друзьях из чебуречной, никогда у нее не было друзей. Но оказывается, сейчас есть друзья, творческие люди, но пьющие... Мать Люси все еще сидела у нас, разговаривала с моей свекровью. Потом повернулась ко мне и произнесла, словно прочитав мои мысли: «Мы с Владимир Евгеньевичем все перепробовали. Нет, ее ни работа, ни быт не остановят. Творчество иногда ненадолго утихомиривает ее. Уедет- погибнет! Мы, как можем, оберегаем ее.» Она с тяжелым вздохом произнесла: «Я не знаю, когда я ее не уберегла, потеряла... Я осталась одна с двумя детьми. Ты же помнишь и свое детство, детдом, значит, ты наверно помнишь младшего брата Люды, Виктора, он был твой ровесник.» «Да, помню, но он с нами был очень мало, вы же его вскоре отдали в «Суворовское. Помню, он к нам в отпуск приезжал в форме». «Да, теперь он офицер, служит на Дальнем Востоке, внук у меня, тоже Виктором назвали. А Люду я в те тяжелые времена проглядела. Она росла сама по себе. Я много работала. Закончила заочно институт и многого с тех пор добилась. Работа, учеба, меня всегда это радовало, сейчас думаю, что не только Люся училась тоже неплохо, меня всегда это радовало. Сейчас думаю, что не только на учебу надо было внимание обращать, она была одинока. Со мной, и одинока... Некогда мне было с ней заниматься.» Она талантлива, художник и музыкант, и голос у нее хороший. В детстве была очень странная, возможно ее странность от ее одиночества. Она была не сирота, но без материнского внимания. «А ты?» – спросила меня Фаина Григорьевна. «Ты ведь тоже без матери росла!» «Я, Фаина Григорьевна, серая мышка, девочка в толпе, такая, как все. А Людмила- Талант! А у этих людей душа более тонкая, талантливые люди более эмоциональные, требуют большего внимания, очень чувствительные.» «Ты ее наверно с детства чувствовала. Поэтому, вспоминая тебя, она говорила: «Это была главная моя подруга.» Наверно, главное – это понимать человека! Видишь, как все обернулось! Помнишь, как из-за этой злосчастной мыши, меня сняли с работы? Сначала я думала: «Все! Теперь я с детьми погибну!» Сидели в полуподвальном помещении, голодные. А теперь думаю, что я должна благодарить судьбу за тот случай, когда сняли меня с работы. Она словно взмахнула волшебной палочкой, ваша директриса, и сделала из меня «Золушку». Я тогда по случайности попала в ресторан поваром. На меня сразу обратил внимание директор ресторана. Я поняла, что нужно учиться. Еще молодая была. Теперь я директор Городского пищеторга.» «Я знаю, мне Люся рассказала». «Полина, милая, не бери с собой Людмилу, не увози! Она за тобой поедет хоть куда! Но ее болезнь все равно уведет в пропасть. Так пусть она будет хоть у нас на глазах». «А что я ей скажу? Что не хочу, чтоб она ехала со мной?!» «Не говори, когда уезжать будешь!»

Мне было стыдно за такой оборот. Я готова была сделать для Люськи все! И мы с ней честно друг к другу всегда относились. Лучшая подруга моего детства! Но с меня Фаина Григорьевна слово взяла, что я ей даже не напишу, чтоб она не сорвалась, и не поехала ко мне. Мать Люси прямо сказала, что Люська может по дороге потеряться...Пришлось мне снова уехать, не попрощавшись с моей Люськой... Если бы вы знали, чего мне это стоило!! Когда я уехала, она много раз приходила к моей свекрови за адресом. Но мать моего мужа, ей всегда отвечала, что я переехала в другое место и ей не пишу. Когда я вышла на пенсию, я приехала в свой город. И пошла однажды по старому адресу разыскивать Люську. По этому адресу она уже несколько лет не проживала. Куда она могла деться? Фаина Григорьевна тоже в этом городе не проживала несколько лет, так мне сказали в адресном столе. Я так и не узнала, жива ли она. Но самое обидное, что талант ее вероятнее всего погиб. Я видела, как она катилась по наклонной плоскости, но, как самый близкий друг, сделать ничего не могла!..

АГЛАЯ

Хотите верьте, хотите – нет! А вот было у нас однажды в сибирском леспромхозе такое, о чем я вам сейчас расскажу. Прибыла к нам в поселок девушка, на вид ничем не приметная, небольшого росточка, смуглая, только глаза... Да, глаза, в пол-лица, огромные, умные. Когда она пришла в нашу леспромхозовскую контору, в кабинет к начальнику, заговорила, словно вчера из этого кабинета вышла: «Не дождалась Анастасия Никитишна, а ведь я с ней только неделю тому разговаривала, оповестила, что через недельку приеду, а она взяла да померла! И куда же теперь деваться сельскому учителю?» Начальник леспромхоза оторвал глаза от своих бумаг и внимательно посмотрел на девушку с чемоданом, размер, которого не соответствовал ее росту, и как она его доперла!? Крепкий росток вымахал, а ведь совсем недавно была малюсенькой пигалицей. Сколько же лет прошло? А она хоть бы поздоровалась! А то с маху! Я что ли виноват, что бабка Никитишна померла от своих пьяных паров. Может, не столько пила, сколько ими надышалась. Самогон у нее постоянно имелся. За все эти годы сколько рабочую дисциплину разлагала? Море распустилось, дашь указание водку не продавать, лес сплавлять нужно. А у Никитишны производство работает во всю мощь! И когда только успевала! И вот, видать, это ее внучка появилась! Может тоже по наследству этим производством займется? Но начальник и виду не подал, что узнал Аглаю, и спросил в упор: «Ты кто такая, с чем пожаловала?» «Аглая я, внучка Никитишны, не помните меня? С Иркутского института, по распределению к вам.» «А чего ж ты говоришь, сельская учительница, или прямо так в дипломе и написано? На Городскую, не вытянула?» «Вытянула, еще как вытянула! Диплом у меня красный, оставляли работать при институте, только я приволье люблю. Да и бабушка здесь жила. А теперь, куда мне? В нашем доме уже люди живут!» «Да, за пять лет многое изменилось, – подытожил начальник. – Вот и тебя сначала не узнал, а жилье мы тебе найдем!». Дали Аглае под жилье небольшой домик, теплый, с верандой. Со всех трех сторон по окну. Из одного окна – тайга видна, из другого – залив, а с третьей стороны – поселок виден, если б не на пригорке дом стоял, не видно было бы из окна поселка.

Далековато до поселка, минут тридцать ходу. Зато простору и тишины много. У глухой стены навес под дрова, в пору и дров заготовлено, и уже нарублено не на одну зиму. Раньше здесь жил конюх, одинокий бобыль. На лошадях работал: хлеб из пекарни привозил, со склада если что нужно привезти, его тоже посылали, склад был у железнодорожной станции. Почему на отшибе он свой домик поставил, никто не ведает, только сейчас его об этом не спросишь... Этой зимой с мужиками рыбачить ушел и на глазах у них под лед провалился. И спасти его не смогли. Никто не ожидал, что подо льдом вода с низины подтекала. Строилась ГЭС, и много непредвиденного случалось.

На следующий год домик бывшего конюха стоял, как картинка. Аглая все подновила, покрасила, цветочки насадила, дорожку вычистила. Но цветник здесь был еще и потому живей всех живых, что здесь, у Аглаи, постоянно обитали дети. И чему она только не учила их. Девочек – шить и варить, с детьми и в лес ходила, и на рыбалку с мальчиками, поделки из деревяшек с ними делала, а какие рисунки на конкурс в Иркутск посылали! Иногда неплохие места в конкурсе получали. Дети были часто рядом с новой учительницей – и в школе, и дома у нее, и в тайге, и на заливе, и в живом уголке, который она мигом организовала, как только начала работать.

Когда однажды начальнику леспромхоза об этом рассказали, он в тайне устыдился того, что при первой встрече подумал, что внучка пойдет по стопам бабки. Она оказалась хорошим педагогом, любила детей, дети любили ее, и она их учила добру и трудолюбию. Для школьного живого уголка, если что требовалось, и Аглая обращалась к начальнику, он всегда шел ей навстречу. Казалось бы, все можно было рассматривать с удачной стороны. Но в жизни так не бывает. И тихое счастье Аглаи нарушилось любовью.

Даже эти слова, что я сейчас написала, тоже не соответствуют логике, потому что любовь – это счастье. А если эта любовь ворована? Тогда что? Но попробуй сказать это влюбленному. Каждый, который попал под это волшебство, не согласится с вами. Он скажет: «Это мое, и только мое, и никто не смеет это у меня отнять!». Потому что этим необыкновенным чувством награждает сам Бог! Вот и Аглая была награждена этим даром, когда совсем этого не ожидала, как сказал бы поэт: «Прилетела стрела Амура!» Откуда? Как? С какой стороны? Никто этого не знает. Потому что Аглая не хотела, по своей порядочности, в чужую семью залазить, но такое испытание ей на долю выпало.

Так случилось, что однажды Аглая проходила рано утром по тайге возле участка, где лес валили. У нее была привычка в лес ходить ранним утром. И вдруг она увидела человека, который лежал на лапнике у догоравшего костра. Ее оторопь взяла, живой ли? Или что случилось? Она подошла ближе и увидела парня из их поселка. Он почувствовал, что кто-то смотрит на него, и открыл глаза. Смущенно посмотрел на Аглаю и говорит: «Ты меня здесь не видела! Поняла!?» «Поняла, не видела!» – а сама уселась у костра и стала подбрасывать хворост в костер. «Ты чего здесь сторожишь? Тайгу никто у нас не украдет!» Парень усмехнулся: «Меня вообще – то Николаем зовут. А что ты наш учитель, Аглая, об этом все знают». «Я, когда детей в школе спрашиваю, -произнесла Аглая, – требую, чтоб отвечали по существу. И тебя я спрашиваю, чего ты на выходной день в тайге остался, тайгу стеречь?» Николаю понравился прямой, бесхитростный вопрос девушки. Да и все располагало к откровенному разговору. «Она, тайга и я,» – подумал романтично Николай. Николай был немного романтиком. С детства любил читать, а вот в жизни, он считал, ему с женитьбой не повезло. Женился по глупости, рано. Живет со своей Любой вот уже седьмой год, а детей у них нет. По этой причине все больше разлад в семье. Николай стал в последнее время с ребятами чаще выпивать. Если раньше он выпивал только с получки, как водилось, и по праздникам, то теперь – просто так, без причины, кто предложит – не отказывался. Одним словом, «горшок по всем швам трескался!» Люба его оскорбляла, когда он домой «на газах» приходил. А он ее, от обиды, что не рожала, стал «Пустышкой» называть. Тем не менее, никто и не думал порвать окончательно отношения. И неизвестно, сколько бы это продлилось, если бы не вчерашний день. А вчера вечером, как обычно водится под выходной день, с получки, Николай с ребятами выпил и, возможно, больше нормы. Помнит, что домой пришел и завалился спать. Люба стала стаскивать его с кровати, стащила, а рядом с кроватью утюг стоял, и Николай ударился об него головой. Но вместо того, чтоб оказать помощь, она внимания не обратила, а продолжала ругаться. Он ее снова пустышкой обозвал. А она в ответ ему: «Глаза залил, живой жены не видишь, а хочешь, чтоб дети появились. Голова у тебя пустая». И пошло, поехало! «Порой думаю, что сам не понимаю, кто в этом во всем виноват, не сложилось, значит, не судьба, годы проходят, а все грыземся, давно чувства друг к другу потеряны. Но этой ночью я очутился в сенях с разбитой головой. Сонного, вытащила и выбросила, как ненужную вещь. Ночью проснулся, домой меня не пустила, может, ее и дома не было. Стучал долго, никто не открыл. Ключа нет, окна ломать жалко. Да и соседи рядом, потом пересуды, да расспросы, а продрог я здорово, и голова гудит. Вот я в лес и ушел, костер разжег. Захотелось одному побыть, а ты мое одиночество нарушила.»

«А голова болит?» «Болит!» Аглая отошла на некоторое время, вернулась с букетом трав и говорит: «Ну, пошли?» «Куда пошли? – спросил Николай. – Домой я не пойду, все, точку поставил!» «Ну, ладно, пошли, голову перевяжу». Некоторое время Николай сидел, опустив голову, раздумывая. Аглая смотрела на чуть ли не плачущего Николая. А он, словно только сейчас проснулся, поднял голову, внимательно посмотрел на Аглаю и проговорил: «Нашелся в этом мире человек, который хочет мне помочь. А я думал, что весь мир пустой, так мне все надоело!». Они вышли из леса, подходя к дому Аглаи, Николай сказал: «Я был здесь один раз, мы даже в тот день, когда Андрей погиб, вместе рыбачили. Больше никто никогда к нему не захаживал, он не любил, скрытный был, всю жизнь один. «А у тебя здесь красиво! – проговорил Николай. – У Андрея все запущено было, мужик он был неплохой, но жил как бы за туманной занавесью. Ничего и никто, ему не нужен был. О себе никогда ничего не рассказывал. Так и не узнали, был ли кто у него из родственников? По последней прописке телеграмму отсылали, когда он погиб, но никто не отозвался. Я тогда острей задумался о том, что мы бездетны. С детства я безродный, и на старости буду одинок, даже обидно и страшно сделалось».

Дома Аглая вымыла и перевязала ему голову, напоила чаем из трав, и Николай уснул и проспал очень долго. Когда проснулся, почувствовал какую-то легкость, не только физическую, но и душевную. Он не сразу понял, почему, откуда это? Пока не увидел на полу, на матрасе, Аглаю. «Надо же, – подумал он. – Человек, с которым прожил семь лет, раненого на улицу выкинула, как ненужную вещь. А эта девушка не посмела разбудить. Я ее место занял. Благородно! Может, это случилось, чтоб я, дурак, глаза открыл? «Он тоже не хотел будить эту девушку, лежал, думал о своей жизни. Светало, ранний сибирский рассвет наполнился птичьим пеньем. Он думал, что так спокойно на душе, как сейчас, здесь, у него наверно никогда не будет. Это останется в его памяти. Но куда идти? Есть Люба, есть дом, который он поставил своими руками. Первый дом, который был его домом!

Он не помнил, чьего рода он и племени. Он подкидыш, может, его просто подкинули, чтоб он с голоду не помер. Может, родители погибли. Когда он спрашивал в детдоме у воспитателя, как он попал к ним, она ответила, что из дома ребенка. «Нашли в пеленках, во время бомбежки». Вот все, что он о себе узнал. Не зная с детства ни ласки, ни привета, Николай сам был очень приветливым и добрым. У него были друзья. В своей бригаде, в лесу, они часто открывались друг другу. Но, каким бы ни был друг, разве он может судьбу исправить? А главное в жизни Николая это то, что ему очень хотелось иметь родную душу, ребенка. Вот если бы был сын или даже дочь, все равно ближе родного ребенка нет ничего. Он наверно и женился по этой причине рано. Но все ломалось годами. Эти его мысли перебила Аглая: «Ты спишь?» – спросила она шепотом, боясь его разбудить. «Нет, не сплю, думаю. Я тоже боялся тебя разбудить, наглым гостем я оказался, ты на полу, а я на кровати. На полу наверно холодно?» «Сначала немного было холодно, а затем согрелась и уснула». «Ну и надо было на кровать ложиться!» «Ты больной, я дала тебе чаю из трав, которые прогревают, успокаивают. На полу после этих трав спать нельзя.» «Ого! Целый букет! Поэтому я почти целых двадцать часов проспал. Лучше бы «Привороты» дала, глядишь, я бы здесь и остался!» «А без всяких приворотов?» – спросила Аглая. Николай не спеша ответил: «Если б не прогнала, был бы благодарен, некуда мне сейчас идти». «Что, совсем родных нет?» «С самого рождения!» «Так откуда же ты взялся?» – с улыбкой спросила Аглая. «Взялся, откуда все берутся, в пеленках меня после бомбежки нашли». «Ну, коль такое дело, оставайся, может, утрясется.» «Нет! Ты что же имеешь в виду? Тяжелый она мне камень на сердце положила!» Они оба замолчали. Каждый думал о своем.

Перед Николаем в эту минуту вся его семейная жизнь промелькнула, ему сейчас очень хотелось порвать раз и навсегда! Но, совесть его мучила. Люба, в самом раннем возрасте была его первым близким человеком. У нее тоже, как и у него, с детства родителей не было. И воспитывались они в одном детдоме. Но со временем у обоих накопилось много обид. Николай сам понимал, что виноваты оба. Ее отталкивали его частые выпивки, а его – ее неприязнь, ну и язык у Любы острее бритвы, скажет, как ножом полоснет! Обида у Николая долго не проходила, они по месяцу не разговаривали. Порой и сам думал Николай, откуда будут дети, при такой жизни!?

На новую учительницу в поселке молодые парни смотрели с завистью, но она никому внимания не уделяла. А теперь случайные обстоятельства, встреча в тайге, разбитая голова, и, как, к слову, говорится в народе, «разбитое сердце» Николая, размягчило у Аглаи ее женское сердце. Николай свою обиду, сейчас переварить не мог, домой не пошел, остался у Аглаи. Он прожил там целую неделю. Не будем заглядывать в интимные подробности. Что там между ними происходило? Третьего не было! Но недели было достаточно, чтоб на участок примчалась Люба. Она бросилась к Николаю со слезами: «Разве ты не знаешь, что, если нет тебя, то я одна на всем белом свете!» И эти слова были верны. С самого детства они были вместе, и очень красивая пара, словно созданы друг для друга. И их объединяла одна судьба – сиротство. Но почему они были наказаны бездетностью? Во времена затишья, без ссор, они оба об этом думали. И так проходило время, и из-за этого неразрешимого вопроса обострялись между ними отношения все больше. И дошли до нынешней ситуации. У Николая сердце защемило. А Люба билась в истерике, не видя сейчас перед собой ничего. Она прижималась к груди Николая, трясла его, и, лишившись сил, уселась на бревно и теперь совсем тихо произнесла: «Все, руки на себя наложу, если домой не вернешься!» Николай от этих слов замер. Ему страшно стало. Они были с детства вместе, так близки, это не как супруги, как брат с сестрой, одной судьбы люди. Немного успокоившись, Люба перешла на обычный жаргон: «Неделю не был дома, искала тебя везде по поселку, не знала уже, что и думать?! А ты и в хрен не дуешь, и в голову не пришло, что я ищу тебя!». «Голова моя разбита была, потому в голову не приходило, что ищешь после того, как меня, как вещь, выбросила!» Савелич, бригадир этих парней, что работал уже несколько лет вместе с ними по вырубке и сплавке леса, был этим парням, как отец. Его задевала судьба каждого из них. Глядя, что ссора набирает прежний оборот, отозвал Николая в сторону, и по-отцовски, спокойно, но с небольшим нажимом, стал разговаривать с Николаем. «Нужно сейчас, Николай, домой идти, там разберетесь, а в таком состоянии Любу отпускать нельзя! Да и у тебя из рук все валиться будет». Николай после этого случая являлся на работу, замкнутый, задумчивый, словно подменили его. Попробовал Аглаю однажды навестить, в дом не пустила! Через некоторое время кто-то пустил слух, будто к Аглае мужики похаживают, ночевать остаются. Бабы стали смотреть на нее косо. Теперь, мол, дескать, где разлад в семье, так мужики Аглаю навещают, свои обиды лечат.

Никто в чужую душу влезть не может, Николай со своей Любой, наверно, жил сейчас, по поговорке, «стерпится – слюбится». Постепенно все утихло. За Аглаей дети хвостиком всегда ходили, и теперь ходят, любят ее, с ней им интересно, а бабы на Аглаю теперь волком глядят. Так в поселке и повелось, как где мужик с бабой рассорятся, где задержится мужик, или у друзей, или у родственников переночует, все норовят Аглаю обвинить в чужих грехах. Если прозрачный намек ей не отпустят, так во зле и в глаза скажут. Но не пойман – не вор, доказать не могут. А житья ей не стало, после случая с Николаем.

Пришел в один день на работу Сашка, из бригады Николая, расстроенный, поникший, работа не клеится. А у них в бригаде был Серега, по кличке «Зубоскал». Ляпнет, по глупости, что ни попадя, и сам же хохочет над своей плоской шуткой. Вот он теперь Сашке и выдал: «С бабой не ладишь – к Аглае сходи, она девка грамотная, институт кончила, вот и тебя чему-нибудь научит... Вон Николай, сто рубликов на пуп ей положил, неделю у нее перекантовался и вылечился, теперь все в ажуре! Видали, обучила! Век пацанов дожидались, родить не могла, а теперь баба Николая на сносях!» Николай побледнел и глазами стал топор искать. (Так, по крайней мере, показалось Савеличу.) Пока Николай встал с бревна, перед ним уже стоял Савелич! Но это Серегу от «заслуженного» не спасло, сзади на Серегу налетел Сенечка и стукнул Серегу по голове кулаком. Просто кулаком! Но удар был такой силы, что от полученного удара Серега осел, глаза вытаращил, словно от контузии. «Вот это удар!» Произнес кто-то из ребят. Сенечка покраснел, у него выступили на глазах слезы. «А зачем он на Аглаю так говорит?!» Аглая, кроме того, что ее дети любили, на нее парни с завистью смотрели; кивая в ее сторону, мужики, смеясь, говорили: «Точеная, всегда с людьми приветливая, веселая, и глаза, как тормоза! Глянет – рублем одарит! Потом и ночью приснится!» Но теперь все наизнанку вывернули, затравили человека. И никто не догадывался, что Сенечка, самый младший в бригаде Савелича, был безнадежно влюблен в Аглаю. Теперь он себя выдал! И первый это, конечно, Савелич понял. Не смотря на то, что Сенечка был небольшого роста, в нем отмечалась немалая сила. Он был жилистый, большеголовый, и от того, что он был большеголовый, казалось, что он более приземистый. Иногда мужики над ним подшучивали, когда он поднимал, что-нибудь непомерно его росту, говорили: «Потому и силен, что корнями в землю врос!» При всем этом, Сенечка, был очень скромный. Когда разговор заходил о бабах, Сенечка краснел и чаще всего уходил подальше, чтоб не участвовать в этих разговорах. Мужики подшучивали: «Девственник, не развращайте!»

Однажды, на выходной, их бригада осталась в тайге, решили набрать ягоды, машина должна за ними приехать вечером. В тайге им встретилась Аглая. И на привале Савелич завел разговор с Аглаей издалека. «Одна по тайге бродишь? Не боишься шатуна встретить?» Хоть и знал, что шатуна голодного можно только зимой разбудить, сейчас медведь на таежных харчах разжирел, он не лютый, сам от человека уходит. Аглая понимала, что разговор этот начал не для этого, раз такую несуразицу несет. Она смотрела на Савелича и улыбалась. Мол, «мели Емеля, -твоя неделя.» «И что же ты этим сказать хочешь? Когда уж ты, муде к бороде выведешь?» Но, наконец, Савелич родил: «Замуж тебе надо! Мы тебе из бригады самого скромного парня отдадим – девственника». Сеничка, услышав это, покраснел, как ягодка спелая, и отошел, сел за дерево, чтоб слышать, чем этот разговор закончится. Но тут Зубоскал вмешался и свои пять копеек решил вставить: «А почему я не подойду? «- и отпустил циничную шутку. Я, мол, могу... Аглая решила его осадить, отомстить за его циничность и хвастовство по поводу хамского подхода к женщинам. Она посмотрела на него и говорит: «Ну докажи, что ты такой мощный, повесь на «него» ведро воды и прогуляйся вокруг костра, если вода не прольется, костер не потухнет, тогда и наша с тобой любовь разгорится, так и быть! А то не подходят мне такие хвастуны, которые оправдаться не могут.» Мужики заржали: «Ну, ты, Аглая, осадила Зубоскала!» Савелич все же решил помочь Сенечке. И, когда все успокоились, говорит: «Ну так что, Аглая, пойдешь за нашего девственника? Скромный парень, работящий, не такое ботало, как Зубоскал». И добавил для мягкости, усмехнувшись в усы, и, чтоб не показаться сильно настойчивым и смягчить атмосферу разговора, он произнес скороговоркой: «Твои требования насчет ведра, быстрей, Сеничка оправдает, но не похвастает!»

Они в тот вечер долго машины дожидались. Сидели дотемна, машины все не было. Летом в Сибири поздно темнеет. У всех по два ведра ягоды, и грибов еще набрали. Никому идти в поселок пешком неохота. Наконец, машина пришла. Когда стали на машину садиться, ни Аглаи, ни Сенечки здесь не оказалось. Все удивились, как никто не заметил, что они ушли. Савелич на машину погрузил четыре, а не два ведра и сказал: «Давно ушли, засветло, а Сенечка со мной живет в одном бараке, ягоду матери передам». «Ягоду передаст, сосватал!» – ехидно произнес Зубоскал. Но кто-то произнес в темноте: «Заткнись, мало тебе сегодня по башке попало!?»

Зима минула, и об этом случае давно забыли. Забыли еще и потому, что нынче на масленицу баба Николая разрешилась, и, словно за долгое выстраданное ожидание, Люба родила тройню. Гуляние было в поселке, как никогда! Да и семью Николая с Любой бабы хорошо поддержали, подарков надарили, кто что мог. И кроватки, и качалки мужики сами смастерили, и всем скопом, помогали. Ну и конечно погуляли вдоволь, одним словом: «Загуляла нищета, богачи не суйся!» Народ в поселке дружный был, но, как всегда, и посплетничать некоторые бабы не прочь были… Но обычно в народе говорят, что сосед о тебе, всегда больше знает, чем ты сам про себя...

Нынче весной земля высохла, но еще не прогрелась. А молодежь спешила позагорать под весенним солнцем, у залива все и загорали. Аглая тоже пришла на берег, улеглась на плот, который был на воде у самого берега. Вода еще холодная, порой льдинки плавают, в воде солнце отражается, здесь лучше загорать, плот нагрелся больше, чем земля. Мужики сидели на берегу у костра. Увидев Аглаю, кто-то кивнул на появившуюся на бревнах девушку и произнес: «Хороша!» Сенечка, услышав похвалу, которая относилась к Аглае, покраснел, да так покраснел, что, казалось, ткни его пальцем, и кровь брызнет, но на этот раз никто этого не заметил. Аглаю солнце хорошо пригрело, разморило ее, она уснула и не заметила, как плот унесло далеко от берега. Аглая проснулась и в ужасе подумала, вода ледяная, и к тому еще и плавать не умеет, и стала кричать. Мужики услышали ее крик не сразу, а ее уносило дальше по заливу. На берегу ни одной лодки не оказалось. А вплавь пригнать этот плот, на котором Аглая, никто не решался, больно вода холодная. Но Сенечка, увидев как Аглая стоит на плоту в синем купальнике, машет им и зовет помочь, долго не думая, прыгнул в ледяную воду и притолкал плот с Аглаей к берегу. Мужики поспешили налить Сенечке полный стакан водки. Укутали Аглаю одеялом, на котором они сидели, налили и Аглае полстакана. Она выпила, посмотрела благодарно на Сенечку: «Ты сказался верным другом, Сенечка.» Но у нее, очевидно, пропало настроение сейчас загорать, и она направилась домой. А Сенечка, не понимая сам, что с ним случилось, пошел следом за Аглаей, как идет теленок за коровой. В эту минуту он ни о чем не думал и ничего не видел вокруг, кроме Аглаи, которая мелькала впереди перед его глазами. Он сейчас другой дороги не видел. Шел, молча, и шел, пока они не дошли до дома Аглаи. Когда дошли до дома, девушка посторонилась и пропустила его вперед: «Заходи, раз пришел, чего теперь мешкаешь, ко мне же шел?»

Я думаю, что каждый из моих читателей догадался, что нас сейчас присутствовать в дальнейших событиях никто не приглашал. И поэтому дадим им возможность самим разобраться в своих отношениях. Сенечка совершил достойный поступок, должен быть достойно вознагражден по заслугам, таковы, по крайней мере, мои предположения.

Но сейчас, во время того, что сплав начался, а Сенечка два дня на работу не являлся, Савелич икру метал! Сенечка хороший работник, очень ловко на воде справляется, без него трудновато. В бригаде у каждого свое место. Кто –то подсказал Савеличу, где мог пропадать Сенечка. Савелич сказал, что нужно сходить за ним, но ребятам было западло идти своего товарища из избы бабы вытаскивать. Зубоскал на это мероприятие напрашивался сам, Савелич его не пускал. Но тут внезапно появился Сенечка, да не один, а с Аглаей. Вымытый, отглаженный, с блеском в глазах. «Как новенький!» – подытожил кто-то. Но Сенечка на эту реплику не обратил внимания. И понимая то, что сейчас не время этот разговор заводить, все же начал: « Савелич, я хотел отпуск попросить, ну хоть на неделю, женюсь я. Нужно зарегистрироваться, к Аглаиной тетке нужно в Иркутск съездить, больше у Аглаи родных нет.» Савелич по-отцовски был рад, что судьба у них складывается, но это время самое дорогое, когда Братское море открылось. А два дня, что Сенечка прогулял, уже на работе отразились! Савелич строго пожурил его за эти два дня. «Пришел бы сразу, вот тебе два дня, да плюс выходные, это почти неделя. Придется отпуска подождать до осени!» И вдруг Аглая запальчиво выдала: «А мы с регистрацией до осени ждать не можем!» Она мельком бросила взгляд на Николая. Николай, услышав эти слова, почему-то отошел за эстакаду, закурил и не появлялся, пока этот разговор не кончился. Савелич, словно о чем-то догадываясь, вдруг согласился: «Хорошо, три дня, плюс выходные, думаю, справитесь!» Вернулся Сенечка через пять дней, «счастливый», собрал у себя дома ребят, мать хлопотала, угощая бригаду. А через шесть месяцев Аглая родила мальчика. И сразу, разговоры пошли по поселку. Мол, не Сенечкин это сын. И неправда, что семимесячные такие крупные бывают. Помог кто-то Сенечке сына состряпать! Через год у Аглаи дочь родилась. Сенечка по поселку гордый ходил со своим выводком. Может и дочь, скажут, помог кто состряпать? Вон какие они у меня! Но из бабьих ртов, все равно брызги летели во все стороны. «Ни у Сенечки, ни у Аглаи таких синих глаз нет, и волосики светлые. Мальчонка, блондин, с синими глазами, вылитый Николай! Его работа!» – уверяла старая Майориха. Но Аглая нашлась. «Бабушка у меня, была светлая, и глаза синие.» А Зубоскал снова со своей ложкой дегтя... «Знаем, какая светлая, от старости стала белая, а глаза выцвели от самогона! Да еще неизвестно, какая родня ей, Никитишна, «двоюродный плетень соседского забора!» Шумели, злословили и со временем умолкли. А дети выросли!

И вот уж лет пятнадцать, а может, и все шестнадцать прошло. И однажды утром соседка встретила Аглаю и говорит: «Твой – то, старшенький, за дочерью Николая ухлестывает!». Аглаю, как кипятком обдало! Но она не подала виду. А у самой душа в пятки ушла! А ну, как это увлечение в любовь перейдет, и тогда что из этого получится?.. Она пришла домой и заявила Сенечке:«Уезжать нам надо!» Сенечка недоуменно на ее посмотрел: «С, какого, перепугу!» Если бы Сенечка знал, что он этот вопрос задал именно уместно, возможно он так вопрос не задал бы. Но он не знал, что это именно так, и он случайно в точку попал. Тогда, много лет тому назад, когда нарушилось душевное спокойствие Аглаи и Николая, родилась большая любовь между ними, но победила совесть этих благородных людей. Николай не мог оставить Любу. А Аглая после непредвиденного случая на заливе Сенечку пожалела, поняла, что намерения у него честные и непритворные чувства. Единственно, что ей оставалось, повернуть эти обстоятельства так, чтобы девичий свой стыд прикрыть – замужеством. И чужую семью не разбивать.

Но всю жизнь Николай с Аглаей не могли забыть тех счастливых несколько дней, когда они пробыли вместе. И про свой плод любви они всю жизнь, как могли, столько и утаивали. И вот, это наверно пришло время расплаты. Но нет! Это не может вылезти наружу, чтоб сделать многих несчастными! И нельзя допустить, чтоб брат на сестре в будущем женился. Нужно бежать, спрятать этот грех молодости, пока не поздно. И как эти благородные люди сумели прятать эти необыкновенно сильные чувства, так и сейчас, нужно суметь убежать от реальности. Не выдав себя и не испортить судьбу детей. Аглае казалось, что изворотливости ей не занимать. Она убедила Сенечку, что им необходимо переехать в Иркутск. Дядька, теткин муж, умер, тетка одна осталась в большом доме. Жить есть где, а детям нужно учиться. В леспромхозовском поселке поступать учиться детям некуда. Если дети будут рядом, на глазах, материально будет легче и им, и нам. И уговорила Сенечку. Они тут же через пару месяцев снялись с нажитого места. Когда дети Николая с ее детьми прощались, она, глядя на них, молила бога, чтоб они больше не встретились!

От своей подруги, которая вместе с ней, работала в школе, Аглая получала в Иркутске поздравительные открытки, иногда письма. Она знала о Николае все. Дочь Николая, которой симпатизировал сын Аглаи, давно замужем. У Николая уже двое внуков, но живет его дочь в Чите, муж ее военный. Сыновья – один в мореходке, один, на Баме. А Люба, Николая жена, давно померла от страшной болезни Века. У нее был рак. У Аглаи старший сын (Николая) из армии вернулся со специальностью радиста, работал, но, несмотря на подходящий возраст, жениться и не думал. А дочь Аглаи тоже была учителем, муж ее работал на Иркутском авиазаводе инженером, было у них так же двое детей. И вот, однажды Аглая получила письмо от подруги, где было написано, что с Николаем случилось большое несчастье. Его на работе придавило бревнами, отнялись ноги, никто из детей к нему не переезжает, у всех по семейному обстоятельству, нет возможности. Навестили отца, деньгами помогают для ухода. Конечно, было бы хорошо, если бы кто-нибудь родной был рядом. Соседи и друзья его не оставляют, но фактически он живет один. Это письмо подруги для Аглаи было, как обухом по голове. Она не могла прийти в себя, и всю ночь проплакала. Некоторое время не решалась, но подумала, что ее сын, которому Николай был биологическим отцом, сейчас достаточно взрослый, чтоб можно было с ним поговорить на эту тему. А какое у него будет решение, это зависит от него. Она должна сыну правду сказать, что всю жизнь любила этого человека, его отца. Но в жизни бывают такие повороты, которых совсем не ожидаешь. Она не хотела разбивать семью Николая, а он и вовсе не мог этого сделать. И совсем он не виноват, что ему не пришлось воспитывать своего сына. И пусть этот разговор останется их секретом, не нужно травмировать отца, который его воспитал. Она не успела начать этот разговор, как внезапно услышала: «Мама, я поеду к нему, а папа обо всем знает!» «Как знает? Почему ты так думаешь?» «Да, знает, когда это случилось, он сразу узнал от его друга, которого случайно встретил по дороге с работы. Друг приезжал в областную поликлинику за какими-то приспособлениями, для спины, чтоб дядя Коля мог хотя бы сидеть. Вот тогда папа со мной, раньше тебя, обо всем этом поговорил. Я давно в поселок собираюсь, навсегда!» Аглая была в шоке. Знал! Может, всю жизнь знал? А она не знала, какое сокровище, находилось всю жизнь с ней рядом!.. Она не отпустила сына одного. Нелегко будет ему одному. И поехала тоже со своим верным мужем помочь сыну ухаживать за своим отцом и ее любимым человеком.

ГЕББЕЛЬС

И снова я пишу о том послевоенном тяжелом времени. И о тех человеческих горестях, которые встречались нам на каждом шагу. Но люди того времени преимущественно были добрее. Сочувствовали настолько, что порой не отличишь знакомого и родного, последним куском делились. Жизнь и в то время кого лелеяла, а у кого и последнее забирала. Пережили войну все, но именно те, которые пострадали меньше, меньше сочувствовали. Сейчас я хочу рассказать о таком человеке, которого не тронула война. Он жил в далекой Сибири и жирел, пользуясь людским горем. Зверь, когда сыт и его не трогаешь, мимо пройдет! А этот, о котором я хочу рассказать, не знал меры сытости...

У Иды Абрамовны, лучшей портнихи города Харькова, мужа забрали на фронт. Она осталась с двумя дочерьми, пятнадцати и десяти лет. Но в родном доме они не задержались после того, как остались одни, без отца. Они эвакуировались в восточный город Чимкент. С такими «золотыми» руками, как у нее, дети от голода не страдали даже во время войны. Закончилась война, вернулись в родной Харьков. Вернулись и их близкие соседи. Но муж ее не вернулся, погиб. Ида Абрамовна была не только хорошим мастером своего дела. Она была изобретательна и трудолюбива. Перекрасив все простыни, которые были в доме, она шила из них нарядные платья. Когда кончились простыни, она стала покупать их на базаре, шила ночами. Завешивала окна плотным одеялом, потому что такое ремесло считалось спекуляцией, и за это судили. Она добралась и до домашних занавесей в доме, порезала занавеси на оборочки. Ее чудо-изобретательности не было предела. И делала все возможное, чтоб дети выжили. Сидела за машинкой днями и ночами. Но на одну вещь у нее рука не поднялась, это была старинная скатерть бабушки, которой дорожила и ее мать. Она помнила, что, по традиции, бабушка застилала стол этой скатертью по субботам, ставила подсвечники и зажигала субботние свечи. Однажды незнакомые люди пришли ночью, забрали маму. На нее донесли, что она занимается «базарным» ремеслом, которое называлось в то время спекуляцией. Девочки остались одни. Маму после суда увезли в неизвестном направлении, дети не знали, куда. Письма долго не было. Старшая девочка, которой было уже шестнадцать, устроилась на завод, выучилась на токаря. Способная, умная девочка с еврейскими выпуклыми глазами, маленький ротик, серьезная, боевая. Соседи ее прозвали «Маленькая мамка.» Она по облику и деловитости была поразительно похожа на мать. Младшая занималась домашним хозяйством: стояла в очередях за хлебом, отоваривала карточки, содержала дом в порядке, неплохо училась. Но время проходило, а девочки никак не могли дождаться весточки от матери. Наконец, долгожданное письмо пришло. Возле них жили и старые соседи, и вновь поселившиеся. Горе их всех объединило. Они жили, как родные. Когда девочки получили письмо от матери, это была радость для всех. Старшая девочка, Сима, собралась ехать к маме, в Иркутскую область. Соседи Симу собирали в дорогу все вместе. Младшая, Зиночка, осталась под присмотром их самой близкой соседки – тети Регины, которая была им, как вторая мама. Регина, потеряв девятилетнего сына, который скоропостижно скончался от дифтерита, привязалась к этим девочкам, у которых мать посадили, а отец с фронта не вернулся. Соседи по крупице, сколько могли, но наскребли денег на билет девочке. Железная дорога была забита людьми. Поезда ходили нерегулярно. Еще добирались домой солдаты, задержавшиеся по ранению в госпиталях. Многие возвращались из эвакуации в родные места. Не одну ночь девочке пришлось сидеть на вокзале. Ехала она с пересадками, дорога предстояла очень дальняя. Но она стремилась преодолеть все трудности, чтоб увидеть маму. Она представляла, как скажет ей, что они, ее дети, в порядке. И без нее выживают не голодные, меньшая сестренка учится, а она работает. Все расскажет, посмотрит маме в глаза, а это не письмо в руках подержать, а прижаться к родной маме! Это все давало ей силы! Наконец, она села в поезд, который отправлялся в Иркутск. Поезд тронулся, и она, вымотавшись и очень устав, расплакалась. Ею овладела тревога за сестричку, радостное предчувствие встречи с мамой. Все вместе смешалось, и слезы потоком полились из глаз. Вокруг нее сейчас были только незнакомые лица. Дорога еще предстояла дальняя, но после такого долгого ожидания на вокзалах, когда она приближалась к цели, она не удержала эмоции и заплакала. От радости, страха, тревоги, всего неведомого, и уже так далеко от дома! У нее было на душе неспокойно. Женщина, которая сидела с ней рядом в вагоне, спросила: «Ты почему плачешь, обокрали?» Это в те годы было сплошь и рядом. Железные дороги кишели ворами, нищими и беспризорниками. «Нет, – сказала Сима, -теперь я плачу от радости, что увижу маму!» Не бывает так, чтоб одинокому ребенку в такой ситуации Бог не послал ангела-хранителя! Я это знаю по себе, не раз я в своем сиротстве оставалась в экстремальных условиях, одинока во всем мире! И всегда у меня находился ангел-хранитель. И эта русская женщина, оказалась для этой еврейской девочки, ангелом-хранителем на всем ее пути, до самой Сибири. Когда Сима ей все рассказала, эта незнакомая женщина как будто даже обрадовалась такой попутчице. Женщину эту звали Анна Григорьевна. Оказалось, что живет она рядом с поселком, где находилась мама Симы. «Далеко нам еще ехать?» – спросила Сима. «Далеко, сначала до Тайшета, потом пересадка, затем до станции Анзеби, а там уже поселок, где зона, и там находится твоя мама. Я живу недалеко от этого поселка. Работаю тоже недалеко от этого места, несколько лет тому находилась в этой зоне. Сима очень обрадовалась этому удачному совпадению. Анна Григорьевна продолжала: «Не переживай, остановишься у меня, затем помогу тебе увидеться с мамой.» Дорога людей объединяет, иной раз за время короткого пути чужие люди становятся близкими. Им же пришлось ехать вместе целую неделю. Наконец, они доехали. Анна Григорьевна жила в небольшой избе, почти у края поселка. С ней в ее маленькой комнатушке жила ее старенькая мама. Это не была отдельная комната, изба была отгорожена от той половины, которую занимали три освободившихся недавно из зоны мужика. Они остались работать здесь на лесоповале, освободились, а ехать им было некуда. Пили помногу, сюда же приводили женщин к себе на ночлег. Приходилось Анне Григорьевне с матерью, как говорится, портянки сушить у одной печки. Когда Анна вошла в дом, мужики были под хмельком, один из них поторопился налить Анне стакан водки. Они сразу выразили радость, что Аня привезла им девку. Анна тут же осадила их, она разговаривала с ними не на том языке, что разговаривала с Симой в дороге, а пользовалась тем же блатным жаргоном, что и они. Они ее быстро поняли. «Девочка приехала к своей маме на свидание, и ей помочь надо». «Это святое дело, и должно быть все по понятиям,» – строго сказала Анна Григорьевна. Они вдруг серьезно посмотрели в сторону Симы и стали за столом подкладывать ей лучшие кусочки. Разговорились, рассказали, как ей лучше добраться в зону, к маме. Анна тут же за занавеской вымылась и дала помыться Симе. Когда женщины улеглись, мужики поднялись и ушли. Через некоторое время они вернулись с бабами и снова сели пить. Слышна была нецензурная речь, скрип железных сеток на кроватях, подначивание открытым текстом на интимную тему. Симе было дико и страшно. Она прижалась к Анне Григорьевне: «Можно, я вас буду тетя Аня называть?» «Конечно!,» – тетя Аня поправила у Симы одеяло. Мама Ани завопила на мужиков: «Уймитесь, девчонка здесь!». Но они без стеснения посмеялись над ней: «Молчи, мать, твое дело прошлое!»

Сима быстро уснула от усталости, как провалилась. Ее разбудила тетя Аня. Объяснила Симе, что ей повезло. В то место, куда ей нужно, поедет машина, людей на работу повезут. И у нее есть шанс уехать на попутной машине. Аня ее проинструктировала, куда пойти, чтоб добиться свидания с матерью. Также рассказала, какие продукты можно передать матери на зону. В Сибири был как раз тот период, когда снег уже сошел, но тепла еще не было. День заметно увеличился, было уже совсем светло. Аня довела Симу до того места, откуда должна уходить машина. Сама Аня сегодня должна была явиться на работу. Она наказала Симе, если будут проблемы долгого ожидания, можно приехать назад на попутке и побыть у нее. Сима подошла к машине, в кузове под брезентом она увидала на скамейках по двум сторонам мужиков. Они были в телогрейках и рабочих ботинках. Сима попросилась к ним в машину, доехать до зоны. Один ответил: «Нет места!» Другой, молодой парень, ехидно улыбнулся и сказал: «Пустите ее, я ее не руки возьму!». Молодые заржали. Залезть в машину Симе было неловко и страшновато. Высокая машина забираться было нелегко. Два пожилых мужика помогли ей подняться в машину и посадили к себе в середину. «Я с краю,» – робко произнесла Сима. Но один из пожилых объяснил: «Замерзнешь!» Когда машина отъехала, этот же парень с подозрительно неприятной улыбкой предложил: «Давайте, поменяемся местами! Дайте молодым возле девчонки посидеть». А другой, беззубый, прошамкал: «Я бы даже возле нее полежал бы!» «Ну, Семен, не делай проблем, отдай девчонку!» – произнес вдруг улыбчивый. Сима разревелась: «Да вы чего, дяденьки, я к маме на свиданку еду! Хотите, я вам все свои деньги отдам!» Это рассмешило «беззубого»: «Деньги она нам даст! А нам сейчас деньги не нужны, нам что-то другое нужно!» Послышался смешок и мат. Парни придвигались ближе к Симе. Она закричала, кинулась к пожилому мужику. «Дядечка, спасите меня! Остановите машину, выпустите меня!» Пожилой мужик, которого назвали Семеном, поднялся со своего места, и встал перед Симой, заслонив ее. «Кто к ней подойдет – попишу!» Он вынул отточенную железку из внутреннего кармана рабочей фуфайки и, держа в руке, долго не клал ее на место. Когда все утихомирились, он вложил заточку в кусок кожи сшитой, как ножны, и произнес: «Петро, к тебе мать на свиданку приезжала, когда ты на зоне был?» «Ну, приезжала!» «А теперь, что ты делаешь!? Сказано, девка, к матери приехала!» После этих слов все успокоились, доехали молча.

Когда Сима приехала на место, найти начальника оказалось непросто. Сима спросила встречного мужика, где найти начальника, он ей показал на огромном дом на бугре у самой реки и сказал: «Вот в том доме, живет Геббельс». Сима дошла до колонки, где бабы набирали воду, и спросила у них: «Как подойти к дому, товарища Геббельса?» Поднялся хохот, бабы чуть не попадали от ее вопроса. Оказывается, «Геббельс», это была кличка начальника лагеря. Произнесенные Симой слова, товарищ Геббельс, настолько смешно прозвучали, что бабы еще долго не могли подавить смех. Начальник был очень жестокий, подлый и развратный. Его боялись и кличку произносили только за глаза. Чтоб добиться свидания с заключенным, нужно было пройти круги ада. Мужики привозили ему коньяки и окорока, давали немалые деньги. И все же часто им приходилось по месяцу дожидаться свидания с родными. Ну, а уж коли миловидная бабенка приходила с просьбой! И он на нее глаз положил, он приказывал ей остановиться на постой именно там, куда мог в любое время среди дня и ночи появиться сам. С одной целью: склонить несчастную женщину, приехавшую за тридевять земель, к близости с ним. Она оказывалась в положении с вердиктом: дашь или ничего не получишь. Но не будем забегать вперед, потому что Господние пути неисповедимы! А сначала попробуем описать Геббельса. Он был потомственный полицай. В этих лагерях работал его дед. Затем отец, а теперь и он сам уже много лет работает. В жестокости он превзошел всех. И кроме жестокости, он был еще и похотлив, как пес! Такой похотливый, что наверно и девочку в возрасте его внучки не пропустил бы. Его жене, тете Марусе, было давно глубоко противно вытаскивать его из этих домом свиданий, которые он давно размножил для конспирации. Как ни странно, свою жену, маленькую, хрупкую женщину, он боялся больше всего на свете! У них было семеро детей, дети уже были большие, сыновья совсем взрослые, но он их не стыдился, а дурной пример подавал. Самая маленькая дочка, красавица, нежная, умная, вся в мать. А вот два старших сына и старшая дочь были поразительно похожи на отца. Сразу было видно, чьи это произведения. И по повадкам не ошибешься, заметно, какого поля ягоды. Сам Геббельс был очень высокий, худощавый. Если смотреть сбоку, то он был похож на два слепленных вопросительных знака: один маленький, другой большой. Лоб у Геббельса был очень выпуклый, а глаза сидели очень глубоко, подбородок выступал вперед настолько далеко, что казалось, рот провалился вообще внутрь. А сам он, как все высокие люди, был сутул. Вот и получилось, что этот человек состоит из двух вопросительных знаков, маленького и большого. Его сотрудники побаивались и называли Трофимыч, по отчеству, а за глаза, как и весь честной народ в округе, «Геббельс». Сейчас, когда приехала Сима в эту тмутаракань и рассмешила женщин своим вопросом, ей по дороге в дом встретилась жена Геббельса, тетя Маруся, которая тоже направилась за водой. Сима встретив ее, еще раз спросила эту женщину про Геббельса, не зная, кто она. Тетя Маруся с жалостью посмотрела на нее и говорит: «Подожди, девонька, сейчас вернусь и помогу тебе». Когда узнала, что из такой дали девочка, почти ребенок, приехала к матери, у нее сердце защемило, подумав о том, что попадает к ее Геббельсу еще одна беззащитная жертва. И неизвестно, сколько он будет мурыжить это бедное дитя, пока разрешит увидеть ей мать. И наверно, как всегда, не даст разрешения, а будет добиваться своего. И это дитя тоже будет заставлять вступить с ним в половой контакт. Ну, нет! Этого ребенка я спасу, -решила она. В этот раз тетя Маруся все рассчитала, и даже подключила женщин, которые издавна держали на него глубокие обиды. По тем же возможно причинам, что и многие.

Когда Геббельс вернулся домой и к нему с просьбой обратилась Сима, он ей дал неопределенный ответ. Глянул на нее, как старый кот на загнанную мышь и спросил: «Где остановилась?» А тетя Маруся опередила ее: «Пущай у нас поживет, на сеновале места много, по дому поможет пока». Пообедав, Геббельс ушел, пообещав: «Увидимся, твоя мать имела нарушение, и теперь чтоб ей разрешить посещение, нужно чтоб ее наказание окончилось». Сима расплакалась. Какое могла мама сделать нарушение? Она помнила мать обходительной по отношению к людям, работящей. При всей ее изворотливости, чтоб выжить, она никогда, ни в коем случае, не проявляла к людям никакой грубости. За что она могла быть наказана? Почему ей не дают повидаться со мной, ее дочерью, которая с таким трудом добралась до этого глухого края, за тридевять земель. Глядя на плачущую Симу, тетя Маруся невольно вспоминала все гадости, сотворенные ее мужем. Она подошла к Симе, оттерла ей слезы кончиком головного платка, накормила и твердо решила для себя, что эту девочку не даст ему обидеть, она будет под ее крылом. Когда Геббельс пришел домой, у него, «Похотливого кота», слюнки потекли, когда он увидел, как ловко справляется с работой Сима. Вечером тетя Маруся дала Симе подушку, теплое одеяло и проводила ее спать на сеновал. Геббельс внимательно за этим проследил. Часто бывало, что ночевали бабы у них на сеновале во время сенокоса или, помогая по хозяйству. В принципе, на огромном хозяйстве Буровых, в основном работали люди из зоны. Огород у них был огромный, две коровы, свиней откармливали, и куры, и утки. Одной тете Маруси трудно справляться, семья не маленькая. Но если у нее работали люди, она кормила их хорошо и с собой что-нибудь соберет. Не жадничала и работала с ними, сама бывшая заключенная, не гордилась, а относилась к ним, как равным. И люди ее очень уважали. Поэтому работали у нее с охотой. Говорили, что сам Геббельс – мстительный и злой «Мудак», а жена у него – «Человек»!

В сегодняшний вечер, когда тетя Маруся отправила Симу спать на сеновал, Геббельс долго дожидался, пока жена уснет. И решил, что, наконец, дождался! Услышав спокойное дыхание спящей жены, он быстро ретировался со своего места на сеновал. Тетя Маруся последовала тихонько за ним. В избе изнутри, на защелку дверь закрыла, а сама в окно вылезла. Она буквально по пятам шла. А он с детства глуховат был. Часто его друзья дразнили – тетерев. Это его потом уже прозвали «Геббельс» за жестокость, которую он проявлял к людям. Он не слышал, как за ним, крадучись, пришла тетя Маруся на сеновал. И стал уговаривать, а затем грозить Симе, что если она не ляжет с ним, то будет здесь ждать до морковкиного заговенья, чтоб мать увидеть. Сима, приехав с Украины, не знала русские пословицы. И спросила по простоте своей у Геббельса, а когда это, «Морковкино заговенье»? А тетя Маруся была рада, что так своего «Кобеля» перехитрила. И теперь была в хорошем настроении. Когда она услышала вопрос, заданный Симой, она расхохоталась и ответила ей сквозь смех: «А тогда, когда старые кобели к маленьким девочкам на сеновал не лазят!» Геббельс опешил от неожиданности появления жены. «Ты откуда взялась?!» «Ты, Пантелей, сейчас же выпишешь разрешение девочке на свиданку с матерью! – требовательно произнесла тетя Маруся. -И отнесешься по – человечески к ним. Если не сделаешь это, сейчас шум подниму, и соседей своих в кальсонах встречать будешь. Дом закрыт на запор, придется в окно залазить. Пиши!» Она подала ему тетрадь и ручку. «Пиши, а то сейчас все знать будут, что ты кобель! Начальник лагеря – Кобель. Пиши, а то красный завтра на всех заборах напишу! Достал ты меня вконец, охальник! Чем ты взятку у женщин берешь?! Пиши, а она сейчас же пойдет с матерью повидаться! Я ей только собой что-то соберу. Сиротство власть размножила, и мучить детей продолжаете, да еще на разврат ребенка толкаешь!»

Ничего не оставалось делать Геббельсу, как подать тете Марусе подписанный лист. Рано утром Сима уже стояла у проходной. Когда Сима покидала их дом, тетя Маруся успела шепнуть ей: «Что видела здесь, в нашем доме, забудь! Совсем забудь, будто это тебе приснилось!» Сима, конечно, сделала вид, что забыла. Но фактически не могла забыть эту поездку. Ни тетю Аню, которая ее приняла в свою хибару, где не очень уютно было, но очень тепло от человеческого, душевного отношения к ней. Где она чувствовала себя спокойно под защитой этой сибирячки, которая также отбыла срок, как сейчас отбывает ее мама. Не забыла и тех мужиков в машине, которые своей грудью защитили ее от толпы молодых разнузданных парней. И саму тетю Марусю, которая собрала матери передачу: и сала кусок, и огурчиков, и сыру и сметаны, и кринку молока, каравай свежего хлеба. Через полгода после этой поездки вернулась мама домой к Симе и Зиночке. Она снова занялась своим ремеслом, работала в мастерской, работала также вечерами, подрабатывая дома. Зина пошла по ее стопам, тоже стала портнихой. А Сима закончила мединститут, стала врачом. Не могу утверждать, какой из нее специалист вышел, но думаю, что неплохими людьми они стали. Потому что не простую жизнь они прожили.

В шестидесятом году, когда были выстроены первые пятиэтажные дома в городе Братске, из районов зоны затопления нас должны были переселить в эти новые благоустроенные дома. Лагерь, где прежде был начальником Геббельс, теперь находился ближе к станции Анзеби, раньше там был японский лагерь. Новые дома стали заселять в первую очередь руководством новых гигантских сооружений БЛПК (Братского лесопромышленного комплекса) и БрАЗа (Братского алюминиевого завода). Для командировочных из Москвы также там сохраняли квартиры, гостиниц еще не было. Но, когда продавец торгует медом, то одна капля, да упадет! И нужно эту каплю поймать, чтоб душу подсластить или в данном случае для меня каким-то образом выжить. У меня не было выхода, только научиться выживать, ловить эти «капли», крутиться, как можешь, ни от кого помощи или поддержки ждать не приходилось. Поэтому я поторопилась устроиться на этот строящийся гигант БлПК с тем, чтоб получить квартиру. Но увидела, что эта брешь непробиваема! Я не специалист, прибывший из Москвы, не партийный, который ведет усиленно общественную работу. Я только мать двоих малолетних детей, бывший детдомовец, а отец этих детей – инвалид без двух ног, и мне ничего не светит. Мои просьбы получить квартиру лежали под красной скатертью немало времени, пока я не написала в Москву. И была очень удивлена, когда получила положительный ответ, и мне выделили квартиру. Но еще больше удивилась, когда однажды утром, выйдя из подъезда, я встретила Геббельса.

Я не могу вам описать, как изменился Геббельс. Сама не поняла, какой из вопросительных знаков стал более выразительным. Потому что зубов у него не было, и рот провалился еще больше. Он очень здорово ссутулился, ростом стал меньше. Таким образом, большой вопросительный знак туловища не отстал по деформации от вопросительного знака, который составляла голова. Два вопросительных знака, один большой, один маленький, стали более выразительны. А знаки благодарности, медали за свой «благородный труд», на ввалившейся груди, которую он постоянно выпячивал, когда был начальником лагеря, теперь отсутствовали. Высшее звание – «Геббельс» он получил от людей, над которыми он издевался во время войны. Очевидно, он стыдился или боялся надевать в городе эти побрякушки. Здесь он теперь власти никакой не имел. Но остановиться, не показывая свою власть, он тоже не мог. Поэтому он постоянно, сидя на выходе из подъезда, перегораживал палкой путь ребятишкам, останавливая их с вопросами: «Куда идешь, что несешь, почему отец не поздоровался, где родители работают, кто начальник?» У каждого ребенка он о чем-нибудь допытывался, иногда дети спешили по своим делам, а он задерживал их и не выпускал из подъезда. Находил причину задержать ребенка. Детей жалко было. Взрослые его игнорировали. А детям он проходу не давал. Некоторые говорили, что у него давно уже «не все дома!» Но я так не думала, мы его знали больше четверти века, и знали, что без того, чтоб не издеваться над людьми и не подавлять волю человека, он не может. И сейчас он нашел, на кого давить, это были дети. Не весь яд еще израсходовал! За все содеянное им пострадал его старший сын, так как он ему передал опыт. И в первую очередь, вот уж кто несправедливо пострадал, это тетя Маруся. Его старший сын, Александр, был полным повторением своего отца. Геббельсу удалось пристроить его на ту же зону, где он сам работал. И он тут же получил кличку «Геббельс №2» Впоследствии, над ним за его «добрые дела» так отыгрались, что его нашли под мостом без сознания. Не понимаю, почему его не «замочили» в той же реке. Но мужики рассудили, что за «мокруху» больше дадут. Поэтому Геббельса №2 накачали самогоном и отыгрались на нем и за первый, и за второй номер. Бросить его в речку – можно рыбу потравить, уж слишком много желчи в этих Буровых. Но после этих побоев сын Геббельса попал в психушку, где находился около двадцати лет.

Не думайте, что я сейчас пишу, радуясь тому, что случилось в семье Буровых. Я не радуюсь и не сожалею, не осудите меня за это. Я бы сожалела, если бы не знала, сколько издевательств вытерпели заключенные от них. Сколько девчонок и женщин они испоганили, сколько парней по их вине опустили... Зная столько, сколько знали мы, живя с ними рядом, вы бы не удивились, что я пишу о том, что случилось с сыном Буровых без сожаления. Большое сострадание, можно выразить «Великомученице» тете Марусе. Ей с семью ребятишками некуда было деваться. Она ведь одна из тех, которая была в заключении и не по своей воле оказалась женой Бурова. Когда-то она была красавицей. И с первого взгляда эта заключенная обожгла сердце Бурову. Он решил ее завоевать любым путем. Ее жениха Буров на свидание не допустил, а письма от него уничтожал. И умолчал, что жених к ней приезжал. Он ее долго убеждал, что устроит ей жизнь королевы, если она пойдет за него. Но не мог добиться у нее взаимности. Она не соглашалась до тех пор, пока он не добился ее хитростью и коварством. Он устроил так, что машина с заключенными женщинами со свекольного поля, где они тогда работали, уехала. И она осталась одна в поле, тогда он и совершил эту страшную подлость, изнасиловал ее. После чего пригрозил, что, если кто-нибудь узнает, то он заявит, что она спряталась с целью совершить побег и не вернулась в зону со всеми. Он не отступал и после совершенной им подлости. А она все еще не сдавалась, пока не почувствовала под своим сердцем живое дите и поняла, что из его лап она не вырвется. Она дала согласие зарегистрировать брак с начальником лагеря в тот день, когда вышел указ об амнистии матерям малолетних детей и беременных. И тут Буров ее обманул! Боясь, что в последнюю минуту достигнутого согласия, он ее потеряет, промолчал об амнистии. Но удивительно сильная, смелая, маленького росточка женщина, к нашему удивлению, не дала мужу взять над собой власть. И не она его теперь боялась, а он ее! И, очевидно, не получая достаточно женской ласки у той, которую он так долго добивался, он и жил «кобелем», восполняя себе то, что он не мог получить у той, которую он завоевал таким подлым методом. Она не могла это простить и жила не по любви, а по обязанности и необходимости. Дети рождались один за одним. Люди не любили его. Ни те, которые от него зависели, ни соседи, которые боялись его коварства. Времена были очень сложные. Никто не хотел себе усложнять жизнь, и так достаточно сложную. Да и жили тут люди в основном те, которые недавно «там» побывали. Ему мстили.

Жили они в небольшой избе, с рождением детей им стало тесно. Буров стал строить себе новый дом. Не своими руками, конечно. Рубили дом заключенные. В то время, когда семья Буровых уже должна была переехать, дом ночью сгорел. Подняли тревогу. Заключенных погнали на место пожара – тушить. Воду нужно было таскать с речки ведрами. Пожарное отделение состояло из трех человек с чуть ли не символическим оборудованием для тушения пожаров. Но видно было, что люди не торопились, ходили, как сомнамбулы, по воду к реке, а не бежали, как должно на пожаре торопиться, чтоб его потушить. Не хотелось им тушить дом, это хорошо видно было со стороны, что не спешили делать Геббельсу добро. Вскоре срубили сверхсрочно новый дом. И тетя Маруся, переезжая в новое жилище с огромным животом и малыми детьми, чувствовала к себе человеческое отношение тех людей, над которыми ее муж издевался. Она этому всегда удивлялась. Знала отношение своего мужа к зекам и боялась, что однажды за его проделки жизнь заплатит той же монетой, поэтому у нее был страх за детей. Но люди всегда умеют отличить добро от зла, и не ее, ни малых детей не трогали. К ней вообще относились нормально, зная, что и она в их шкуре побывала. Но, когда вырос старший, пошел по стопам отца и даже перехлестнул его, она нутром чувствовала, что это добром не кончится! Теперь, после того как сын Бурова был изолирован в больнице уже двадцать лет, его, наконец, разрешили забрать домой. Он был такой же огромный, с такими ввалившимися глазами, как у старого Бурова. Но он был уже совсем невменяемый. Еле-еле передвигался, тетя Маруся выводила его на улицу. Усаживала сына на скамейку подышать воздухом. Наш дом был крайним, пока еще рядом была тайга. Воздух был чистый, за домами образовался залив Братского моря. Мужики и мальчишки ходили туда рыбачить. Ничего еще пока не погубило экологию. Жалко было смотреть, как тетя Маруся, маленькая женщина, выводит огромного сына, держа за руку. А он, ничего не понимая, еле передвигал ноги, шел рядом с ней.

Отец Буров тут же поднимался и уходил к себе домой. Словно лишь сейчас поняв, что это за его проделки и его воспитание сын сделался таким. И он не мог это видеть сам и стыдился людей. Тетя Маруся в свои восемьдесят вытирала нос шестидесятилетнему сыну и разговаривала с ним, зная, что он ничего не понимает.

Второй сын, которому было пятьдесят с лишним лет, был алкоголик и ловелас. На лице у него вечно ехидная улыбка. Он посещал родителей, когда была необходимость опохмелиться, и не на что. Часто у него светился «фингал» под глазом. Любитель подраться и ехидный, он часто выпрашивал и получал по заслугам. В молодости из-за него погибла лучшая девушка поселка. Он тогда попытался ухаживать за молодой учительницей, присланной из Иркутска. Девочке было восемнадцать лет, младшего Бурова она отвергла. Он ничего лучше не придумал, как поступить так, как когда-то поступил его отец с тетей Марусей... Но она все равно внимания ему не уделяла. Он ей не давал проходу и начал изощряться в самых жестоких выходках: измазал дегтем ворота, на каждом шагу встречал, высмеивал ее. Пожаловаться было некому. Начальником над всем был Буров, кум королям и сват министрам. Однажды, подкараулив на реке девушку, он с такими же отморозками, как он, связал ей руки и повязал юбку на голове, сняв трусы. После этой выходки девушка с реки не вернулась, она утопилась. Геббельс отмазал сына, когда приехала комиссия разбираться, он сказал, что бывшие заключенные отомстили, держали обиду на него самого, так как он работает на ответственной работе и всем угодить не может. Утверждал, что утопили девушку и свалили на его сына. Он был начальником лагеря, партийный, проработал там более тридцати лет. И некому было взяться за это дело, чтоб защитить честь теперь уже погибшей. И этот выросший монстр остался безнаказанным. Одна из дочерей, лет сорока пяти, обслуживала в нашем поселке весь мужской персонал, но при всем своем старании осталась бездетной. Ее всегда можно было увидеть с такими алкашами, как ее брат, иногда с такими же синяками. Тетя Маруся как мать переживала за них всех.

Плача, она иногда высказывалась, что это за грехи ее Геббельса теперь она страдает, глядя на своих детей. Ее больной сын совсем не поднимался, огромный, тяжелый, она не могла его поворачивать сама. Она всегда просила нас, соседей помочь. Мы ей не отказывали, у него были глубокие пролежни и неимоверно неприятный запах, он гнил живьем! В больницу его не забирали, у него были приступы эпилепсии.

Тетя Маруся вся почернела, было жаль смотреть на нее. Она сама умела лечить, была травницей, а тут она оказалась бессильной. И вот настал день, когда ему стало совсем плохо, он без конца терял сознание. Приехала скорая помощь, когда на носилках уносили старшего сына, тетя Маруся упала на колени вслед этим носилкам, лбом уперлась в пол и заплакала в голос. Этот плач матери разрывал сердце. «Сыночек, я тебя больше живого не увижу!» – причитала она. Буров сидел, как каменный, на своем почетном месте у подъезда; когда мимо проносили носилки, ни один мускул на его лице не дрогнул. Через два дня сын Бурова умер. Хоронили его всем поселком. Соседи сделали все возможное, чтоб помочь тете Марусе. После похорон стали его поминать. Что можно было сказать о человеке, который превзошел отца в жестокости, но о мертвых плохо не говорят. Все мы любили тетю Марусю. Ей было очень горько в эту минуту, мы ей в ее горе не могли помочь в данном случае, поминая покойника, если нечего сказать о нем хорошего, лучше не говорить ничего. Он и так поплатился за все лучшими годами всей жизни. А внучка, девочка самой младшей дочери тети Маруси, Леночка, сидя рядом со своей бабушкой, успокаивала ее: «Бабуля, не плачь, я вырасту и рожу тебе правнука, мы его назовем Сашей. Он у нас будет таким же большим, как дядя Саша, и будет очень хорошим.» За столом все замолчали, словно непроизвольно получилась минута молчания. Словами двенадцатилетней девочки было все сказано о том, что он мог прожить другой жизнью. Теплыми глазами смотрела на внучку тетя Маруся. Потом обняла Леночку и произнесла: «Если бы не вы с мамой, я думала бы, что свет для меня померк!»

Геббельс, как всегда, молчал. Глаза у него были мутными, наверно его воспоминания были тяжелыми, но мы не могли это прочитать в его мутных глазах.

Через некоторое время после этих похорон я собиралась покинуть город Братск и уехать на Украину. Мне очень хотелось пожить на Родине, откуда меня выгнали фашисты. Я долго скиталась не по своей вине и не по своей воле, искала пути устройства к существованию. Возвращалась на короткое время и снова уезжала. В этом году я вышла на пенсию. И решила уехать на Родину навсегда. Когда я вышла из подъезда с чемоданом в руках, среди светлого дня наступила внезапно полная темнота! Это было солнечное затмение 1986 го года. Собаки залаяли, почувствовалась какая-то внутренняя тревога. Чтоб подбодрить своего шестилетнего сына, который сильно сжал мою руку и прижался ко мне, я сказала: «Не бойся, для нас наступает Новая эпоха.» Какая она будет? Что нас ждет? Кто знает? Но меня опять ждал нелегкий путь. Произошла авария на атомной станции Чернобыля. Мы оказались не очень далеко от этого места. Потом химическое заражение в городе, где солдаты по случайности разлили ракетное топливо. Отчего сильно пострадали дети. А затем – развал Союза. И понесло меня вновь по кочкам.

Я решилась уехать в Израиль, мне было уже 58 лет. Приехав, я опять впряглась, чтоб выжить, устроилась работать по уходу за больными. Но здоровье у меня было подорвано с детства, трудилась я в своей жизни много и тяжело и на вредной работе, и на физической. Через несколько лет за мной уже самой требовался уход. Мне дали в помощь женщину, Ларису. Однажды она пришла ко мне и привела с собой свою престарелую тетушку. Маленькая росточком, бойкая, приветливая, коммуникабельная старушка. Лариса говорила, что ее тетушка всю жизнь проработала психологом. Мы досматривали кино, про Гитлера. Я пошутила, что рядом с Гитлером не приходилось бывать. А вот по соседству с Геббельсом я даже жила. Это было тогда, когда мы жили в поселке возле Братска. Тетушка Ларисы посмотрела с интересом на меня и спросила: «Это недалеко от станции Анзеби?» Я ей ответила: «Правильно, я в Анзеби даже сына родила!» Она вдруг говорит: «Я ездила в ваши края, когда мне было шестнадцать. У меня там мать сидела, ездила к ней на свидание. «Одна?» – спросила я. «Одна!» «И попала на свидание к маме?» «Попала, никогда не забуду, мне помогла жена вот этого самого начальника лагеря, которого называли Геббельс.» Я сразу поняла, что эта старушка, тетушка моей Ларисы, и и есть та девочка, о которой мне как-то рассказывала тетя Маруся. Но решила все же убедиться. "Как вас зовут? ««Сима!» Теперь не было сомнения! Мы были в одном месте, рядом, пятьдесят лет тому. И много тысяч километров отсюда, там мы не знали друг друга, а здесь встретились. Чтоб вспомнить нашего знаменитого, по прозвищу «Геббельс». Но добрых слов у нас для него не нашлось. Бывает же так, долгую жизнь прожил, а добрым словом не вспомнишь…  

НОСТАЛЬГИЯ (ПАРК)

Самым близким другом я считала тебя, мой старый парк.

И снова хочу поделиться с тобой, как не однажды делилась самыми сокровенными мыслями.

Я вернулась к тебе на короткое время. И так много прошла во время нашего расставания. Много видела и много прочувствовала, и мне так тебя не хватало!

Я искала тебя, мой друг, жаждала встречи с тобой, чтобы прижаться к старому стволу твоего столетнего дуба, в котором там, внутри, твое живое сердце, которое я так чувствую. Я хотела прижаться к нему и закричать, чтоб вся боль из меня вышла, потому что ближе тебя у меня никого не было!

Я жаждала вернуться в то мгновенье, когда солнце посылало мне блики через листву кружев, словно сотканных любящими материнскими руками затейливого макраме. Я знаю, мой старый друг, что ты хотел меня спрятать от дождя, защитить от осеннего ветра. Утихомирить ту боль, что ныла у меня внутри, очистить от дорожной пыли, которая въелась в меня на чужих крутых дорогах во время расставанья с тобой.

Я чувствую, что мы глубоко едины в едином дыхании ветра, который ласкает листву твоих крон вековых деревьев. Ты с самого моего детства вобрал меня в свое лоно. И мы с тобой растворились друг в друге, стали единым целым. Ты не можешь ничего произносить вслух, но я слышу, как шепчет безмолвно листва: «Здравствуй, дитя человеческое! Как долго тебя не было!» Ты ведь рядом со мной с самого детства и стоишь передо мной, как самая глубокая загадка. И кажется мне, что ты совсем не стареешь. Не теряешь своего достоинства, подаренного тебе природой.

Здесь только совсем недавно по своим земным измерениям я бегала у твоих стволов. Совсем еще маленькая, беззащитная. Обнимала твой старый дуб и плакала, сбежав из детского дома. Я рассказывала тебе о всех своих обидах и страхах. Ты ничего не мог мне ответить, но мне было достаточно, что ты выслушал меня, мне некому было больше рассказать обо всем. Потом, немного подросшая и окрепшая, подлетала на качелях гигантских шагов в тени твоих деревьев. Здесь, в твоей темной аллее, глядела в облака, и мне казалось, что я улетаю в небо. Туда, где была свобода и простор, не как за каменной стеной и железной решеткой, которой огорожен наш детдом. Голова кружилась, я была мысленно среди облаков, у меня было такое чувство, что мне хотелось остановить мгновенье. Там, за облаками, мне казалось, есть другая жизнь, где я не буду одинока... И я доводила себя на качелях до тошноты. И не хотелось расставаться с ощущением полета. Затем здесь у тебя я пробегала по спортивным дорожкам. Зимой каталась на лыжах. А потом пришла впервые на танцплощадку с подружкой в своем бальном платье из ситца, сшитом своими руками. «Солнце-клеш» развевалось вокруг меня! А старый капельмейстер, руководитель военного оркестра, приложил руку к своей фуражке с красивым поклоном галантного кавалера, подошел ко мне и открыл со мной танцы первым вальсом. Вальс – это мой любимый танец. Я была маленькая, худенькая, легкая, как пушинка, и танцевала на цыпочках. После танца он отвел меня на место и произнес: «Спасибо, Дюймовочка». Танцевала я всегда, сливаясь с музыкой, «это» было для меня блаженством! Я замирала от мелодии вальса!

Потом был первый поцелуй мальчика из нашего детдома, невинный поцелуй. Но он обжог меня, потому что это было в твоем присутствии и впервые... При твоем солидном возрасте я видела в тебе девственную чистоту... А сегодня, после долгих лет расставания, я пришла тебе рассказать, мой старый парк, что я с девятью внуками и с седой головой вернулась к тебе. Теперь я не знаю, какая разница в возрасте между нами?! Ты – в своем вечном измерении, а я – в человеческом, земном. И теперь я не вижу разницы в возрасте между нами. Ты для меня самый важный, самый сокровенный друг.

Ты не стареешь, а я тебя догнала.... Я могу теперь говорить на равных с тобой. Ты помнишь мои секреты, когда я поняла, что обманула себя, обманула в любви. Опомнилась, поняв, что невольно полюбила, не разобравшись до конца. То ли это настоящее достойное чувство, которое называют истиной любовью? Но исправить любовь невозможно! И испугавшись, я снова пришла к тебе, мой старый, сокровенный друг, пришла со своим разочарованием. Кто мог меня еще так выслушать, как ты? Ты слушал меня в тишине моего одиночества... А затем ответил моими же мыслями. Если это даже не любовь, то это благородство. К тебе, только к тебе, я пришла это обсудить. И тогда, чтобы побороть свое разочарование, рассталась даже с тобой и уехала.

Думала, что умчалась в ту далекую даль, где можно забыть обо всем! Я рассталась с песнями, которые мы слушали с тобой по утрам в исполнении многоголосых птиц... И с теми облаками, которые дарили мне ощущение свободы. Думала, что, умчавшись, можно обо всем забыть. Но по твоему сверхпритяжению – я возвращалась к тебе. От себя самой, от своего рока, убежать невозможно... И когда мне вспоминалась банальность тех лет, в разлуке с тобой, я думала, как я могла быть так долго одна, не с тобой рядом. Ты такой чистый, так близко прикасаешься своими роскошными кронами, омытыми дождем, к самому космосу. Твои деревья стоят стопами в чистом золоте осенних желтых листьев, и мне стыдно поведать, что творится на нашей земле...

Только в твоем лоне, мой старый друг, я могла укрыться, как возле родной матери. Ближе тебя у меня никого не было, чтобы душу открыть. Поэтому поведаю тебе все! Мы с тобой едины. Мне трудно оторваться от тебя. Ты настолько близок мне, мой друг, что заменил мне в детстве родных, от которых я не успела получить совета. А теперь мне страшно выговорить... Я покидаю тебя навсегда!.. Как я могу совершить это, как? Как я могу расстаться с тобой? Почему меня моя Родина, моя земля отторгает?! Та земля, где мои предки детьми по этой земле босиком ходили. А я сейчас от тебя отдаляюсь, и уносит меня, как блуждающую комету. И знаю, что покидаю тебя в последний раз! И никогда уже не возвращусь. Как трудно расставание с тобой!

Мне хочется еще раз с тобой пооткровенничать. Рассказать все наболевшее за долгие годы. Я хочу тебе рассказать, как меня преследовала и предавала жизнь... Какие дальние и тяжелые дороги я прошла. Все хочу рассказать только тебе. И не "сорок лет» я по земле ходила искать себе пристанища, а целых семьдесят... О, если бы я могла взять с собой хоть маленький кусочек тебя! Прижаться еще раз к стволу старого дуба, еще один только раз! Может, вся горечь вытекла бы моими солеными слезами. Прижавшись к тебе, я бы облегчила дыхание свое. Я покидаю тебя, мой старый парк. Последний раз я тебя покидаю. За мной вдогонку ветер гонит золотые листья.

Ты качаешь уныло своими гордыми макушками. Маленькие пирамидальные кипарисы, что стоят у выхода из парка, опустив острые ресницы, стыдливо прикрывают слезы росы... Я удаляюсь, меня уводит снова жизнь.

И снова, еще и сейчас, я слышу шелест листьев, догоняющих меня, несущихся ветром моей Родины. Ветер из моего далекого, одинокого детства, который приносит мне медовый запах твоих каштанов...

Время утекло...

Этим утром я в вагоне, который катится по седым сонным рельсам, в окно виден песок Негева. Я вспоминаю тебя, мой задумчивый старый друг...

Кудрявый парень напротив меня в вагоне надел тфилин и талес, повернулся к Востоку и совершает утреннюю молитву. А желтое солнце, словно услышав его молитву, медленно выкатывается из-за горизонта. Еще сонный Негев пересохшими устами лобзает утренний туман, надеясь утолить жажду...

А вдалеке уже виден маленький трактор, который пускает за собой кудрявую дорожку пыли. День начинается. Я смотрю на медленно подымающееся желтое солнце. И не могу удержать слез. Что хочет подарить мне новый день?

Самая большая неизвестность в моей жизни – сейчас. Сколько пройдено дорог! Но не было так страшно от неизвестности грядущего, завтрашнего дня. Снова взрывы в южных городах Израиля. Когда человеку хорошо, он хочет остановить время. А мне от усталости хочется просто уснуть. Или зарыться головой в этот желтый песок... Почему так? Я на Святой земле.

А сейчас так страшно и больно за тебя, историческая земля.

Дорогой пробегают такие же кипарисы, как там, в моем парке. Но стоят, словно чужие. Не так приветливо подняты ветви к небу, поникшие... Наконец, перед нами предстают цитрусовые деревья, яблочные сады, виноградники! И, в конце концов, банановые насаждения. Я приближаюсь к северу, вечно беременная земля приносит человеку плоды свои круглый год!

Щедрость и дары Всевышнего! Но так страшно за тебя, Святая земля. Страшно за детей, внуков и теперь уже, правнуков! Колеса стучат по рельсам, гудит земля, словно молится вся земля о мире, как тот парнишка, что стоит, повернувшись к Востоку. Не оставь нас, Господи. Только на тебя вся надежда!

Зачти нам не только грехи наши, но и страдания, то, что мы перенесли, пусть будет за детей и внуков наших! Поезд катится, а парень впереди меня все продолжает молиться. Я себя ловлю на той мысли, что тоже с Богом разговариваю, прося за своих детей и всех, живущих на святой земле...

Горизонты мечты

Когда-то давно, еще в самое мое счастливое время, до войны, когда я была совсем маленькая, в той жизни, когда я была в своем маленьком «раю», я слышала разговор моей мамы с нашими соседями. Разговор шел о том, что соседи собрались уезжать в Палестину. Мама называла этих соседей каким-то, странным словом – «Халуцы». Мне это слово было незнакомо. А вот слово Палестина мне было понятно, потому что мама рассказывала мне, что в Палестине растут такие фрукты, как ни в одном саду нашего маленького местечка. И мне представлялась Палестина сладким Раем, в который мне очень хотелось попасть. Это был горизонт моей мечты. И не только я мечтала об этом, но и многие местечковые евреи. Об этом я слышала разговоры взрослых. «В Палестине рай! – говорили они. – Там живется евреям хорошо». И вот, наши самые близкие соседи уехали в Палестину. Мне было тогда четыре года, но в связи с их отъездом у меня был оторван кусок жизни. Меня связывала дружба с детьми этих соседей, я постоянно у них пропадала целыми днями. У них было пятеро детей, почти все приблизительно моего возраста. Двум мальчикам-близнецам было по четыре года, как и мне, одной девочке – три года, одной – шесть, и самому старшему было семь лет. Мы всегда играли вместе: и на речке, которая находилась за нашим домом, и на лугу, где паслись козы и гуси, и на водокачке, и во дворе. Теперь, когда я попрощалась с ними, на меня напала детская тоска, я не знала, куда себя девать. И каждый день стала думать о том, как хорошо было бы уехать в Палестину. У соседей, которые уехали, оставались родственники в нашем городке, они получали от них письма. Им писали, что они устроились, и живется им не хуже, чем жилось в нашем городе. Я слышала эти разговоры и стала маму просить уехать в Палестину. Мама, укладывая меня спать, часто рассказывала мне про сказочную Палестину и обещала, что когда-нибудь мы тоже уедем.

Но мама до этого не дожила. Она погибла во время войны в гетто. А моя мечта исполнилась через пятьдесят четыре года, когда мне было уже пятьдесят восемь. Круги ада были пройдены: война, гетто, сиротство, Целина и Сибирь. Я долго находилась в «Аду». Сейчас я в самолете, подлетаем к Израилю, к месту, которое когда-то называли Палестина. Я снова, как когда-то, подумала, что попаду в Рай, как мечтала в своем четырехлетнем возрасте, когда еще не было войны и были живы мои родители. Теперь возле меня их уже давно нет, и никогда уже больше их не увижу: ни сестру, которая тогда же погибла, ни родителей, ни прочих родных. Прошлая жизнь протянулась тяжелым грузом, словно тянула своей тяжестью вниз, когда я шла под гору. А жизнь наложила на меня такой глубокий отпечаток, что никакой химией это из души не вытравишь. Но сейчас я приближалась к своей мечте. Все осталось позади. И казалось, нищета, адский труд, морозы и ненависть с антисемитизмом, который задел уже и внуков моих, никогда не будет отзываться болью, канет в прошлое, как растаявший снег. Здоровье потеряно, утрачены не только молодые годы, но фактически покороблена вся жизнь. Пройденные годы и потерянное здоровье совокупно не красят жизнь, но она продолжается...

Сейчас вечер, мы в самолете, который кружит над Тель-Авивом. Внизу расстилался ковер из синих огней. Сердце у меня замирало от радости, страха и не понятно еще чего-то не изведанного. Мне казалось, что я с легкостью вступлю в новую жизнь. Я бы сказала, святая наивность нищего! Не только того нищего, который отдал сорок пять лет своего труда и не нажил ничего, но которого ограбили, забрав самое дорогое: здоровье и годы.

Сейчас я в ответе за мужа-инвалида, за тринадцатилетнего сына, и думала о том, где сегодня ночью нам голову положить, покинув трап самолета? На какой скамейке? Есть песня, которую пела моя мама на идиш, она осталась в моей памяти. В ней поется, что, если нищий спит на садовой скамейке, и полицаю надоедает его гонять, он его просто тыкает палкой. А когда нищий идет по улице в лохмотьях, то даже дети бегут за ним вслед и дразнят его дураком. Потому что он нищий, и его бедность несется впереди него. А нищему ничего не остается, только следовать за ней и Богу вопросы задавать: «Разве ты, Всевышний, белый свет сотворил только для богатых и умных?» И, не дождавшись ответа, следовать за своей судьбой! Удивительно то, что и я свою бедность остро ощутила, когда оказалась в Израиле.

Сейчас, подлетая к Израилю, ловлю ухом разговор попутчиков в самолете, пассажиров, прибывающих вместе со мной. Их встречают родственники, друзья. Нас встречать некому. Моя сестра к тому времени, что я приехала в Израиль, прожила уже здесь четверть века. Два года тому, она ко мне приезжала на Украину в гости, мы тогда уже переехали из Сибири в Черновцы. Все евреи из нашего города в то время уезжали в Израиль. Мой муж в Израиль не хотел ехать. К иудеям он не одним боком не относится. Он на радостях встречи с сестрой выпил для полноты души и дал нам откровенно понять, что к Израилю никакого отношения не имеет. Его потомственная душа Запорожских Казаков в Израиле не нужна, в этом он уверен. Он так откровенно высказывался, что возможно убедил мужа моей сестры в этом. И потому, провожая свою сестру, возвращавшуюся в Израиль, я на прощание услышала: «В Израиль не езжай, вам действительно там делать нечего». К моему счастью, в Израиле у меня была подруга из детдома, ей, когда самолет приземлился, я осмелилась позвонить из аэропорта. Она разрешила приехать к ней с семьей. У моей подруги мы прожили больше недели. Она не торопила нас. «Осмотритесь», – говорила она. Подыскивала нам жилье, но подходящего ничего не находилось. Через пару дней я позвонила сестре, сообщила, что мы в Израиле. Сестра помогла нам снять квартиру в городе Реховоте. С багажом у нас произошла большая неприятность. Вместо наших вещей, в ящиках, где были прежде наши вещи, лежали доски и камни, они были вложены для веса теми, которые похитили наш багаж. Нам выплатили небольшую компенсацию. Больше всего горевал муж, что пропало с багажом много инструмента для ремонта часов, токарный станок, запчасти к часам. Он по специальности часовой мастер и по своему состоянию здоровья на другой работе работать не может. Он с горечью произнес: «Я без ног, а меня еще и рук лишили!» И самое непонятное то, что у него пропали запасные протезы с ног, которые, конечно, никому не могли пригодиться. Первую ночь, которую нам пришлось провести на съемной квартире, мы спали на полу, подстелив ту верхнюю одежду, в которой мы приехали.

Буквально на второй день я оформила сына в школу. И начался «Рай в шалаше!» При оформлении сына в школу я узнала, что за учебу нужно платить, ко многому мы были не готовы, с чем не сталкивались раньше. Не зря говорят, что каждая медаль имеет две стороны. Трудясь в Союзе почти с детского возраста и проработав сорок пять лет, я на сегодняшний день почувствовала себя обобранной, нищей! Не понимала, почему я раньше не ощущала себя такой? Может потому, что среди нищих я ничем не отличалась от других? Купив сыну книги и оплатив школу, я отправилась подыскивать работу. В девяностые годы наплыв репатриантов был очень интенсивный. Работу трудно было найти даже молодым. Возвратившись в съемную квартиру со своих поисков, я застала такую картину: сын пришел домой из школы побитый, побили кавказцы, разбили ему очки, требуя деньги, которых у него не было. Мальчик лежал пластом, у него началась рвота, я поняла, что это сотрясение. Вызвала скорую. Меня сразу предупредили, что, если ребенка не положат в больницу, нужно будет за вызов скорой заплатить, к этому мы тоже не привычны... Мальчика положили в больницу. К счастью, сотрясение оказалось небольшое. Его отпустили на второй день, чтоб отлежался дома. Я отправилась за очками, собрав почти все наличие кошелька. К моему большому разочарованию, этих денег не хватило на очки. Я была крайне удивлена, что здесь такие дорогие очки. Как здесь выжить? Это стало передо мной большим вопросительным знаком. Я старалась спрятать слезы от ребенка. Но мне это плохо удавалось, и я его сразу отправила домой, а сама отправилась искать работу. Шла по улице, смотрела на витрины, где были выставлены манекены, одетые в красивые платья. У меня мелькнула мысль, может, здесь нужен человек для подгонки одежды или на уборку в магазине. Но спросить не могла, не зная иврита. И тут я вспомнила про свой идиш и заговорила на нем. Меня поняли, и, что меня больше всего удивило, мне дали целую кучу одежды на переделку, только посмотрев мой документ. Я удивилась, что мне поверили, не взяв с меня никакой гарантии. Я даже совсем забыла о том, что швейную машинку украли вместе с багажом. Вспомнив об этом, я с этим свертком направилась к сестре. Она мне помогла купить старенькую швейную машинку. И на первые заработанные мной деньги в Израиле я купила очки сыну. Доллар тогда стоил два с половиной шекеля. Я зарабатывала в день пятьдесят шекелей, и мне этого вполне хватало на питание. Но предстояло оплачивать школу, съем квартиры и бытовые услуги. Во время отсутствия сына в школе по болезни нас посетил социальный работник. Увидев, что нам даже не на чем спать, нет ни стола, ни стульев, она на второй день привезла из склада бывшие в употреблении вещи. Казалось бы, понемногу мы устраиваемся. Но у мужа началась депрессия, он не знал, куда себя девать! Начался хамсин, сильнейший хамсин, прожив уже здесь двадцать лет, я такого не ощущала. Возможно, он только казался таким сильным с непривычки. У меня позвоночник горел живым огнем! Я поняла, что работа, которую я нашла, может быть только подработкой, этих денег на содержание семьи не хватит, ни на оплату квартиры, ни на оплату бытовых услуг. Что меня радовало, это то, что не нужно покупать на зиму одежду. Я искала стабильную, нормально оплачиваемую работу.

Мужа мучила депрессия, приходя домой, я попадала в ад, муж кричал на меня, требуя немедленно отправить его назад, в Сибирь, а не на Украину, потому что в то время антисемитизм на Украине дошел до того, что даже муж, не еврей, это резко почувствовал. А теперь он требовал от меня ехать с ним в Сибирь. Возвратить ему место работы, добиться, чтоб у него была там хорошая пенсия, а не по инвалидности, как он получал прежде, и возвратить ему квартиру, которую мы продали. Когда мы собирались в Израиль, нам было очень трудно продать квартиру. Все еврейское население из города Черновцы уезжало в то время, квартиры продавали за гроши. Остаток денег за проданную квартиру я перевела через еврейское общество в банк Израиля. При себе деньги нельзя было держать, за них в то время, могли и жизнь отнять. Но у меня еще оставались на Украине сын и трое маленьких внуков, их семье необходимо было помочь. По приезду в Израиль, я еще сомневалась, получу ли я вообще деньги от проданной квартиры. В принципе, денег оставалось не так уж много, можно сказать, что мы, как и все отъезжающие, продали квартиру за бесценок. Половину денег мы растратили на дорогу, немного помогли сыну с внуками, а сейчас оплатили за съем квартиры. Но тот остаток денег, который мы сейчас получили с проданной квартиры, я предложила отдать мужу, чтоб он успокоился или уехал. Он доводил меня до потери разума. В самый разгар хамсина муж открыл все окна, улегся на подоконник, не ел, не пил, заявил, что приехал сюда помирать. Мне было страшно за него и за сына, которому приходилось оставаться с отцом дома. Я с утра до вечера была в поисках работы. Ходила по инстанциям, добивалась подтверждения инвалидности мужу, собирала справки, чтоб выхлопотать социальное жилье. Надо было собрать справки, что у меня безногий муж и несовершеннолетний ребенок и что я уже сама в пенсионном возрасте, с больным позвоночником. Надо было искать, в какую инстанцию предъявлять эти справки, и по каким врачам эти справки собирать. Я понимала, что постоянно оплачивать жилье по найму у меня не хватит сил. Я высиживала в очередях, а мне порой говорили, что я обратилась не по адресу; без знания языка мои похождения были часто непродуктивны. Однажды по счастливой случайности я нашла работу на вилле у пожилой пары. В этом мне помогла женщина, которая говорила на идиш. Эта вилла находилась далеко от города, в стороне от дороги, туда автобусы не ходили. В этом поселке в основном жили пожилые евреи из Польши, многие из них побывавшие в концлагере «Майданек». Вилла стояла на перекрестке двух дорог, которые вели к цитрусовым насаждениям, дорога пыльная, неасфальтированная. Пыль там была постоянно. Каждый день хозяин велел мыть полы, не менее чем три-четыре ведра выливать на пол в каждой комнате, и воду выгонять шваброй, следил за этим сам. Хозяин этой вилы, в отличие от своей жены успел в свое время убежать от немцев. Он был хорошим портным и всю войну прожил в Сибири. Сама хозяйка, Люба, была очень больным, добрым человеком. В концлагере она была вместе со своей сестрой. Она мне часто рассказывала, как ее сестра старалась возложить на себя большую часть тяжести, когда они в лагере носили камни. Сестра грузила на носилки камни так, чтоб на стороне, где находилась Люба, было меньше тяжести на носилках. Заметив это, конвоир избивал сестру. Но на следующий раз, ее сестра снова поступала так же. В данное время, когда Люба была почти недвижима, ее сестра часто навещала, но подолгу не засиживалась. Говорила, что ей нужно идти на работу. Ей было уже восемьдесят лет. И я однажды спросила у своей хозяйки: «Люба, какая необходимость твоей сестре работать в свои восемьдесят лет?» Люба мне ответила: «Она работает не за деньги, а безвозмездно, на благо нашего государства, с сознанием бывшего узника.»

Тогда я узнала, что многие из бывших узников работают в воинских частях – безвозмездно. Я ведь тоже узник детства и это сразу поняла. Но через некоторое время, меня поразил другой случай. Я говорила, что у хозяев был большой участок цитрусовых насаждений, где по найму моего хозяина работал араб. И однажды этот араб со слезами на глазах (больше руками, чем языком) объяснил мне, что хозяин ему не платит за работу вот уже целый месяц. Я была в недоумении и спросила об этом Любу. Она объяснила мне, муж «такой», потому что в жизни своей никогда не страдал, потому и людям не сочувствует. Сама Люба была почти парализована. Нарушены позывные рефлексы, она и мочилась, и испражнялась под себя. Мне приходилось ее несколько раз в день мыть. Ко мне она относилась очень хорошо. Была благодарна за мое хорошее отношение и прятала глаза, как виноватый ребенок, когда с ней случался конфуз по недомоганию.... Очевидно, это недержание было следствием побоев в концентрационном лагере. С этой виллы после работы я уходила, согнувшись в три погибели. В основном, стирки было много, хозяин не разрешал мелкие вещи стирать в стиральной машинке, экономил и воду, и электроэнергию. После работы мне приходилось заходить в магазин за работой по подгонке одежды. Мне нежелательно было упускать этот небольшой заработок, и с этой работой я просиживала до двух часов ночи. Почти весь заработок с виллы шел на оплату квартиры. Я уходила на работу в шесть утра. Хозяйка рассказывала мне, что там же, в концлагере перенесла операцию по стерилизации. Фашисты над ними экспериментировали, чтоб прекратить продолжение рода, деторождение. Но, к большому счастью и ее удивлению, у нее родилась дочь, после произведенной ей операции. Бог так захотел, чтоб Нацисты тогда где-то ошиблись.

Много работы было у меня в их доме: нужно было обоих стариков искупать, приготовить еду, убрать и в доме, и около дома. Но, если я все это успевала сделать до окончания моего рабочего времени, то хозяин заставлял меня перешивать брюки, которые стали ему сейчас очень большими. Очевидно, он когда-то был очень полным, а теперь весь высох. Он засыпал на ходу, не мог совсем двигаться от слабости. У него была анемия, мы часто вызывали «скорую». После того, как ему вольют кровь, он возвращался домой из больницы снова требовательным хозяином. Иногда хозяйка говорила мужу: «Михаил, отпусти ее сегодня, она всю работу сделала. С работы она чуть ли не ползком уходит, а брюки, которые ты ей переделывать даешь, сносить не успеешь. Уже шесть пар она тебе перешила». Но он отвечал, что время, которое я у них бываю, нужно работать, а не раньше уходить, не сидеть без дела, за то я получаю деньги. Я выдержала такие условия год, пока не получила квартиру в Офакиме. Мне жалко было расставаться с Любой, но квартиру мы получили почти в ста километрах от этого поселка и, как бы не жалко было Любу, пришлось уехать в город Офаким, где нам выделили квартиру. Прежде, с самого начала, когда мы только приехали в Реховот, я попыталась найти работу мужу в магазине, где продавали часы. Хозяин магазина, проверив профессиональность мужа, сразу дал ему отремонтировать старинные часы, которые у него, как он говорил, лежали годы. Муж отремонтировал эти часы, и хозяин удивился, там не хватало детали, а муж сделал ее вручную. Для мужа это было привычным делом. В Союзе он долгие годы, из-за отсутствия запчастей, вытачивал и делал все вручную или на токарном станке. Изготовлял детали и к швейцарским и другим импортным часам. Но мы тоже удивились «щедрости» этого хозяина, когда он за эту работу заплатил мужу восемь шекелей. Но получив квартиру в Офакиме, мы подумали, что у мужа будет работа по его специальности там, где мы поселимся. Я занялась вплотную тем, чтобы оповестить население о том, что здесь появился часовой мастер. Заказала 500 визиток, и все визитки по всему городу разложила по почтовым ящикам. В первую очередь, я хотела, чтоб муж был занят своим делом. Каждый день я обходила Офаким, интересуясь, будет ли у мужа работа по его специальности. Но он не знал иврита, и нам все в один голос объясняли, что здесь эта специальность практически не нужна, здесь нужно открыть магазин по продаже часов, здесь не ремонтируют часы, их просто меняют. Или ставят новую батарейку. Но я все-таки уговорила снова, уже в Офакиме, хозяина магазина взять на работу мужа. И снова из этого ничего не вышло, работы по ремонту не было.

Сама я устроилась на работу по уходу за стариком. Старик был очень болен, недвижим. Работала через сутки: нужно было убрать, сварить, накормить и искупать старика, поменять постель и главное, что для меня было неприятно, нужно было поменять мешочек, куда он мочился, а к этому мешку, была приделана трубка с презервативом, который нужно было одеть на пенис. Меня это убивало, я не медик, и для меня эти дела непривычные. Но, с другой стороны, я воспитана так: «Кому-то же надо это делать!» А раз надо, значит надо! Да и как же быть? Мужу здесь не платили по инвалидности, а начинали платить только через два года со дня прибытия в Израиль. Надеяться не на что. К нам приехали трое внуков, которые были в интернате. Они приезжали на каждый выходной и на каникулы. В Израиле праздников много, а мне очень хотелось детей подкормить. Особенно фруктами, мясом, тем, что они недополучали в Союзе. Нас двое, трое внуков и сын. Семья образовалась из шести человек. У меня и в мыслях не было отказаться от этой работы, которую я стыдилась выполнять, и она мне казалась унизительна. Не было кому поддержать нас. И те деньги, которые я получала, были для нас сейчас необходимы. В городе Офакиме я еще раз попробовала устроить мужа на работу в магазин, где продавали часы, но в ремонт часы не отдавали, работы не было. У мужа снова начались срывы, упреки, зачем я его привезла в Израиль. Однажды он меня довел до того, что я выбежала на дорогу и подумала о том, что сейчас уеду, куда глаза глядят! Наш сын в это время возвращался из школы. Увидев мое состояние, он спросил: «А куда же я пойду?» Это меня возвратило в реальность! Дома продолжались скандалы. Я уходила на сутки на работу, а возвратившись, слышала те же крики и упреки. Сыну трудно было в школе осваивать язык. Да и стараний он особенно не прикладывал, дома ему было некомфортно, постоянные крики. Я думала, как ему помочь. Однажды я увидела объявление в газете. В Тель-Авиве требовалась женщина по уходу за больной, с языком идиш, я подумала, что устроюсь и смогу нанять репетитора сыну преодолеть иврит.

Оказалось, что женщина, у которой мне предстояло работать, не была настолько больная, ей только нужен был человек для общения. Это оказалась очень богатая семья. Они приехали еще в тридцатых годах из Польши. Фирма, которая им принадлежала, существовала уже около шестидесяти лет в Израиле. Когда у этой женщины, к которой я была взята в дом, умер муж, ей было одиноко. И меня брали в дом к ней больше как подругу. Я должна была поддерживать настроение. Я еще не договорилась окончательно с хозяином (сыном моей будущей подопечной) об условии работы и оплаты. Им нужен был человек, который должен был находиться у них в доме 24 часа в сутки. И я раздумывала, могу ли я уезжать из дома на целую неделю. Но мой сын заявил, что все русскоязычные ребята его возраста, которые сейчас прибыли в Израиль, в том числе и трое моих внуков, находятся в интернатах, и он тоже хочет, чтоб я его туда устроила. Там, он быстрее освоит язык. Я устроила его в интернат, а сама подписала договор на работу с проживанием.

Место, где мне пришлось работать, было в богатом районе, в центре Тель-Авива. Красивый дом, большая квартира, пол сделан из черного мрамора, ковры, картины, зеркала. Очень удобное расположение комнат, мне выделили отдельную комнату. Но женщина, у которой я находилась, была капризная. Она требовала, чтоб я была всегда в хорошем настроении. Но находиться каждый день, двадцать четыре часа в сутки, в таком настроении, как ей требовалось, я не могла. Она тосковала о своей потере, недавно умершем муже. А у меня были свои житейские проблемы, я не знала, куда себя девать в этих чужих стенах. Мой сын, попав в Интернат, звонил, говорил, что у него в окружении дети из неблагополучных семей, Кавказцы, которые ведут себя непристойно. Он плакал с одной стороны провода, а я с другой. Моя хозяйка пожаловалась своему сыну, что я грустная, у меня бывает плохое настроение. А ей нужна женщина, с которой ей было бы весело. Через некоторое время меня вызвал ее сын на разговор. Я шла к нему, и у меня все поджилки тряслись. Я боялась, что этот разговор, будет весьма неприятным. Сын моей подопечной жил рядом, через двор от того места, где находились мы, но пока я туда дошла, с меня семь потов сошло. Но он оказался очень серьезным, порядочным человеком. Он сказал, что я им подошла по работе и характеру поведения. И он понимает мои переживания. Зарплату он мне повысит, чтоб я не уходила, и позволит мне один раз в неделю навещать ребенка, кроме того, что мне будет выходной с половины дня в пятницу, до субботнего вечера. Он пошел мне навстречу, а я, в свою очередь, старалась. Я готовила ему еду. Моя кулинария ему нравилась. Сначала мне было трудно тем, что моя подопечная капризничала. В прошлом у нее была такая жизнь, которая мне и не снилась! Сейчас, потеряв мужа, она оставалась той же Светской дамой, какой была прежде. Каждую неделю мы ходили в парикмахерскую, где ей делали прическу, покраску, маникюр, педикюр. Честно сказать, я впервые увидела мир цивилизованной, или, вернее сказать, нормальной жизни. Мне посчастливилось побывать в дорогих ресторанах, в опере с этой женщиной, у которой я работала. Я не была к этому настроена. Но я обязана была ее сопровождать. Не было у меня соответствующих нарядов для такого случая. И главное – настроения. Я бывала в старинных замках Яффо, в банкетных залах Тель-Авива и, можно сказать, проживала светской жизнью, если бы хоть на минутку забыла, что я в обслуге у этой женщины, которую я сопровождала, но этого не случилось. Я всегда помнила, что я не одна из них. Я здесь работаю, и этот праздник – не мой. Делала я все продумано, точно, старательно.

Нелегко, было находиться 24 часа в сутки в чужих стенах от выходного до выходного.

Телевизор разрешали включать только на иврите, я еще язык не понимала. Изредка бывали фильмы с титрами на русском языке. Но я старалась приноровиться к этой жизни, читала ночами. А в выходные трудно было находиться дома, рядом с мужем, он меня встречал нетрезвый, упреками. Были сплошные скандалы, у меня уже буквально не было сил выслушивать упреки. И не было возможности исполнить требования, предъявляемые мужем. А главное, я поставила перед собой цель: заработать на учебу сыну. Вскоре приехали мои взрослые дети с внуками. Надо отдать должное, мой хозяин меня ценил за хорошую работу или за мою честность и старание. Он разрешал находиться в доме моей родне – моему сыну и внукам, кому это было необходимо. Некоторые из моих внуков, в том числе, в первую очередь, младший сын, проживали в доме, где я работала, месяцами. Через некоторое время я получила деньги из Германии как узник гетто. У меня была возможность помочь детям, они оформляли ссуды на покупку квартир. Трудно было начинать всем. Но я была рада, что пока мои дети приехали, я как бы зацепилась и могла заработать и помочь им хоть немного материально. Но в чем я окончательно убедилась, сколько бы ни старалась помочь, если большие недостатки – это будет незаметно. А вот советы дети никогда не воспринимают. Так и получается: материальная помощь, сколько не напрягайся, будет недостаточна, а вот советы для них всегда излишни. И совсем не они виноваты, так уж теперь мир поставлен. Мы ведь стареем, и кому нужна человеческая мудрость, нажитая нами? Что стоит та мудрость, которую мы своей шкурой ощутили, и она нам свои зарубки на теле оставила? Сейчас другие взгляды, другие требования, другие запросы, мир совсем другой, и выглядят наши советы наивными или даже глупыми.

Жизнь в Израиле продолжалась. Мои душевные переживания были невыразимы. А главное, самое обидное, я чувствовала, что меня не понимают. Младший сын, находясь в интернате, в учебе не успевал, учиться не хотел. Я приезжала на собрание и ни с кем не могла поговорить. Не было ни одного русскоязычного преподавателя. Видя то, что он теряет время и не приобретает знания, я еще раз предложила ему жить дома и нанять репетитора. Но он не соглашался жить в Офакиме. Предлагала жить в Тель-Авиве и ходить в школу и тоже согласия не получила. По окончании одиннадцатого класса я не видела ни одного документа об окончании школы.

Наконец, сына призвали в армию. Я все еще надеялась, что он теперь наберется ума и будет учиться. Но он вдруг заявил, что при оформлении документа допризывника он записал, что у него нет родителей. Моя боль и стыд усилились. К тому времени моя подопечная была настолько больна, что я с ней и дома, и в больницах ночи просиживала. Мне приходилось ее таскать на себе. Она была почти без движения. Позвоночник и колени стали и у мня болеть. Я ее с трудом пересаживала с инвалидного кресла на кровать. Нужно было больную искупать, содержать в чистоте, у нее был рак мочевого пузыря и многие болезни: позвоночник у нее, был деформирован, болел, и легкие, и желудок были не в порядке, и давление. Мы с ней очень часто находились в больнице. Я очень вымоталась. Из армии мой сын приезжал ко мне. Я приводила в порядок его одежду, он, отдохнувший, уезжал в армию. У меня в то время девять внуков в армии были, кроме младшего сына. Время было в Израиле очень тревожное: столкновения с арабами и на северной границе, и на южной. Я постоянно звонила, спрашивала все ли у них в порядке. Приезжая домой, я заставала полное запустение, а муж иногда на полу валялся, в отрубе... Я злилась, мол, работаю, а он пьет! Но через некоторое время поняла, что это он от тоски и по старой привычке... В доме телевизор, купила ему электрическую коляску, но, в сущности, в доме он был одинок. Но Богу слава, что «горизонт моей мечты» я все-таки здесь встретила, на святой земле... Только бы был мир...

БАНАЛЬНЫЙ РАССКАЗ

«Можно поздороваюсь, посигналю Катьке?» – спросил Марат у отца, удачливого бизнесмена, который только недавно сменил свою старую машину на черную иномарку и доверил руль сыну. «Можно! – ответил отец с улыбкой. – Поприветствуй!» Выезжая со двора, они никак не могли не встретить выезжающую всегда в это же время со двора Катю. Она выезжала на своей Колымаге, которая, хоть и была из прошлого века, но всегда чисто с блеском вымыта в любой дождь, в любую погоду. На Катькином лице почти всегда сияла завораживающая улыбка. Это была любимица их двора. Любили ее все, в полном смысле слова. Старики – за безотказность в помощи, соседи – за благожелательность и приветливость, а молодежь... За науку и откровенные разговоры. За то, что с Катькой можно было поговорить и поделиться секретами как с подружкой и спросить совета тогда, когда у родителей, по многим причинам, этого не спросишь... Все дети этого двора выросли на глазах у Кати. Однажды рано утром, явившись, домой, Марат понял, что ему не удалось прокрасться в свою комнату незаметно. В прихожей его дожидалась мать.

Но на упрек матери: «Где ты шлялся?» Честно глядя в глаза, ответил: «Я был здесь во дворе, у Катьки». Мать вдруг увидела Марата, спокойного, уверенного, он не выкручивался, как обычно, стараясь говорить неправду. Ответил, что был у Катьки. У той женщины, о которой идет молва, что несовершеннолетние парни у нее ночуют. Мать Марата не придавала особого значения этим толкам до этого утра. Но сейчас она вдруг увидела повзрослевшего сына. И ей вовсе не хотелось услышать эти слова. Она давным-давно краем уха слышала кое-какие разговоры, которые касались и их семьи, связанные с Катькой, и постаралась не вникать в подробности. Но сейчас мать вдруг окончательно поняла, что ее сын вырос и по велению природы стал мужчиной благодаря Кате. Но почему она?.. Мать не могла смириться с такой связью ее сына. Иногда некоторые матери к этому относились более спокойно.

Но не мать Марата, она считала, что сын такой элитной семьи, как у них, не может быть в связи с такой «шлюхой». И высказав это Марату, поторопилась добавить: «Еще неизвестно, какую заразу ты оттуда в дом принес! Я настаиваю, чтоб ты немедленно пошел на проверку». Теперь мать настолько повысила голос, что перешла на визг. «Катька – женщина легкого поведения, и никто не застрахован от таких неприятностей, как спид, слышишь, я тебя сама отведу на проверку!». Был выходной день, и отец этого семейства еще спал. Его разбудил крик жены. Он вышел из комнаты и не набросился на сына, как ожидала мать, а увел мать в другую комнату. «Нет спида у Катьки, и быть не может», – произнес он. «Катька работает в кухне лучшего ресторана города Москвы. Проверяют их чаще, чем ты думаешь».

Отец Марата долго и с большим терпением объяснял матери, что раз сын вырос, ему необходимо начало, и слава Богу, что Марат не ушел Бог весть куда со своего двора. Ну есть Катька, если бы во дворе не было Катьки, кто знает, куда бы занесло ребят с нашего двора вместе с Маратом? В какое сейчас страшное время мы живем. В подвалах молодежь время проводит. Есть маньяки и геи. В наше время хоть раз кого-то этим словом обзовут, и происходит смертный бой между ребятами. А если за свою честь не постоишь, то потом от этого слова вовек не отмоешься. А сейчас на каждом шагу о них говорят как о нормальном явлении. А наш сын нормальный парень с нормальными понятиями. Постепенно до матери Марата кое-что доходило, и она, умывшись слезами, стала успокаиваться. Но, когда наступила следующая ночь, отец Марата, Сергей Александрович, сам уснуть не мог. Его сын стал мужчиной, и при помощи той же Катьки!..

Это его не на шутку растревожило.

Перед его глазами пробежало прошлое...

Он вспомнил годы, когда он вернулся из армии. Красавец- моряк, он был первым парнем в округе. Сын профессора, мог бы быть отмазан от службы в армии, волосатая рука у его отца имелась. Но Сергей Александрович, в то время мамин Серж, мечтал быть капитаном дальнего плаванья. И когда его в мореходку мать не отпустила, перегородив все пути, он настоял на том, чтоб уйти служить в армию. И благодаря его росту, отличному здоровью и огромному желанию, попал в моряки. Отец рассудил, что жесткая дисциплина на флоте такова, что расхочется Сергею быть капитаном, и он потом поступит в институт. И он не ошибся. Домашние условия с прислугой и бабушкой в доме, немало Сергея избаловали. Но, в основном, он был парнем неплохим. Учился хорошо, почти на отлично. Он был способным, но особенно не напрягался. Для него дорога была открыта. Ему было нетрудно поступить в институт, где его отец, профессор, много лет заведовал кафедрой биологии. Сергей увлекся изучением насекомых. Каждое лето уезжал из института на Дальний Восток и в Сибирь. С такой же легкостью он защитил диссертацию. Был увлечен своей работой. О личной жизни как-то не задумывался. Характер был скрытный и немного задавленный: мать эгоистична в своих суждениях, отец настолько влюблен в свою работу, что сына почти не замечал. Своего слова в доме и своей полной свободы у Сергея не было.

Он был счастлив, когда уезжал из дома, вырываясь на свободу. Но мать торопилась, очень хотела видеть своего сына семейным. А девушки Сергея совершенно не интересовали, его интересовала работа. Для него работа всегда составляла большой интерес. И он полностью был увлечен микробами, как говорила о нем мать. Она с опаской думала о том, что годы убегут, и он может остаться вечным холостяком. У отца Сергея был коллега, работающий с ним бок обок много лет.

У этого коллеги была давняя дружба с отцом Сергея, еще со студенческих лет. Сергей за всю свою жизнь не помнил, чтобы какой-нибудь праздник они проводили бы не вместе с семьей папиного коллеги. Он приходил вместе со своей дочерью, ровесницей Сергея, и эта девочка, Алла, была в детстве неплохим товарищем. Теперь оказалось так, что и Алла была также до сих пор без пары. И мать прикладывала все свои старания, чтобы Сергея женить на Алле. Но Сергею Алла была безразлична, не только Алла, а вообще все женские особы, вот почему матери Сергея было не по себе. Мать Сергея сама вышла замуж поздно. И она очень хотела увидеть при своей жизни внуков.

Но Сергей о женитьбе не думал, а Аллу встречал приветливо как друга, но не уделял внимания как девушке. Одним словом, увлечения этой девушкой не было. Родители девушки, также старались их объединить. Они тоже были бы не прочь видеть свою дочь устроенной. Однако все старания родителей шли впустую. Сергей, казалось, не замечал, какого пола возле него находится человек, Алла была для него просто товарищ.

Однажды Сергей ехал домой поздним вечером из института, засидевшись допоздна в лаборатории. Дождь лил, как из ведра. Он увидел боковым зрением: промелькнула маленькая фигурка, которая двигалась, согнувшись под дождем с тяжелой сумкой в руке, не то девушка, не то подросток. И ему неловко стало, что он обогнал и не остановился помочь этому человеку. Было далеко за полночь, да и дождь буквально хлестал по лобовому стеклу. И он остановил машину, крикнув: «Садись, тебе далеко идти, под таким ливнем?»

И вдруг ему ответил женский голос, назвав адрес, по которому он понял, что это его соседка. «Везет же тебе, – засмеялся Сергей, – чуть ли не мой адрес назвала. Соседка, а я тебя никогда не видел». «Я совсем недавно здесь живу. Работаю до поздней ночи, сплю долго. Никуда не хожу. Вот и получилась незаметная соседка». Он взглянул на ее маленькую фигурку с огромными синими глазами и спросил: «И не боятся дома отпускать такую «Мальвину» ночью одну ходить?» «Некому бояться, одна я». «Как одна?» «Одна, да и все!» «А откуда же ты взялась к нам сюда?» «Дядя мне выменял комнату сюда».

«А говоришь одна, значит, есть дядя?»

«Был, до того, как выменял комнату, а затем исчез». Сергей припарковал машину, но от парковки до дома девушки нужно было еще идти солидный кусок дороги, а дождь, как назло, усилился. Если бы Сергей бегом, налегке добежал до дома, он бы не очень намок. Но у девушки была, тяжелая сумка. У Сергея сейчас совесть не позволила не помочь до конца этой хрупкой девушке домой добраться. И он поднял ей сумку на третий этаж. С одежды у обоих стекала вода ручьем. «Заходите, – пригласила она. – Чайку горячего попьем. Из-за меня вы промокли, теперь из-за меня простынете. Я вам чайку с кагором налью». Она быстро нагрела еду, налила вина и поставила на стол горячий чайник. Сергей только сейчас вспомнил, что, увлекшись работой, сегодня ничего не ел. А девушка засуетилась, принесла теплый халат и предложила снять брюки и рубашку, чтоб посушить феном и утюгом. Он залюбовался ее находчивостью и ловкостью. Как она быстро и на стол собрала, и управлялась его мокрой одеждой. Такая маленькая, изящная и такая ловкая и быстрая. Он вдруг подумал о том, что, попав сейчас домой, он бы услышал много стенаний и расспросов, где намок, и как же так, и так далее... А он бы все еще сидел мокрый, рассказывал, голодный и мокрый. А тут эта маленькая пигалица за минуту решила все проблемы. А ведь я даже ее имени не спросил. Он почувствовал на душе какое-то, умиротворение, поев и согревшись в этой маленькой комнате. «Как же тебя зовут, и где твои родители?» – спросил он. «Екатериной меня кличут – это ответ на первый вопрос, а на второй вопрос одним словом не ответишь, у нас может ночи не хватить. Этот рассказ очень долгий». Но, помолчав минуту, она стала рассказывать, словно была рада сейчас поделиться своей обидой с этим малознакомым, но симпатичным молодым человеком.

История, которую ему поведала девушка, была довольно грустной.

Родители девушки были коренные москвичи. Жили в достатке. Отец был военным. Потом попозже она слышала о том, что он работал в секретном отделе. Дома разговора о папиной работе никогда не было. Она еще маленькая была, и ничего об этом не помнит. Ей запомнились яркие моменты, как в праздники собирались у них дома, у них был рояль, мама хорошо пела. Приходили родственники и папины друзья, всегда просили маму петь. Мама была красивой женщиной, как предполагает она сейчас, это, возможно, явилось трагедией, развалившей их гнездо. Однажды папу забрали, мама говорила, что его послали на работу в другое место. Но я его с тех пор никогда не видала. Через некоторое время к нам пришел папин товарищ по работе, они с мамой о чем-то долго спорили. Мама плакала, потом сказала, что соберет детей, меня и брата, и немедленно уедет к отцу. А папин товарищ уверял маму, что напрасно мама хочет сорваться с насиженного места. Она папу не найдет, и нам никогда не разрешат там находиться, где он находится. Мама не соглашалась с этими доводами, плакала и все-таки мы уехали. Приехали с мамой в какую-то Сибирскую деревню, там было очень холодно. Холодно не только на улице, но и дома.

Брат был младше на три года. Ей было тогда пять лет. Мама в ту же зиму умерла от воспаления легких. А ее с братом увезли в Читу и сдали детдом. «Самое тяжелое для меня, – добавила девушка со вздохом, – было, когда я уже стала подростком и по чьему-то наущению мне напоминали, что я дочь врага народа. Но уже в подростковом возрасте, в один прекрасный день меня вызвали к директору детдома и прочли письмо от моего дяди из Москвы. Из письма я узнала, что мой отец реабилитирован посмертно, он вообще ни в чем не был виноват, и дядя скоро за мной приедет. И в действительности, вскоре меня дядя забрал из детдома. В течение трех лет, что я прожила у дяди, шла тяжба. Дядя высуживал наш родительский дом. Я должна была постоянно присутствовать на этих судах. Когда дело шло к концу, я заявила, что ни с чем не согласна буду до тех пор, пока не найдут брата. Но оказалось, что он усыновленный, и родители уехали с ним заграницу. Брата искали два года, а потом пришло очень плохое известие, приемные родители сообщили, что брат погиб в дорожной катастрофе. В нашем бывшем родительском доме, оказалось, жил тот самый лучший друг моего отца, который постоянно уделял внимание маме и уговаривал ее не уезжать». Сергей слушал ее и удивлялся не по годам перенесенному жизненному грузу, который сделал ее мудрой женщиной в ее восемнадцать лет. Его это удивляло, потому что он сам в быту был дилетант. Для него в жизни было словно все приготовлено само собой. Без проблем он всего достигал. Бытовые вопросы его вообще не касались. А тут перед ним девочка, лет на шесть младше его, такая хрупкая и такая взрослая и сильная!

А Катя продолжала рассказывать. «После того, что тяжба закончилась, наш дом, по решению суда, теперь принадлежал полностью мне. Мне было неуютно в доме у дяди. Хотя относились ко мне внешне нормально. Дядя и его жена умели скрыть то, что я им совершенно в доме не нужна. Особенной приветливости и внимания я не ощущала. А вот у их дочери, очевидно, не хватало таланта скрыть сущность. Когда отсудили дом из пяти комнат окончательно, дядя заговорил о том, что им было немало средств потрачено на то, чтоб это завершить. В благодарность за эти труды и затраты я должна была бы поделиться. Мне совсем ни к чему такая жилплощадь, хватит и одной комнаты. Иметь свою жилплощадь в Москве, это много значит. Там, откуда он меня забрал, многие были бы счастливы, в той же Чите, иметь отдельную комнату. Теперь нужны были новые процедуры: сделать дарственную, на дядю. Затем выменять мне одну комнату. Но дядя каким-то образом поменялся со своей тещей. Я даже не вникала в это, я рада была тому, что я буду иметь свой угол, так я очутилась в этой комнате, которая принадлежала его теще. И живу здесь всего месяца три».

Он слушал ее рассказ, как с ней обошелся несправедливо родственник. Конечно, в душе он был возмущен, но подумал о том, что, действительно, могло быть хуже. Вряд ли бы она могла отсудить себе жилплощадь. А Катя, как понял Сергей, была большим оптимистом. Она стала рассказывать о своей работе. О том, что, к своему счастью, нашла недалеко от дома работу, и, если устает, то у нее есть свой угол и есть, где отдохнуть. Она всем довольна, единственно, приходится поздно домой с работы возвращаться... И кроме такси ничем сюда не доедешь. Она рассказывала спокойно о своей жизни. Вино его разморило, и он не мог совладать с морившим его сном. Катя взглянула на него и произнесла: «А вы поспите, мне на работу во второй половине дня, я еще успею выспаться; окончательно все высушу и разбужу». Он полусонными глазами увидел, как она заворачивает в махровое полотенце его брюки, и отключился. Проспал он недолго. Открыв глаза, он увидел перед собой изящную статуэтку, в человеческий рост, которая стояла стройными ножками на спинке стула. Видение это, или он не до конца проснулся? Но заметил расплетенную косу, черные волосы, закрыв с одной стороны полспины, бедро и ягодицу, резко обозначили белизну второй половины этой маленькой статуэтки. Он подумал о том, что если бы скульптором была сотворена эта великолепная красота, как бы нарочно, таким контрастом оттенив половину статуэтки живыми волосами, это получилось бы очень эффектно. Он увидел красивые, тонкие руки, поднятые вверх, что-то достающие на верхней полке шкафа, и вдруг все резко зашаталось. И эта, как оказалось, живая статуэтка, полетела вниз. И он успел подставить свои руки. Теперь она в образе живой девушки оказалась у него в объятьях. Совсем нагая, с полотенцем в руках. Окно было открыто, в стекле отражался багровый свет восходящего солнца, приоткрытое окно под углом усиливало свет, отраженный в стекле, и багровый свет падал на молодых людей. Сергей почувствовал на своих губах такую нежность, словно ароматные лепестки яблоневого цвета, не до конца еще распустившихся бутонов, на которых были капли дождя. Это на Катином лице были капельки воды. Капли, которыми нельзя утолить жажду, но ты ловишь их губами и не можешь оторваться от них. Сергей не понял, сколько времени длилось острое желание удержать это мгновенье. Но тайна рожденной любви в это утро, была чисто девственной, потому что это был порыв двух людей, не знавших ничего подобного прежде.

Вечером, придя домой, Сергей за ужином объявил родителям: «Я женюсь!». «Вот и хорошо, вот и славно, сейчас позвоню Полихановым; и они, и мы давно ждали твоего слова». «Не нужно звонить Полихановым. Мне кажется, что я нашел то, что полжизни искал! И для меня, кажется, в мире нет лучше, чем та, которую я нашел!». «Кто же это? И где ты ее нашел?» «Нашел в соседнем доме, а зовут Катя». Он встретил холодный взгляд отца. «Этому не бывать!» Послышался всхлип матери. «Ты голову морочил столько лет девушке, они надеялись на тебя. Наделялись, что это будет человек из их круга! И большего претендента, кроме тебя, на руку их дочери не было!». В этот вечер разговор был жесткий. А затем наступила в доме гробовая тишина, даже посуда после ужина убиралась настолько тихо, что в диву было, может ли шумная домработница так тихо работать.

И все-таки поломали душу Сергею, уговорив, убедив и настояв на том, что посчитали разумным родители, не посчитавшись с первым чувством, с первой любовью их сына. И стали готовиться скороспешно к свадьбе. Но не с той, о которой мечтал Сергей. Он мучился, но не пошел против решения родителей. Проезжая мимо дома Кати, хотел ее видеть и боялся этого! У него внутри словно все замирало. К этому готовящемуся торжеству он относился безразлично, словно это происходило за кадром фильма, куда его пригласили играть главную роль. Как же он позволил тогда обобрать себя!? Забрать самое дорогое, что есть у человека? Любовь! Его женили на дочери Полихановых. Дни уходили, как и прежде, «проживанием» с утра до вечера в институте. И лишь по велению природы он выполнял свой супружеский долг. Родился сын, Марат. А жена Сергея занялась приобретением вещей. Выискивала связи, где можно достать импортные тряпки. Интересовалась заграничными фирмами. Дело дошло до того, что денег не стало хватать. Потом как раз начались те времена, когда многие с высшим образованием и порой даже научные сотрудники стали заниматься бизнесом. Денег действительно не хватало, и жена со своими братьями втянулась в торговлю вещами. Два брата жены занимались бизнесом довольно успешно. Жена Сергея стала настаивать, чтоб муж бросил заниматься микробами и шел к ее братьям заниматься бизнесом и зарабатывал деньги. Она его донимала до тех пор, пока Сергей не сдался, как сдался и тогда, когда увели его на поводу на его женитьбу, как телку на случку. На душе было муторно, он тосковал по своей работе. Сегодня он шел, задумавшись о насыщенных будничных поездках в связи с приобретением нового товара для бизнеса. И случайно наткнулся у магазина на своего бывшего одноклассника, Роберта, с которым больше всего общался в школьные годы. Роберт жил в их районе, был в школе лучшим спортсменом, всегда аккуратный, подтянутый, одежда аккуратно выглажена. Девочки вились вокруг него толпами. Матери у него не было, она умерла еще до войны. Он жил с отцом и мачехой. Отец с фронта вернулся весь израненный. И слава Богу, дотянул до того времени, пока проводил Роберта в армию. Роберт вернулся в родной дом к мачехе, когда отца уже схоронили. Он очень уважал и жалел свою мачеху, ведь она его воспитала чуть ли не с грудного возраста, когда Роберту было полтора года. Эта пожилая женщина была совсем глухая от рождения, но речью владела.

И читала все по губам, общаясь с людьми. Она всю жизнь работала в театральной гардеробной.

У нее выработалась великолепная память на лица. И ее работа всех устраивала: и посетителей, и начальство. Глухие обычно разговаривают очень громко. А она больше всего молчала и дома, и на работе, только в крайнем недоразумении могла вступить в разговор, чтоб объясниться. Дома обиды часто держала в себе.

Хорошо ей было или плохо, никогда не жаловалась, терпела и жила, как могла. Роберт, зная ее характер, старался ей во всем помогать. Так и жили они вдвоем. Роберт после армии устроился работать на завод, занимался, как и прежде, спортом.

В тот вечер Роберт шел с работы с вечерней смены. И издали услышал крик, кто-то звал на помощь. Роберт побежал вперед по аллеи. И увидел, как двое парней ухватили девушку за руки и тащат в темноту парка. Она отбивалась, кричала, но они ее из рук не выпускали. Роберт был сильный, накачанный и не из робкого десятка, и то, что их было двое, совсем его не смутило. Он с легкостью раскидал парней и пошел к выходу из сквера с девушкой. Но его догнал парень с ножом в руке, и Роберту снова пришлось вступить в единоборство. Отобрав нож, Роберт не стал его бить, а резко оттолкнул прочь. Парень упал и разбил голову о бордюр пешеходной дорожки в парке. Пришлось вызвать скорую помощь, что Роберт и поторопился сделать.

Через некоторое время Роберта вызвали по повестке. И предъявили обвинение в том, что у Роберта была попытка к изнасилованию девушки. И эти двое парней ее защищали, но у Роберта, якобы, оказался нож, и в драке с ним, защищая эту девушку, один из парней получил травму головы. Все, что случилось, в тот вечер, было вывернуто наизнанку. Сколько Роберт ни утверждал, что все было наоборот, его не слышали. Девушка подтверждала слова Роберта, но настолько мямлила, настолько ее запугали, еще сбивали, не давая договорить до конца, чтоб дать правильное показание, что ее слова оказывались не утвердительными. Понятно было, что все было куплено. В конце концов Роберта, невиновного, осудили по статье за попытку к изнасилованию. Эта постыдно страшная статья ему испохабила всю жизнь. Из зоны через несколько лет Роберт вернулся безразличный, с потухшими глазами, одевался кое-как. Устроился в магазин грузчиком. Вслед ему, по пьянке, за глаза, а, может, и в глаза, слышна была унизительная кличка «Пидор». Роберт стал выпивать. И порой, слыша эту кличку, которая летела ему вслед, отмалчивался.

Однажды, остановившись у магазина купить сигарет, Сергей уловил краем уха такой разговор: «Пошли ребята к этому пидору, у которого мать глухая, там и посидим»...

Сергею, как по сердцу ножом полоснуло. Он знал, что случилось с Робертом, знал, как несправедливо с ним обошлись, и слышал, что Роберт вернулся из заключения. Но не думал, что он так низко пал, и сейчас у него в доме такие сборы. Прежде, в школьные годы, он не раз бывал у него дома. В их доме было всегда спокойствие и порядок. И Сергей решил, как-то к нему зайти, поговорить, может, чем помочь еще можно человеку, а то совсем сопьется. Но через некоторое время вдруг по случайности он узнал, что у Роберта все неплохо. Женщина, с которой теперь живет Роберт – повар. Она самостоятельная и вполне достойная женщина. Он обрадовался за Роберта. И подумал о том, что он в душе благодарен этой женщине, которая сумела создать семью с Робертом, не дала ему окончательно пропасть. Теперь ему показалось неудобно идти к Роберту, смущать новообразовавшуюся семью. Через некоторое время он встретил Роберта, он неплохо выглядел, аккуратно одет, работал в данное время слесарем в депо. Поговорив с ним, Сергей из их разговора понял, что живет он с той самой Катей, которую Сергей тогда встретил на дороге поздним вечером во время сильного ливня. Она приняла его, невзирая на позорную кличку, которая преследовала его, и создала семью. Узнав об этом, Сергей обрадовался и на душе у него потеплело. В добрые руки, – подумал он, – его школьный друг попал, он за него даже обрадовался. Хотя и защемило там далеко внутри, когда вспомнил то сказочное утро, когда он прибежал домой и заявил родителям о своей женитьбе. Ведь только теперь, со своих зрелых лет, он понял, какой Катя бриллиант, который никто не увидел. А он в свое время увидел и, по трусости или нерешительности, не воспользовался такой ценностью, держал в руках – и выскользнуло...

Но случилась беда: Роберта нашли в депо ранним утром после ночной смены на рельсах, под локомотивом. Труп обезображен. Никто не понимал, как это случилось. Даже предполагали, что Роберт, не выдержав прошлого и позорной клички, бросился сам под поезд. А может случайность? Катя, схоронив Роберта, как одела на себя вдовий платок, так больше не снимала. Но через пару лет Катька стала свою боль залечивать тем, что «обучала» молодых пацанов, с нашего двора.

Вот и сегодня сын Сергея, придя домой, заявил, что он был у Кати. И когда жена Сергея после временного затишья снова подняла бунт, сын его, Марат, ушел снова к Кате, заявив, что ушел навсегда! Просидев долгое время под скрежетом пилы- жены, Сергей, наконец, отправился к Кате.

Увидев Сергея, Катя спокойно произнесла: «Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя с того самого утра»... Произнесла спокойно, словно вчера расстались.

«А сейчас, – продолжила она, – дай сыну своему переболеть, он переболеет, как я тогда... Мне тоже было столько, сколько ему сегодня»... Сергей смотрел на Катю, она почти не изменилась за эти восемнадцать лет. Только еще больше мудрости набралась. То ли эликсир молодости пьет, то ли свет изнутри ее молодит...

Сергей направился домой и невольно глянул на утреннее багровое небо, оно в то утро тоже было таким. Из соседнего дома доносилась песня.

«Все могут короли, все могут короли.

И судьбы всей земли вершат они порой.

Но что не говори, жениться по любви

Не может, ни один, ни один король...»

СТИХИ НЕ ПОЭТА, А ДУШИ ИЗБОЛЕВШЕЙ МОЕЙ

***

Костер разгорался в осеннем лесу.

Мне хотелось бы быть головешкою в нем.

В том костре, разожженном тобою,

Лишь бы душу твою обогреть хоть на миг.

Чтобы было тепло нам обоим.

Но на берег катила крутая волна

И огонь вода заливала прибоем...

***

Знойный ветер треплет листья,

Пригибает ветки к корням.

Листья, как седые косы, изморщинилась кора.

Нет дождя, не орошают росы.

Погибать наверно мне пора.

Я устала в знойный полдень переносить хамсин жестокий.

И от жизни убегаю прочь я навсегда.

***

Зеленоглазая слеза волны холодной

Целует брег мой родной, далекий.

А я все мысленно с тобой и жду привета.

На безответное мое письмо все жду ответа.

В морскую птицу превращусь и чайкой стану.

С трудом к тебе я доберусь за океаны.

И сяду на твое крыльцо, крыльцо заветное,

Чтоб ты погладил мои перышки приветливо.

***

Саранка на горе растет загадочно – прекрасная.

Досталась мне дороженька к Сараночке – ужасная!

Я поднимаюсь под гору достать мою красавицу.

Я поднимаюсь и скольжу, у края вдруг сорвалася.

Меня встречают на пути ромашка, кашка, иван- чай.

А я кричу Сараночке: «На веки милая, прощай!»

Не поднимусь к тебе, мой свет, поцеловать уста твои.

Я погибаю, милая, прощай, родная и прости!

***

Прости, мой незнакомец, за откровенность,

Но плоду горькому уж некуда деваться.

И спелость горя, превратилась в горький сок.

И через край потек!

Души томленье не могу остановить.

Пришлось мне через край излить.

Прости меня, что ты на полпути мне встретился

В давно ушедшее, утраченное время.

Теперь тобою я переболею,

За это так же ты меня прости!

***

Бессонна ночь,

Мои движенья скованы.

Пытаюсь руку протянуть, но ощущаю только темноту.

Взаимопонимание ищу, но слышу только тишину.

***

И громко закричать я не могу.

Осенний ветер рвет мое окно.

В моем дому давно уж не тепло.

Задумчивая пустота и тишина

В моем окне всю ночь и до утра.

Я жду тебя, тебя все нет и нет.

Напрасно жадно я гляжу в окно.

Напрасно жду тебя я так давно.

Я потеряла связь души с тобой.

И даже я во сне не нахожу.

И вот уже движенье и рассвет,

А я все жду и жду, тебя все нет.

***

Не поклоняйся гордыне своей.

Не радуйся над несчастьем людей.

Не пой, когда стонет от боли другой.

Не плачь, потеряв, торжествуй, что нашел!

Сомненья свои разреши не спеша.

А бывшее зло- позабудь навсегда!

У Бога проси, чтоб простились грехи,

А в сердце своем ты добро отыщи.

А слезы не могут просохнуть навек.

Воистину- так сотворен человек.

Все ищем! Чего-то всегда не хватает.

Мы в поисках тратим короткий свой век.

С рассветом не рады, что родится день.

Закончился день- не поняв, что искали

Уходим, угасшие, в вечную тень.

В ПОИСКЕ СЧАСТЬЯ

Смешанный лес: береза, сосна.

То ли придумала я со сна,

Что мне положено счастья чуть- чуть,

Когда я отправилась в дальний путь.

В дороге нарезал мне плечи рюкзак,

Ложка бренчала жалобно: «бряк...»

Предательски обувь мне ноги жала,

Но в сердце надежда, все же держалась!

А эхо в горах надо мной хохотало,

Зачем ты бросаешь родной уголок?

Ведь горе те горы!

А в этом краю везде ты находишь тропинку свою.

МОЛЮСЬ ЗА ВСЕХ

За что сегодня я молюсь?

Молюсь сегодня за неведующих грешников.

За тех, что конвоир преследовал.

За тех, что помутился разум.

За тех, которые творили злодеянья нехотя.

За девушек, поруганных, осмеянных.

И за еще не рожденных детей.

За тех, что уродились уродами.

За сыновей, погибших под обломками.

За тех, что под водою канули,

И матерью остались не оплаканы,

За тех, которых ветер шевелил на виселицах.

Которые тянули руки из пожарища.

И тех, что еще и мамами не названы,

А в мать – родную землю полегли.

За тех, что «мама» и сказать не научились,

Безгрешным ангелом на небо унеслись.

ЖЕЛАНИЕ

Я еще живая...

И хочется в глаза твои смотреть,

Хочу с тобою вместе песню спеть.

Поговорить о жизни, о тебе.

Узнать о радостях в твоей семье.

Спросить о внуках, правнуках моих.

Как выглядят, насколько подросли?

Но между нами временный барьер

Во времени иль в слабости моей.

Годами я не вижу глаз твоих,

Хоть для меня они, как мир, как стих!

Смотрела б бесконечно, и без слов

Смогла б понять, что ты не произнес...

***

В моих стихах есть иглы замороженные.

И вой пурги, и ветра тяжкий стон.

Прости, тебя нечаянно тревожу я.

Во сне увидела, как было нам тепло.

Возможно, кажется, что я тебя придумала,

Лишь потому, что это было так давно!

И радостны и тяжкие волнения.

С другого берега тебя давно зову,

Но будет лишь последнее свидание

На небесах когда умру.

МОЕМУ ХИРУРГУ БУНИНУ.

На молодом Пегасе

Я в «холодный зал» влетаю.

И попадаю в руки древнему Морфею.

Не ощущаю боли, не робею,

Вот тело- распростертое во сне,

И Бунин наклоняется ко мне.

И лилии белые, смешались с красной розой.

По мраморному телу кровь течет,

А по ногам рассыпана сирень.

Такая темная, как ночь перед рассветом.

Я от души благодарю тебя за это,

За вальс в мажоре, что станцую через день.

За то, что в этом утреннем тумане

Целует розу капелька росы.

За то, что в будущем счастливые мгновенья

Сумел мне подарить лишь только ты.

Ну, а сегодня, я улыбкой Лоты

Приветствую тебя я, доктор мой.

И низко кланяюсь в глубоком я поклоне

Давно уж поседевшей головой.

НЕОЖИДАННО НАХЛЫНУВШЕЕ ВОСПОМИНАНИЕ

Ты принесла кедровые орехи

И, словно утешительные слезы,

Воспоминанья о моей тайге.

И молодость моя в краю суровом,

Когда седые кедры ветками кивали.

Я словно окунулась снова

В неразрешимую загадку леса.

В далекой молодости юношеских лет.

Когда я обнимала тебя, кедр,

И надо мной иероглифы писал ты,

На тайные вопросы дав ответ.

На девственном снегу калины слезы,

Как капли крови от убитой птицы

Мне душу разрывали с болью.

И я оставила под кедром старым

Таежную любовь свою,

Где иней кружева рисует веткой,

А кедр мне предсказывал судьбу.

ТАЙГА

Я так завидовала, кедры, вам,

Что головою прикасались к небесам.

Раскинулись седые ветви,

И в лебедином полете крыла

Уста замочили чистые капли дождя.

Вы из космоса пьете свет.

На мои молчаливы вопросы

В тишине я не слышу ответ.

И я радуюсь той травинке,

Что качается на ветру,

Стирая с меня пылинки

И утирая росу.

Смотрю высоко в небо,

Кружится моя голова.

Чтоб я делала, если б не было тебя, моя тайга?

Обнимаю вас кедры седые,

Прижимаюсь грудью своей.

Обнимаю березоньку белую,

Ту, что кажется всех нежней.

В подсиненной рубашечке беленькой

И с кудрявою косой.

***

Пью водичку такую чистую,

Что сравнила бы с детской слезой.

Пью, никак не могу напиться я.

Пью, как пьяный в большой запой.

И морошку, и голубицу в туеске несу домой.

Дар природный нежный- нежный,

Что боюсь руками брать,

Чтобы нежность ее не поранить, я беру, как ребенка мать.

ЛЕ ХАИМ.

К 9-му мая. Ле хаим!

Мы помним, что было... Мы, «Дети Войны».

Теперь мы прабабушки, я и ты.

Но как объяснить нашим правнукам,

Как стали сиротами жалкими?

Что это, свершила Война!

Сейчас это «время», как вечность и миг!

И расстоянье, как птица и мышь.

Давно уже небо землю целует.

А я так спою вам А идиши лид(Еврейскую песню),

Последнюю, ту, что пропела мне мама.

И оборвалась в тот страшный миг!

А мной завладела сиротская доля.

Казалась мне жизнь настолько тяжелой,

Что лишь поднимала к небу глаза!

А там, где когда –то, был дом мой родной,

Давно поросло все сорной травой.

По серой дороге, морщинистой, старой,

Покинув наши вшивые нары,

Дети безродные разбрелись.

«Дети Войны» с кудряшками черными

Были раздеты, босые, голодные.

Но сохранились два слова у них:

Латыш, балботыш, ын Гот ыз мыт ынц!(Честность, порядочность и Бог с нами)

И сквозь асфальт трава прорастала!..

Так, что сегодня мы скажем, Ле хаим!

Я же хотела, чтоб правнуки наши

Читали, как мансыс( сказки) наши рассказы.

Чтобы во век не нарушился мир!

Ле хаим, за то, что остались мы живы:

Сара и Броня, Песя и Рива Вместе все скажем УМЕЙН!

***

Не корите меня за ошибки,

Все ошибки свершились не мной.

Не успела понять еще, кто Я?

Очутилась уже сиротой!

И клеймо на груди желтым цветом

Заклеймили звездою Давида.

Нет мне права на жизнь в этом мире!

Так фашисты за нас все решили!

Но Всевышний своими руками

Перенес меня над землею.

На святую землю поставил,

Где находимся мы с тобою.

Но порою, когда ты счастливый,

Вспоминаешь, что я – твои корни.

Если ж ты в неудаче глубокой,

Упрекаешь меня со скорбью.

Ну а чем же я виновата?

-Родилась у еврейской мамы...

Я тебе оставляю право

Сожалеть иль гордиться по праву,-

В общем, я лишь желаю счастья.

Сожалеть ни о чем не надо.

Только не было б больше дороги,

По которой, стучат кандалами.

И не нужно на грудь звезды желтой.

Пусть вам светят лишь мирные звезды.

Ты сегодня не все еще понял,

Сожаленья не будет попозже!

ЗАКОЛОЧЕНАЯ ДВЕРЬ

Когда бежала я по утренней тайге,

Не понимала, что в глазах моих, роса иль слезы?

А ягоду-бруснику раздавили ноги,

Смешавши с кровью и слезой соленой.

Не помню, что несла в руках своих:

Туман, или прозрачный воздух?

Но эту красоту хотела людям дать,

Все благоухание тайги, всю благодать!

И руки протянув вперед,

Я мысленно кричала:

«Возьмите! Все дарю я вам!»

Но ветер возвращал мне все, смеясь.

Пурга в насмешку горстками кидала

Мое добро в открытые глаза!

Устала я бежать, любить и жить.

Но, отдохнув, бежала снова!

Сменялась ночь на день,

Весна на лето.

Дождавшись снова раннего рассвета,

Пучком травы я утирала слезы.

По острым камешкам бежала снова.

Стучалась в заколоченную дверь,

И оставался зов мой без ответа.

Казалось, Бог над миром подшутил,

Я потерялась и блужу по белу свету...

***

Хочу быть веткой на твоем стволе

И головешкою в твоем костре.

Хочу быть хлебом на твоем столе.

Хочу дышать тем воздухом, что ты.

Всегда преподносить тебе цветы.

Смотреть в твои глаза хочу всегда.

Единственной хочу быть навсегда!

Чтобы из наших двух корней с земли

Береза с тополем, обнявшись, проросли.

Чтобы лучи из праха, где мы вместе,

Свеченьем ярким унеслись в миры.

Чтоб в Космосе иль на другой планете

Остались вместе мы навечно – я и ты.

***

Я никогда не горжусь собой,

Но постоянно горжусь я вами.

Я не плачу над судьбой

И не витаю над облаками.

Но иногда, ударив крылом,

Хочу взлететь, как подбитая птица!

Стремлюсь взлететь, но груз мой тяжел,

И, «подраненной», тяжко мне взвиться.

Смотрю с тоской в далекую высь,

Кричу и не слышу ответа!

Наверно приснилась мне моя жизнь,

Года, унесенные, ветром...

***

Хочу к тебе обратиться,

Но растеряла все слова.

Я мысленно с тобою говорю

И каждый день о чем-то я молю.

А ты не слышишь, ты совсем «глухой»,

Как будто ты рожден совсем не мной.

О светлый ум! И горе от ума!

Откуда взялся тот мучительный барьер?

Не нужен отчий дом, не нужен мой совет!

Не слышишь голос мой, откуда будет свет?

Ты в темноте пустой! Звенят колокола!

А ты не слышишь их!

Ты словно сам глухой, и рядом – глухота.

А колокола звенят, звенят колокола...

И время утекает – безвозвратно!

***

Я не могу тебя найти,

Всю жизнь стою и жду на полпути.

Не этот ли вагон тебя везет?

Я жду и не могу уйти вперед.

А поезд убегает в дальний путь,

Стучат колеса -это сердца стук!

И в унисон сливается с вселенной.

Где остановка?

О, как боюсь я заглянуть вперед!

Витаю я в неведомом пространстве,

Но все еще стою на полустанке

В надежде тебя снова отыскать.

НАШЕ СИРОТСТВО С БОЛЬЮ ВСПОМИНАЮ.

Вот лето пролетело,

И накатилась осень...

А сердце, как весною, песню просит.

Как будто не допели до конца.

Не выласкались в детстве мы,

Не отлюбились взрослыми,

Не убежали от своей судьбы...

Никто не называл нас дочерьми.

Могли бы быть белугою,

Могли бы биться горлицей!

Крутило нас, мотало нас, как белку в колесе!

Но все же, то отрадно мне:

Умеем в жизни выстоять,

Не плачем тихо в тряпочку

О сломанной судьбе.

ЛУИЗЕ

Все предначертано нам свыше,

Я думаю, что у тебя сомненья нет.

И если встретиться нам было суждено,

Не через день, а исходя полвека,

Давай не расставаться те года,

Что нам осталось жить на этом свете.

Мы долго шли сюда,

И за спиной у каждой трудная дорога.

Не ровное не гладкое шоссе

Исхожено тропинок много.

Ты на крутую гору взобралась,

Я падала, но доползла сюда!

И встретились мы у горы Поклонной.

Рукой Всевышнего дано: совершилось чудо,

За что «ЕМУ» я благодарна глубоко.

Поверь, далекой юности подруга.

***

Я потеряла в будущее веру,

Зеленую траву я вижу серой.

А солнце только жжет, а не ласкает.

И грусть былую снова навевает.

И тополь обронил седые хлопья,

И Негев обжигает мои стопы.

Смотрю в окно из сонного вагона

На рельсы серые с серебряным отливом

И думаю, что больше не вернуть мне

Последней песни, «Песни Лебединой».

Твои глаза еще преследуют меня,

Но никогда я не была твоя.

За те рассветы, что ждала тебя ,любя,

За то, что я поверила в тебя,

Была моя мне жизнь расплатой!

Теперь я вижу томные глаза,

И убеждение непоправимо.

Я удалилась стежкой очень длинной,

Река не повернет назад!

ПРОСТИ МЕНЯ, МОЙ ИЗРАИЛЬ.

Прости меня мой Израиль...

Я приползла к тебе, зализывая раны,

Как блудный сын, я дочь твоя!

Из гетто девочка спешу прижаться к «маме»,

Чтоб выплакаться на твоей груди.

И если б даже не было «Стены»,

Я все равно не удержала б слез.

Прости меня. Я шла к тебе годами грез.

Туман Тайги запорошили годы...

А в Тель -Авиве вечная весна.

Прости меня за то, что я твоя.

Горбуша, уходя за перекаты, как истина,

Свой продолжает путь.

Я пришла к тебе. В своей единственной земле,

Где дома я, но в вечном я долгу,

И расплатиться я уж не смогу.

АДИКУ.

Горит и тает свеча «Нешама».

И душа моя вместе с нею.

То, что мы прошли с тобой, мой друг!..

Мой рассказ никого не согреет.

И сколько бы я не кричала вослед,

Меня ты теперь не услышишь.

Некому мне передать привет,

Туда и письма не напишешь.

Ушел ты так тихо, внезапно, один.

Со смертью совсем не боролся.

Очевидно, совсем уже не было сил

Бороться с своим одиночеством.

Ты вырастил сына, трудился и жил,

Как послала нам злая фортуна.

Голодные годы, детдом и война,

Этого я не забуду.

Но обидно другое: так внезапно ушел,

Не успели с тобой попрощаться.

К сожаленью, по нашим дорогам крутым

Потеряли нечаянно счастье.

НЕ БУДЬ ОДИНОК, НЕ СКУЧАЙ В НОВОГОДНЮЮНОЧЬ

Ну как мне подарить тебе веселье?

Чтоб шутка долетела до тебя.

Чтобы в шампанском искры зашумели,

Могло тепло приветствовать тебя.

Я так хочу, чтобы мои стихи

Развеселили душу в этот вечер.

Как будто за столом я и ты,

Не гадана, но жданна наша встреча.

Я так хочу, чтобы в счастливый вечер

Слышна была мелодия гитары.

Как будто протянула к тебе руку

От всей души твою своей пожав.

Я так хочу, чтобы глаза смотрели

В восторженном, счаливом восклицанье.

Совсем, как будто я и не далеко,

Перед твоими ясными очами.

Шары кружат, переливаясь светом,

Такая музыка, что устоять нельзя.

Кружусь в забытом вальсе с молодым валетом,

И, может, ревностно ты смотришь на меня.

Нарочно я кокетничаю в танце.

Чтобы привлечь внимание твое.

На самом деле, я кружусь в этом вальсе

Ведь только, ради взгляда твоего.

***

Ходит клоун на ходулях

Рот растянут до ушей.

Неуместно шутки строчит,

И парик вот, вот соскочит.

Зритель покатом смеется,

Видя маску белую,

Повороты смелые.

И рассказывая сказку,

Он размазывает маску,

А под маскою слеза!..

Побежала, поползла.

И с ромашкою в руке ищет он «ее» в толпе.

Думают, что клоун пляшет.

Он цветочком ходит, машет.

Машет, ищет и зовет.

Грезя, что она придет.

Он кружится влево, вправо,

Все кричат, смеются: «Браво!»

А под маскою веселой- замороженная грусть.

Маска, Сказка!..Под рубашкой- сердце клоуна рыдает!

И никто в толпе не знает, скрыл под маскою лицо.

И репризы, и Стоккато! Слышен клоуна мотив.

Ну а я не виновата, что пришел мне этот стих.

Поняла, услышав песню, обнаружив в песне стон!

И теперь, мой рыжий клоун, плачем вместе, в унисон.

Плачем вместе, тихо плачем.

Думаю от слез моих

Будешь чувствовать иначе- делим горе на двоих...

И израненное сердце вдруг утихнет, потеплеет.

Слышишь? -Подхватила песню! Слышишь? Это- мой напев!

Слышишь? Эхом раздается эта песня под луной.

Знай же, что я эту песню запою всегда с тобой!

НЕДОСЯГАЕМОЕ

Ты для меня мечта и радость,

И так далек, как солнце, как звезда.

Душою близок, как мое дыханье,

Хотела б рядом ощущать тебя всегда.

Вы раньше времени забыли обо мне,

Хоть, как во сне, блужу, как тень, по Офакиму.

Порой, мне кажется, что я уж невидима.

Кругом бабули палками стучат.

Давно своих любимых ждут внучат.

Возможно, многие из нас и не дождутся.

Так и не вымолвив о том,

Что мы пришли сюда для вашего потомства.

***

Я одна из тех, что из преисподней

Руку детскую тянула к небу,

Не желая оставаться там, в аду.

Летели бомбы, рвались снаряды,

А надо мною мертвые тела лежали.

Закрыло белый свет, как адом,

Но не примерен мною саван.

Закончился воздушный бой.

На чистом поле не души живой.

На время наступила тишина,

Лишь только ты была всегда со мною,

Моя родная верная сестра

Изъяла ты меня из мертвой ямы,

Где трупами была обложена.

И снова рядом в жизнь со мной пошла.

Неоднократно в ад мы попадали,

Ты человек мой самый дорогой.

Моя голубушка родная, моя сестричка дорогая.

Мой друг, спасение мое.

Тебя я помню, никогда не забываю.

Как будто ты всегда со мной,

Всегда родная ты со мной, я это знаю,

Хоть нет тебя на свете много лет...

ВЗОРВАНЫЙ ПАРОХОД

Писалась молитва на плачущем небе,

Лазурные дали и алая пена на волнах качались.

В той колыбели, где я уцелела,- трупы лежали,

Дети-скелеты желтою кожей покрыты.

Медленно к берегу их вода приносила.

Алая пена желтый песок обмывала.

И над погибшими душами чайка кричала,

Словно поняв, что некому больше оплакать

Одной судьбы со мной погибших братьев.

Много весен и зим пролетело,

К югу давно журавли улетели.

Без сожаленья бросил ветер листья в море.

Я в воду бросила венок, пропахший горем.

На горизонте небо море обнимает,

На горизонте алый закат.

А я не забуду далекие годы,

Дети-скелеты в глазах стоят.

Я снова с внуками уже, стою у моря

И глотаю брызги соленого горя.

Больше полувека утекло с тех пор,

Не могу тот день забыть у парохода...

Листья уплыли свинцовой водой.

Вижу в листочках детские души

Словно я слышу их голос живой...

СТИХИ

Я не сказала, что свершила подвиг,

Ведь подвигом была мне только жизнь.

И, если хочется тебе со мной поспорить,

Я не сильна в риторике Софокла...

И лишь скажу, что ты совсем не понял

Ту тяжесть, что сгибала нас до -долу.

Я собирала снег, чтобы воды натаять.

И колоски, что в поле собирала,

Чтоб хлебом накормить детей и нас.

Когда вконец согнула жизнь нас вдвое,

Я поползла, чтоб на гору взобраться,

Там на горе, березку обнимая,

Мне так хотелось крикнуть громко: « Мама!..»

Хотя я знала, что ответа не дождусь.

И крик мой, будет лишь врагу в утеху.

Кричи, кричи,- все ветром унесет!

Но верю я, что совершила подвиг,

Хотя опустошили душу слезы,

И все ж пошла, все на пути преодолевая,

Чтобы дойти до нынешнего рая,

Где нет упреков и постыдных кличек,

И нахожусь я здесь, как определил Всевышний.

ДЕСЯТОЕ ОКТЯБРЯ.

Я хочу тебе отдать

Все содержание своей души.

Хочу вознаградить богатством всей земли,

Благодарю Всевышнего за то, что ты на свет явилась..

И стал мне в радость мир, и солнце осветило.

Зарница переливалась радужным сияньем.

Нам подарило радость твоего рожденья,

Пусть будет светлым днем всегда твое пребыванье.

И пусть останется на долгие года тебе.

В ЧЕСТЬ ПАМЯТИ НАШИМ ПОДРАНКАМ

Живу за всех за вас, как долго зажилась.

Блужу в этом мире. Ищу ту дорожку, где мы проходили,

Неимоверно скучаю, письмо ожидаю,

И помню, как трудно нам было тогда.

И мы, прижимаясь друг к дружке, искали тепла,

Поэтому дружба была неразлучна всегда.

Расстались, нас Жизнь разбросала.

На севере вы, а я здесь оказалась.

Мечтала, приеду, вот скоро заслуженный отдых.

Сорваться так трудно, вот – вот подрастут сыновья.

Сорвусь как-то осенью поздней, собрав урожай.

Иначе никак не возможно...

Но тут телеграмма пришла на одни похороны,

Теперь мне и время нашлось на грусть по дороге.

Порой, не бросаем дела, которые будут всю жизнь повторяться,

Пока мы не поняли, что нам пришлось навеки расстаться...

***

Гуранки, Бурундучки и Челдоночки,

Себя я равной чувствовала с вами.

Тайга делила нам всегда все поровну;

Тем, кто у осины мох примял ногами.

Кто в сапогах и кто в чирках сибирских,

В сандалиях иль в зековских котах.

И всем делился с нами край сибирский,

Считая всяк своим, -и только так!

Не нужно ни заискивать, ни льститься,

Не нужно хвастать и мошной трясти-

Уж коль пришел ты к нам за стол садиться-

Не останавливайся ты на полпути.

Ты у таежных братьев только свой.

Прими с открытым сердцем и доверием

Ту дружбу, что открылась пред тобой.

Легко с таким народом, север мерится.

С тобой поделятся, где ягодны места,

Где черемша растет, грибы, орехи.

Расскажут про Хозяина тайги,

Как рыбу взять и сохранить с успехом.

За этот главный университет

Никто с тебя оплаты не попросит.

Ты только у костра, сквозь легкий дым,

Не прячь души, считая жизнь усохшей,

И коль ты свой, то ты уж не таись,

И на груди рубаху расстегни,

И всеми мыслями с друзьями поделись-

Не занимайся лживыми речами.

И в вьюгу сразу эхом отзовись.

***

Мы снова «Катастрофу» вспоминаем.

Прошло уже семьдесят лет.

А я все еще встаю утром ранним

И словно возвращаюсь с «Преисподней» в «Белый свет».

И рада, что я слышу тишину,

И наши птицы под окнами щебечут,

И детей,заливистый слышен смех.

И запах хлеба доносится свежий.

А во сне меня фашисты все гонят,

И, руки во сне протянув, я кричу,

И снова средь трупов маму ищу,

Их целые горы, желтых скелетов,

Погибшие с голоду все одинаковы.

У погибших детей почернели конечности,

Казалось, что горе покрылося вечностью.

Остались живые голодные дети,

Младенцы опухшие, я среди них.

Уж и не хочется есть мне , а пить.

Воды бы напиться, но нету воды!

Источник воды, что стоит у дороги,

Колодец высокий, «Журавль украинский»

Наполнен убитым еврейским народом.

И лужами крови залиты дороги,

И трудно забыть, когда сны не проходят!..