Письмо из блокады

Совсем недавно я закончил очередную книгу. Ее название «Вспоминаю…» (Пришло время написать о прожитой жизни).

В главе о родителях моего отца, дедушке Давиде и бабушки Мане я рассказал о письме, которое бабушка написала в конце марта 1942 года, находясь в блокадном Ленинграде и отправила его в Омск, где в то время в эвакуации находилась наша семья.

И это совершенно личное письмо сегодня представляется потрясающим документом из того, военного времени, безусловным свидетельством исторического события – блокады Ленинграда в годы Великой Отечественной войны.

И я посчитал необходимым и обязательным специально написать об этом письме, опубликовать его полный текст, чтобы наши потомки, а также другие люди смогли прикоснуться к этой поразительной истории.

Сейчас, спустя более 80-ти лет особенно остро стоит вопрос о сохранении достоверной памяти, о сохранении неискаженной исторической правды о том, что происходило во время войны.

Сегодня среди нас уже совсем мало живых участников и свидетелей тех памятных событий. И тем важнее представить обществу еще одну человеческую историю, еще одну трагическую судьбу.

Вторая Мировая война и в ее периоде Великая Отечественная война принесли человечеству немыслимые беды и потрясения, гибель и страдания многих миллионов людей, бесчисленные разрушения городов и сел.

Пережившие это лихое время люди, в первую очередь, были озабочены восстановлением разрушенной жизни, и, возможно, многим из них хотелось забыть ужасы, пережитые в военные годы.

Но шло время, наладилась мирная жизнь, пришли новые поколения, и дремавшая память стала все чаще напоминать о пережитом. Появились потрясающие мемуары и свидетельства, были сняты и показаны замечательные кинофильмы о войне, написаны книги. Внимание общества стало все больше привлекать судьбы людей, переживших войну и блокаду Ленинграда.

В Федеральном законе 1993 года «О ветеранах» наряду с категорией «Участников обороны Ленинграда», была определена и категория «Житель блокадного Ленинграда». И сегодня в общественном сознании не только граждан России, но и во многих странах мира, люди, пережившие блокаду, привлекают к себе внимание, вызывают особое уважение.

Хочу надеяться, что и само «Письмо из блокады», и эта совершенно личная, семейная история вольются в бесконечный поток памятных событий Великой Отечественной войны.

К началу войны в Ленинграде жили многие наши родственники. Родители моего отца, дедушка Давид и бабушка Маня, семья папиной старшей сестры, тети Брони Бунич и другие многочисленные родственники ее мужа.

Наша семья, папа, мама, мои сестры жили в Ярославле. А я еще только собирался появиться на свет.

В конце июля 1941 года семья тети Брони, другие родственники эвакуировались из Ленинграда и оказались в Ташкенте. По неизвестной мне причине дедушка Давид и бабушка Маня остались в Ленинграде, и на их долю выпали все неимоверные тяготы блокады.

И, прежде чем представить само письмо, я считаю необходимым рассказать о том, что я знаю о моих дедушке Давиде и бабушке Мане.

Дедушка Давид Зальманович Бейлин, отец моего папы, родился в 1874 году. К сожалению, о нем тоже сохранилось немного сведений. Папа рассказывал некоторые подробности из своего детства и ранней юности, в них присутствовали сюжеты, связанные с дедушкой Давидом. Например, дедушка любил рассматривать иллюстрированные журналы. Он мог долго рассматривать портрет какого-нибудь вельможи, а затем говорил: «Нит кин парх»! Видимо, в его понимании это была позитивная оценка. И все-таки, в нашей детской памяти осталось немного воспоминаний о дедушке. Надо еще сказать, что уход папы во взрослую жизнь в возрасте 15-16 лет существенно ослабил тесную связь с родителями. 

Следует иметь в виду, что после революции и Гражданской войны пролег заметный водораздел между сыновьями и отцами. Дети ушли в новую жизнь, в новый уклад, в новые традиции и обряды, а родители, в основном, остались в своих привычных традиционных взглядах, в привычном для них образе жизни. Еще, на мой взгляд, имело значение, что род занятий дедушки – мелкая торговля (дед держал небольшой магазин, возможно, лавку с обширным ассортиментом – продукты, скобяные изделия и т.п.), для комсомольца, рабочего паренька такой род занятий представлял определенную моральную и социальную проблему. 

Что все-таки еще известно о дедушке. Он был безусловно благочестивым евреем, посещал синагогу, придерживался культовых обрядов. К тому же, дедушка обладал сильным красивым голосом, видимо лирическим баритоном, и выполняя роль нештатного кантора, пел в определенные дни в синагоге. Особенно он оказывал сильное воздействие на прихожан, исполняя молитву «Кол Нидрей». У дедушки было еще одно замечательное качество-он обладал красивым почерком. Надо полагать, что существенного цивильного, русского образования у него не было. Но, во-первых, он благополучно вел свои коммерческие дела, во-вторых, его дети учились в приличных учебных заведениях Нежина (к слову, в Нежине был второй в России, после Царского села, Лицей). Старшая дочь Броха (моя тетя Броня) успешно училась в лучшей в городе женской гимназии Кушакевича, а сын, мой папа Зяма, учился в Коммерческом училище. 

Кроме этого, дед вел деловую переписку, используя немецкий шрифт. Когда началась 1-я Мировая война, многие солдаты русской армии с Украины оказались в немецком или австрийском плену. Через некоторое время к деду стали обращаться его деревенские клиенты с просьбой помочь отправить посылки для их пленных сыновей или родственников. И дедушка неоднократно своим каллиграфическим почерком подписывал необходимые адреса, и, практически, не было случаев, чтобы посылки не доходили до адресата. И селяне, конечно, были благодарны Давиду Бейлину. Кстати, папа хорошо помнил, что входило в состав таких посылок — это были коржики на сале из грубомолотой муки, семечки, сало или домашняя колбаса, иногда белая фасоль, сушеные яблоки и груши. 

Кажется, мой дедушка Давид был старшим сыном в семье, а почти все его младшие братья эмигрировали в Америку. И достаточно долгое время поддерживалась переписка с американскими родственниками, вплоть до середины 20-х годов. С этой перепиской и приходившими иногда из Америки посылками связана одна примечательная история. У нас и сейчас в семейном фотоальбоме, который очень тщательно, аккуратно и систематизировано оформил папа еще в середине 50-х годов, хранится семейная фотография, на которой запечатлены дедушка Давид, бабушка Маня и их дети Броня и Зяма. Фотография размером 10 на 15 см., на плотном картоне, была исполнена в хорошей Нежинской фотомастерской Малкина, где-то в 1913-1914 гг. 

Точно такую же фотографию дедушка отправил в Америку. И через какое-то время с очередной посылкой пришла увеличенная копия (примерно в 6-8 раз), причем в слегка раскрашенном варианте. Эту фотографию, а на ней семья выглядит весьма достойно (одежда, позы) дедушка выставил в своем магазине. И приходившие посетители, покупатели, в большинстве своем деревенские люди, оборачиваясь на эту фотографию, крестились, отбивали поклоны, принимая, видимо, изображенных на фото за царственных особ. К сожалению, именно эта фотография не сохранилась. Она была утрачена в ходе одного из погромов лихого времени 19181919 гг. Я сегодня уже точно не знаю, но думаю, что в связи с завершением НЭПа, завершилась возможность мелкой частной торговли, и дедушка с бабушкой перебрались в Ленинград, где к этому времени уже обосновалась их старшая дочь Броня.

Известно, что дедушка устроился работать в буфете Дома ученых, а затем в буфет при какомто кинотеатре. По мере возможности бабушка всегда помогала ему в работе. Ассортимент в таких буфетах был традиционным – газированная вода, мороженое, бутерброды, конфеты, фрукты по сезону. Обычно, приходя в кинотеатр, перед началом сеанса люди заходили в буфет выпить воды или соку, угостить детей или спутницу мороженым или конфетами. Надо еще добавить, что дедушка Давид всегда был исключительно честным человеком, особенно, в деловых взаимоотношениях. Это его качество, в определенном смысле, сыграло роковую роль в его судьбе. В начале войны они с бабушкой работали в буфете. Я не знаю по какой причине они не эвакуировались в июле 1941 года, когда из Ленинграда уехала их старшая дочь Броня с семьей и родственники по линии ее мужа – Буничи. Одна из возможных причин состояла в том, что за дедушкой числился товар, находившийся в буфете. А там были конфеты, шоколад, сиропы и т. п. И он, конечно, не мог так это все оставить. А с другой стороны, была возможность «выкупить» этот товар, и с началом блокады и голода этот «товар» был бы не только продуктовым подспорьем, но и значительной разменной валютой в голодное время. Но дедушка не позволил себе сделать это. Я помню, что бабушка Маня нам в Николаеве рассказывала об этом, когда вспоминала ужасную зиму 41-42 гг. Им пришлось варить сыромятные ремни, также употребляли в пищу столярный клей. Иногда соседи отдавали картофельные очистки. У дедушки были больные почки, ему было 67 лет, и ужасные условия холода и голода привели к быстрой смерти. Он умер в самом конце марта 1942 года. Целую неделю тело дедушки лежало в квартире на Средней Подьяческой улице, прежде чем бабушка с помощью дворника, отвезла умершего дедушку на Преображенское (Еврейское) кладбище, где тело дедушки было погребено в братской могиле. 

Сохранилось потрясающее письмо из блокадного Ленинграда, письмо, написанное бабушкой со вложенной страничкой, написанной рукой еще живого тогда дедушки. Многие годы это письмо хранилось в личных папиных бумагах. Думаю, что судьба родителей, оставшихся в блокадном Ленинграде, смерть его отца тяготили папину душу, и он не касался этого письма.

Разбирая папины личные бумаги уже после его кончины в 1992 году, я обнаружил это письмо. Надо сказать, что в смысле русской орфографии бабушка была почти неграмотна и соответственно был мало разборчивый почерк. Может быть, поэтому я сначала не очень внимательно, как говорится «мельком», просмотрел это письмо. Но потом я все-таки вернулся к нему, что-то не давало покоя. И сам вопрос-почему они не эвакуировались, и нежелание папы подробно говорить на эту тему. И когда я внимательно, досконально прочитал это письмо, то выяснил, что в нем два автора – дедушка Давид и бабушка Маня. Дедушка начал писать, и одну страничку написал своим почерком, обращаясь к своей дочери, моей тете Броне, которая с сыновьями находилась в эвакуации, в Ташкенте, а все бабушкино письмо было адресовано моим родителям в Омск, где уже находилось в эвакуации Ярославское военное Интендантское училище. Самое интересное, помимо всего трагического содержания, оказалось то, что в этом письме говориться обо мне, ссылаясь на письмо тети Брони из Ташкента, где она имела возможность видеть нас – детей с мамой, эвакуировавшихся из Ярославля. 

Я уже говорил, что судьба лишила меня общения с дедушками. Один из них умер до моего рождения, другой умер в начале 1942 года в блокадном Ленинграде. Но когда я, будучи уже сам дедушкой, понял из текста бабушкиного письма, что перед смертью мой дедушка радовался за меня, на глазах навернулись слезы.

Папина мама Бейлина Мария Лейвиновна, в девичестве Дененбург, моя бабушка Маня. В житейском общении ее звали Марией Львовной, а нам она рассказывала, что при рождении ей дали имя Малка-Мирьям. Из всех моих бабушек и дедушек бабушка Маня прожила в нашей семье более 19-ти лет. И, несмотря на такой, достаточно большой срок, у меня сохранилось очень мало информации о ее жизни до приезда в нашу семью. И став взрослым, уже после ухода бабушки из жизни, я много раз упрекал себя за то, что мало расспрашивал ее, не стремился как можно больше узнать о ее жизни в детские и молодые годы. 

Бабушка родилась в Нежине 28 мая 1883 года. Она была старшей дочерью в семье. Когда ей было 13 лет умерла ее мама, родив до этого 8 детей. Все хлопоты и заботы о младших легли на ее плечи, пока отец, Лейвик Дененбург не женился на молодой девушке, сосватанной где-то в маленьком местечке. Звали девушку Тайбл. К счастью, Тайбл и Маня подружились, разница в возрасте была около 5-ти лет. При таком семейном положении о серьезной учебе не могло быть и речи, хотя бабушка стремилась к знаниям, освоила русский язык и могла читать литературу. Она была очень красива, стройная фигура, синие глаза, приветливое лицо. Ей еще только минуло 20 лет, когда она вышла замуж за Давида Бейлина, который был старше ее на 9 лет. В декабре 1904 года у них родилась дочь Броха, а уже в январе 1906 года она родила второго ребенка-мальчика. Назвали его Зальманом (Зямой). Роды были сложными. Ребенок весил 14 фунтов (более 5-ти с половиной килограмм), и, видимо, было кесарево сечение. Из-за этого бабушка больше не имела детей. У нее не было какой-либо профессии, кроме способности управляться с домашним хозяйством, заниматься воспитанием и ухаживать за мужем и детьми. Кроме этого, она помогала мужу в его магазинчике. Из-за ее человеческих качеств и внешней привлекательности к ней хорошо относились соседи, и не только евреи, но и русские, и украинцы. Это особенно проявилось в годы лихолетий Гражданской войны и частых погромов, которые на Украине происходили при постоянной смене приходивших властей-петлюровцев, деникинцев, бандитов. И соседи прятали Маню и ее детей-то в сараях, то на чердаках, то в нужниках. И папа вспоминал, как они сидели, притаившись в сарае, а хозяйка двора, Чуяниха, во весь голос приветствовала очередных погромщиков криком: «Бей жидов, спасай Россию!»

Я уже рассказывал о том, что бабушка и дедушка переехали в Ленинград в начале 30-х годов. Там их застала война и ленинградская блокада. В то время они жили в небольшой квартирке на 1-м этаже дома на Средней Подьяческой улице. Кстати, когда мы уже всей семьей собрались в Ленинграде, где-то в начале осени 1955 года папа взял меня с собой, видимо, он не помнил точного адреса, и мы ходили в районе Подьяческих улиц, и это было совсем недалеко от Гражданской улицы, на которой наша семья жила в тот момент. Мы заходили в какие-то дворы, папа пытался что-то вспомнить. Я не знаю, бывал ли он в Ленинграде до войны, но в тот раз мы ушли ни с чем. 

Бабушка с дедушкой остались в Ленинграде, и на их долю выпала самая трудная зима 1941-1942 года. Я уже упоминал о знаменитом письме из блокадного Ленинграда. Искренне считаю, что полную копию этого письма нужно включать в любой серьезный текст, посвященный истории нашей семьи. Еще одно трагическое обстоятельство, связанное с этим письмом. Пока бабушка его писала, дедушка умер. Она осталась одна, в пустой холодной квартире. В один из дней из комнаты, где лежало тело дедушки, вдруг раздался голос. Ослабевшая от голода, холода и горя бабушка была потрясена и испугана. Оказалось, что заработало радио, которое до этого момента продолжительное время молчало. 

Когда в Омск пришло известие о смерти дедушки, папа через военный комиссариат сделал запрос в Ленинград и ходатайство об эвакуации. И через некоторое время бабушку через Ладогу переправили на Большую землю. Когда она приехала в Омск, то ни папа, ни мама не могли ее узнать, настолько она была измождена. И ко всему, невероятно распухли ноги. Последствия этих страданий увидел и я, когда бабушка в 1948 году приехала жить к нам в Николаев. У нее были заметно распухшие ноги, деформированы ступни, ей приходилось заказывать обувь в ортопедической мастерской. 

Какое-то недолгое время бабушка прожила в Омске, а затем переехала в Ташкент, где в эвакуации находилась ее дочь Броня со своими сыновьями, 16-ти летним Эммой и 3-х летним Ромой. И до лета 1948 года бабушка жила в семье своей дочери.

В нашу семью бабушка Маня приехала летом 1948 года. Мы уже жили в Николаеве. У нас была отдельная 2-х комнатная квартира в доме офицерского состава, И мы жили вчетвером – папа, мама, Талочка и я. Старшая сестра Зоря, окончив 1-й курс Университета в Томске, перевелась в Ленинградский педагогический институт имени Герцена и жила в семье тети Брони, в комнате большой коммунальной квартиры по адресу улица Петра Лаврова, дом 31 квартира 10. 

Лето 1948 года было первым за многие годы временем, когда почти вся наша семья собралась в одном месте, и стала налаживаться мирная жизнь. И все это совпало с большим семейным событием. В середине лета, наверное, в июле, к нам приехали гости из Ленинграда. Это был настоящий праздник. Приехала Зоринька, старшая любимая сестра, приехали тетя Броня, ее муж – дядя Беня, их младший сын Рома (он был старше меня на два года), и приехала бабушка Маня, мама моего папы. И бабушка приехала не просто погостить, а приехала, чтобы остаться постоянно жить в нашей семье, в семье своего сына. 

Мне как раз исполнялось 7 лет, предстояло идти в школу. 

Думаю, что переезд бабушки на новое место, устройство жизни в новой среде обитания далось бабушке не легко. Надо сказать, что повседневным воспитанием и обиходом детей в нашей семье занималась, в значительной степени, мама. Папа, зам. командира полка по политчасти, всегда был занят на службе, у него был, как потом говорили, ненормированный рабочий день. 

Так вот, наша мама была очень добрым, деликатным, щепетильным человеком и прививала нам с детства такие качества, как уважение к старшим, умение вести себя достойно, быть аккуратными, чистоплотными и т.д. И мы сразу получили от нее «установку» на уважительное отношение к бабушке. Это выражалось и в обращении к бабушке на вы. И с появлением бабушки наша жизнь продолжилась в спокойном, слаженном ритме. Иногда возникали какие-то вспышки, но, естественно, никаких скандалов, никакой ругани не было. И все-таки, какое-то напряжение во взаимоотношениях мамы и бабушки иногда просматривалось. Думаю, что истоки этих напряжений шли от молодых лет мамы и папы. Они познакомились в возрасте 15-16 лет, какое-то время учились вместе. Потом папа начал самостоятельную рабочую жизнь, а мама поступила в Нежинский педагогический институт. Возможно, что папины родители, дедушка Давид и бабушка Маня не очень одобряли выбор сына. Папа – стройный, высокий (182 см. роста), красивый городской парень. А мама-маленькая (150см.) скромная девушка, с их точки зрения, деревенская (хотя мама училась в Нежинской гимназии Крестинского). И, наверное, эти настроения старших оставили след на всю жизнь. 

В связи с приездом бабушки в нашу семью, появилась еще одна особенность в нашей жизни. У бабушки были две старые, еще дедушкины, молитвенные книги. И по определенным дням она садилась у окна и читала вслух на непонятном нам языке. И мама строго предупреждала нас, чтобы мы не мешали бабушке. 

Кроме того, когда наступило время еврейской Пасхи, мои родители, будучи безусловными атеистами и светскими людьми, всемерно помогли бабушке провести этот важный для нее праздник подобающим образом. 

Была тщательно прокипячена вся посуда, которой пользовалась бабушка. Мама помогала замесить и раскатать тесто для мацы. Папа смастерил колесико для прокалывания отверстий в тесте. Это колесико он вырезал из крышки консервной банки, и укрепил его на специальной рукоятке. И к нужному времени маца была испечена. В послевоенном Николаеве не было возможности где-то достать мацу. Думаю, что эти хлопоты помогали бабушке быстрее освоиться в нашей семье

Не могу сказать, что бабушка была строгой, но и лаской по отношению к нам она не отличалась. Ее мысли и переживания, в большей степени, были связаны с семейными делами ее дочери, моей тети Брони. Недаром бытует народная мудрость – «дети дочери ближе детей сына». И я имел неоднократно возможность на своем опыте это познать. К нам в Николаев на лето приезжал младший сын тети Брони-Рома. И мы все лето проводили в дружеской компании с соседскими по дому ребятами. Ромка был хорошо развитым, смышленым, контактным подростком, тем более, коренным ленинградцем. И вот гденибудь на лестничной площадке начиналась возня, какая-нибудь шумная игра, перебранка. Кому-то доставались тумаки, подзатыльники, кто-то кричал, иногда раздавался плач. Мне, как младшему по возрасту, естественно доставалось чаще. Ромку все-таки, как гостя, приезжего из Ленинграда, обижали редко. Так вот, на мои крики и стоны бабушка никогда не выходила из квартиры на лестничную площадку, чтобы разобраться, успокоить, если надо защитить. Но стоило Ромке немного захныкать, как бабушка выскакивала на лестничную площадку и тут же наводила порядок или уводила обиженного внука домой. Положить Ромке в тарелку лучший кусок-я точно не помню, но, кажется, и такое было. Должен честно сказать, что специально об этом я никогда не говорил с мамой, может быть, моя сестра Талочка, она старше меня на четыре с половиной года, что-то могла сказать. Я на бабушку не обижался, и жили мы с ней, в общемто дружно И, хотя я говорил ей вы, но со временем слово «бабушка» трансформировалось в «баашка». 

Когда мы переехали в Выборг, то первое время жили в одном из казематов старинного замка, а бабушка осталась в Ленинграде и жила в семье своей дочери.

В конце зимы 1953 года мы переехали в квартиру жилого дома, стоявшего на улице Тургенева, и бабушка приехала к нам. К этому времени моя средняя сестра Талочка уже была студенткой музыкального училища имени Римского-Корсакова и жила в Ленинграде. 

Наша квартира в Выборге была трехкомнатной. В одной комнате жила семья старшего лейтенанта П. Н. Кузнецова, его жена Евгения Спиридоновна и две дочки, Наташа и Валя. А наша семья занимала другие две комнаты. У нас с бабушкой на двоих была совсем маленькая, узенькая комнатка. Жили мы с бабушкой дружно. 

Папа, начиная с конца апреля постоянно находился в летнем лагере, в Бобочино. Мама уезжала летом в Ленинград на курсы усовершенствования учителей, иногда брала меня с собой. 

А летом в 1953-м и 1954-м годах я почти по месяцу находился в пионерских лагерях. Так что у бабушки было не так много домашних забот. Запомнилось что, когда в конце лета мы с бабушкой оставались одни, она очень вкусно готовила жареную капусту с молодой картошкой. 

Папа демобилизовался из рядов Советской Армии в конце 1954 года. С помощью обмена удалось получить комнату в коммунальной квартире, в доме №84 на Обводном канале, в Ленинграде. Папа с бабушкой переехали туда. А мы с мамой остались в Выборге. Маме надо было доработать учебный год, чтобы получить право на пенсию по выслуге лет за педагогический стаж.

А я должен был завершить учебу в седьмом классе и получить соответствующее свидетельство. 

И полгода мы с мамой жили в маленькой комнатке. 

На зимних каникулах мы вчетвером жили несколько дней в доме на Обводном канале. 

В то время широко отмечалось 50-летие первой русской Революции. И по радио шли регулярно передачи, посвященные революционным событиям 1905 года. И наслушавшись этих передач, бабушка как-то сказала папе:» Зяма, а ты помнишь, как у нас в Нежине казаки с нагайками скакали по улицам?». Услышав это, папе стало очень весело, так как он родился в январе 1906 года. И потом он нам рассказывал эту историю, и мы все смеялись. 

Летом 1955 года наша семья, наконец, собралась вся вместе. Мы стали жить в небольшой   комнате коммунальной квартиры, на втором этаже дома № 12 по Гражданской улице. 

Бабушка любила читать, причем, она читала книги вслух. Я иногда позволял себе шалость. Подкладывал бабушке другую книгу и смотрел, что будет дальше. Бабушка одевала очки, открывала книгу и начинала читать. Через несколько прочитанных строк она обнаруживала подмену. Мне становилось весело, я возвращал ей нужную книгу. Она не обижалась и не сердилась на меня.

Было еще одно важное дело в семейном обиходе, которым бабушка занималась постоянно и основательно. Она умела очень искусно штопать носки. Как правило, такая штопка требовалась в первую очередь для больших папиных зимних носков. У меня перед глазами стоит картина, как бабушка Маня в своих круглых очках сидит на своем диванчике, обложенная ворохом носков и клубков ниток, и с помощью стаканчика штопает очередной носок. У нее была своя технология, когда штопка накладывается перекрестными стежками, и в итоге она получается очень прочной и долговечной. 

И даже сегодня, где-нибудь на даче в старых вещах можно найти старые носки с бабушкиной штопкой. 

В нашем доме, в полуподвальном помещении располагалась булочная, поэтому купить хлеб и булку было удобно в любое время. 15 октября 1955 года в Ленинграде произошло очень сильное наводнение. Мы все впервые стали свидетелями и участниками такого события. В течение нескольких часов вода в Неве поднялась почти на три метра, и нашу улицу затопило. Во дворе дома уровень воды был по колено. Затопило и булочную. Потом несколько недель она не работала. Помимо общего переживания, это обстоятельство особенно огорчило бабушку. 

В январе 1958 года мы переехали в коммунальную квартиру в доме №17/8 по Гражданской улице, заметно улучшив жилищные условия. До ближайших булочных было 3-4 минуты ходьбы, и бабушка иногда могла сама сходить и купить хлеб или булку. Я об этом пишу, потому что у нее со временем укрепилась привычка перед сном заглянуть в шкафчик, в котором находилась хлебница и убедиться, что в доме есть хлеб. 

С годами стали все больше проявляться последствия тех страданий, которые бабушка пережила в блокадные месяцы. 

Когда после службы в Армии я женился и переехал жить к Соне в квартиру на канале Грибоедова, это в двух минутах ходьбы от дома на Гражданской улице, то часто заходил проведать родителей. Иногда заставал бабушку, стоявшую у входа в дом. Она меня не всегда узнавала. У нее начал прогрессировать склероз и то, что теперь именуется старческой деменцией. И в те годы состояние ее здоровья заметно ухудшилось. Основная нагрузка по уходу за бабушкой легла на маму, что в условиях коммунальной квартиры было очень непросто. 

Бабушка Маня умерла 17 декабря 1967 года. Ей было 84 с половиной года. Впервые в жизни мне пришлось непосредственно участвовать в организации похорон. Рано утром я поехал на Владимирский проспект, где находился специализированный магазин ритуальных услуг. Несмотря на то, что я понимал всю ответственность и важность того, что мне предстояло совершить, чувство предубеждения и даже страха от необходимости прикоснуться к похоронам не покидало меня. 

Народу в магазине было много, поэтому быстро все оформить и соблюсти все формальности не представлялось возможным, а находиться в окружении венков, гробов и прочих ритуальных предметов было явно не комфортно. Но я, конечно, сделал все что требовалось, и только потом пришло осознание того, что такие хлопоты составляют неотъемлемую часть человеческого бытия, и надо относиться к этому спокойно и рационально. 

Когда мы приехали на Еврейское кладбище и подошли к месту погребения, а был очень морозный день, то оказалось, что могильщики только начали свою работу. Я сразу же присоединился к ним и ломом долбил замерзшую землю, чтобы как можно быстрее завершить работу, подготовить могилу и не дать замерзнуть моим родителям и тем, кто пришел проводить бабушку в последний путь. 

Видимо, надо дожить до преклонного возраста, чтобы получить возможность или способность глубоко разобраться или объективно оценить историю жизни близкого человека. 

Бабушка Маня прожила в нашей семье 19 лет. Когда ее не стало, мне было 26 лет. И только теперь, когда я пишу эти воспоминания, я начинаю понимать особую историю ее жизни. 

Те, кто пережил блокаду в зрелом возрасте, на мой взгляд, получили поражающий психику и физиологию человека удар, незаживающую эмоциональную рану. Бабушке было тогда 58 лет. Она потеряла своего мужа, с которым прожила почти40 лет. И потом ей пришлось жить сначала в семье дочери, потом в семье сына. А в возрасте 75-ти лет она потеряла свою любимую дочь, мою тетю Броню. 

Мне кажется, что ее уже взрослые родные, озабоченные в те годы повседневными заботами, а тем более внуки не могли понять всю глубину потрясений, выпавших на ее долю. 

Несмотря на все переживания, бабушка Маня сохраняла долгие годы бытовую работоспособность, помогала в меру сил своим близким. 

Письмо дедушки Давида

9/1-1942/г. Здравствуйте мои дорогие родные мы вам этими днями посылали 2 открытки и телеграму, и поздравили с новым благополучным и счастливым годом не удувляйтесь [sic!] что мы сразу разщдерлились [sic!] это т[а]к просто, т[а]к сердце что то велит. А вы детки дорогие платите нам взаимностью, вы нас очень выголодали в этом отношение. Мы очень обеспокоенны относительно болезней детей. Хотя ты Броничка успокаиваешь нас о здоровье Талуси, но о Ромочки ты нас очень напугала, что мы не можем никак успокаиватся пока не услышим от тебя о его здоровья, что и просим немедленно телеграфировать о нем. И почему ты Броничка все врем[я] не пишешь нам ничего абсолютно о себя, к[а]к там жизнь твоя протекает, к[а]к с продовольствием, о службе я не спрашиваю, ибо я сам понимаю, что ты завязана руками и ногами ребенком и хозяйством. Но я очень беспокоюсь за тебя, чтобы не осталась без средств … Безденежным на чужбине очень плохо быть. О нашем положение я и мама уже писали немного, но еще раз. 

[...] повторно,мы теперь оба домоседы, под стуком-груком в темноте, и прочее и прочее. Сидим выглядаем и выжидаем лучшую будущность, авось каким нибудь неожиданным сверхъестественным чудом блеснет солнышко счастливого исхода этой зверской убийственной мировой войны которую навязывали эти лютые людоеды, но будем надеяться что мы их победим, разумеется если у нас хватит силы пережить и переносить на себя всех этих тяжестях которых мы увы переживали и переживаем сегодняшний день, и которых нам еще предстоит переживать в будущем, о-о страшная еще перспектива рисуется впереди, теперь 2/Вом ночи, к[а]к раз радио передает возвание Н. Кинд. Молотова о злодеяниях гитлеровцев, просто один кошмар. Прошу пусть Соня напишет хотя несколько слов.

Будьте здоровы целую папа дедушка. 

Письмо бабушки Мани  

28 марта) Дорогие мои любимые Дети! Все, Дорогой Зяма получили твои телеграмы молнie (?) была в том учрежденiе где ты писал у коменданта города они мне ответили что ранше они вакуировали а теперь через военкомате то я и туда исходила то мне ответили подайте заявленiе с вашего раена и приложите телеграму будем вас тогда вакуировать но дело еще не зависить оних у меня еще хужее горе папа очень заболел вопервых почками он уже давно болеет прчками но когда было тепло и питанiе ему подходило то он был еще молодцом а теперь не то и не другое одне кости остались унего лежит в постели уже скоро 3 месяца никуда [не] может повернутся то можете представить мое горе одинокое

2. а еслиб вы на меня посмотрели то мне уже можно дать 80 лет у меня только одне кости остались ноги очень болят но я еще держусь на ногах надо ухаживать за таким больным подай и прими но не думайте Дорогiе мои любимые Дети что мне тяжело нет еслиб он только выздоровел но сказать трудно я сегодня выписала врача но когда он придет а если что нибудь припишет то не достать словом можно мне позавидовать такую старость 

Я все думаю доживу я дотех пор что сумею милые дети с вами увидется или нет мне очень обидно нескем поделится все для нас чужие никому нет дело а Буничи те которые в Ленинграде другие могли  

3. нам чем нибудь помочь то они только для себя сколько Беня и Броня делала для них но теперь я не знаю что и делать. Дайте совет надо не быть в заблужденiем надо на это посмотреть здраво к[а]к ты Зяма расписал одной смерти не миновать а другой не бывать, но будет очень обидно если я еще лягу кто за мной будет ухаживать тут то мне страшно яб всетаки хотела дожить с вами увидится и поделится пережитым. 

Очень злой враг он нам покою не дает, мы все ленинградцы уверенны что он унас голову потеряет наш враг но пока приходится от него терпеть. Очень интересно жить до победного конца я уверенна что

4. скоро это будет победа за нами надо к[а]к нибудь держаться если удержимся ну теперь напишу про Броню я от нее тоже имела телеграму и много писемь но письма по 2 месяца и по месяцу но получили одно письмо получили она писала когда Соня с детьми уехала с Ташкента она там пишет просто видно со слезами, она дорогiе мои родные сегодня уехала Соня с детьми от меня я осиротела без Сони пролитело 3 месяца что Соня была около меня какое это было для меня счастье я небыла одинока мы другш другу помогали а теперь я остала к[а]к сирота ей там видно мед не пьется к[а]к бы я хотела ее видет я только
5. плачу на ее судьбу такая суровая не знаю за что ей это следует она ведь очень сучувствуещей человек я только одним довольна что Эмма работает она пишет что его не узнать он стал серьезным парнем и работает хорошо отдает ей деньги, только она писалак Дуси Бененой сестре что она начала детям питание уменшать потому что не хватает на жизнь еще масло этого то она пишет посылает старикам Бененым и пишет ей что на дальнейшем не знает к[а]к будет. Ну к[а]к вам это норовится пусть ихнее дети помогают а ей куда теперь кто ей поможет еслиб я была с ней то она могла пойти работать а так она не может
6. комната унея проходная она писала что унея украли много вещей коротко говоря переживанiе большое. Дорогие мои пишите ей часто не оставляйте ее быть одинокой от Бени ничего она не имеет теперь Броня пишет к[а]к она скучает за вашими детьми она пишет миленькiй сынок это не ребенок а цветочек и вообще очень хорошие дети мне не сужденно увидит вас к[а]к мне это больно и когда этот час настанет что я сумею вас увидит, а Папа все мечтает вас видет если доживем, сижу и пишу вам письмо и думаю какая одинокая нескем слово выговорит Папа все спит я все одна. Только ухожу в магазин или за водой а то он из глаз меня не пускает от себя всетаки прожили в вместе столько лет 38 или 39 лет жилиь между собой хорошо он меня жалел все годы и я тоже все годы ему помогала ему работать, а теперь надо стирать и ухаживать за таким больным это не так легко при теперешнем временем и питанием а……лехеммовича часто не бывает

[8] 

 как нам тяжело без него ну кажется все написала поделилась с вами к[а]к будто поговорила по душам, ну теперь оставайтесь здоровы мои милые дети прошу Соничка напиши нам тоже пару слов целуй милых моих внуков если до живу то может увидимся … целую вас всех Мама 

Привет от папы целует вас крепко так он меня просил написать внуком целую бабушка 

29) марта Дорогiе мои вчера начала писать письмо и папа еще просил меня написать вам привет он себя очень плохо чувствовал он последнее время не чувствовал к[а]к у него ослабели силы но я не ожидала что он 29 утром умер к[а]к я это переживу

Дорогие мои милые что мне теперь делать напиши мне сейчас ответ я пишу и не знаю что какая я теперь несчасная осталась.одна в одельной квартире кончаю писать у меня больше сил нет он умер очен[ь] тихо целую Мама.

Судьба распорядилась так, что несмотря на все перипетии военных лет у нас в семье сохранилось это письмо, которое бабушка начала писать 28 марта 1942 года.

Решив написать и опубликовать историю о письме из блокады, я не могу не рассказать и о блокадной истории моей незабвенной спутницы жизни, моей Сонечки.

Когда судьба свела нас в 8-м классе 257-й средней школы города Ленинграда, то через некоторое время мне стало известно, что отец моей одноклассницы Софьи Майминой погиб на войне. Для меня, советского юноши, это было очень важным обстоятельством, серьезно влиявшим на отношение к этой девушке. Но в то же время, сведения о том, что Софья совсем маленьким ребенком все годы блокады находилась в Ленинграде, и вся блокадная история ее семьи оставались в тени. И это соответствовало общей обстановке в стране в те годы.

 Но со временем блокадная история Ленинграда стала привлекать все большее внимание государства, средств массовой информации, большинства граждан нашей страны и многих зарубежных стран.

И сегодня становится особенно ясным, что память о блокаде Ленинграда, память о сотнях тысяч людей, погибших в осажденном городе и память о тех, кто пережил те ужасные годы, бесценна и свята.

И все, что рассказано в этой книжке посвящается памяти о блокаде Ленинграда.

У каждой ленинградской семьи, пережившей блокаду Ленинграда, своя особенная история.

Я и моя жена Бейлина (Маймина) Софья Моисеевна – мы оба родились в 1941 году. Таких, как мы, у нас принято называть детьми войны. Этот рассказ в значительной степени посвящен истории семьи моей жены.

Софья родилась в Ленинграде незадолго до начала войны и всю войну, и в том числе все время блокады, прожила в родном городе. И хотя она была совсем маленьким ребенком, но память на подсознательном уровне, в личных ощущениях, в семейных историях и воспоминаниях старших оставила тяжелый, неизгладимый след на всю дальнейшую жизнь и судьбу ее самой и ее родных и близких. И сколько бы ни прошло времени с той поры эта память дает знать о себе.

Весной 1990 года по приглашению наших немецких друзей-семьи Виссенбах из Майнца (Финтен) мы – Софья, наша 14-летняя дочь Анна и я – были у них 2 недели в гостях. В один из дней нас пригласил господин Рейнхард Аппель, известный западногерманский журналист, бывший шеф-редактор ЦДФ (ZDF) посетить город Бонн, в то время столицу ФРГ. С господином Аппелем я познакомился во время проведения телемоста Ленинград-Майнц в октябре 1987 года, он был ведущим со стороны ФРГ. Г-н Аппель показал нам город Бонн, его окрестности, а также провез нас в Кельн, где мы также осматривали город и посетили знаменитый Кельнский собор. Там произошло примечательное событие. К г-ну Аппелю подошел, видимо, его какой-то знакомый, уже достаточно пожилой человек. Узнав, что мы гости из Советского Союза, из Ленинграда, он оживился и стал рассказывать о том, что он тоже был под Ленинградом, то есть участвовал в боях у нашего города.

 Я, понимая о чем идет речь, постарался отвлечь внимание моей жены, так как возникшая ситуация могла вызвать у нее очень тяжелую реакцию. Ее отец, Маймин Моисей Нафтольевич, погиб на фронте в феврале 1943 года, защищая Ленинград, защищая свою семью, оставшуюся в блокированном городе. Память о погибшем на войне отце, которого Софья практически не помнила, всегда вызывала у нее глубокую печаль и негативное отношение к немцам – виновникам его гибели. А здесь, в шаге от нее стоял конкретный человек. Возможно, стрелявший в ее отца.

Софья была третьим ребенком, третьей дочерью ее родителей Марии и Моисея. Ее отец – Моисей Маймин в 1939 году был призван из запаса в Красную Армию и участвовал в войне с Финляндией. С войны вернулся в 1940 году живым и здоровым. Имея к тому времени двух дочерей – старшую Римму (1932 г.р.) и младшую Любу (1935 г.р.), он очень хотел, чтобы у них родился сын. Но 8 апреля (за два с половиной месяца до начала войны) родилась еще одна девочка, ее назвали Софьей.

В первые дни начавшейся войны Моисей был призван Петроградским районным военным комиссариатом и ушел на фронт, воевал под Ленинградом. Его семья – жена Мария и 3 дочери остались в городе. Тогда они жили в двух комнатах коммунальной квартиры на Посадской улице. В Ленинграде в это же время жили родственники – сестры Моисея Зелда, Хана, их семьи, мужья, дети, племянники. Когда замкнулось кольцо блокады, в городе остались Мария с детьми, ее пожилая мать и тетя Хана со своим мужем Романом Струнским, который по состоянию здоровья был невоеннообязанным.

 С приближением зимы и наступлением блокадного голода положение семьи Майминых стало усложняться. Отец, воюя на Ленинградском фронте, несколько раз приезжал навестить семью, передавал часть своего пайка. К началу 1942 года ситуация резко ухудшилась. Умерла бабушка, и сама Мария тяжело заболела. 3 маленьких девочки остались без постоянного ухода и присмотра. Младшая Софья, будучи еще грудным ребенком, требовала особого ухода, питания, тепла и заботы. Встал вопрос о помещении их в детский дом и эвакуации, уже действовала Ладожская дорога жизни. Но это было очень опасно, и многие люди погибли на пути в эвакуацию. И тут свое слово сказала тетя Хана. У нее не было своих детей, но она по природе человек исключительно добрый, отзывчивый, сердечный и ответственный, взяла на себя заботу о племянницах. В первую очередь она убедила своего мужа, что младшую племянницу, Софочку нужно взять к себе в дом. Они жили тогда на Мойке в доме №37, рядом с Дворцовой площадью. И она таки взяла к себе Софочку и стала на всю жизнь ей второй мамой! А за двумя старшими племянницами она стала присматривать, навещала их постоянно. Это было очень нелегким и порой опасным делом. Приходилось иногда переходить Неву по льду, бывало и под обстрелом.

Однажды, когда она шла по Кировскому (Троицкому) мосту осколок снаряда поранил ей ногу. К счастью, ранение оказалось легким, и все обошлось благополучно. Во время одного посещения брата они устроили старших девочек на некоторое время в детский приемник (как она по старинке говорила "очаг"). В таких очагах блокадных детей подкармливали, подлечивали, занимались с ними. В другое время она по возможности забирала племянниц к себе домой, и тогда все три сестры встречались, общались, играли в общие игры.

Сегодня хорошо известны и описаны в воспоминаниях свидетелей и в художественной литературе, в документальных и игровых фильмах те нечеловеческие условия, в которых жили ленинградцы во время блокады. Все это в полной мере досталось на долю и Софьи, и ее сестрам, и всем взрослым, жившим вместе с ними.

Тетя Хана работала дворником, несла ночные дежурства: дежурила при бомбежках и обстрелах и успевала заботиться и ухаживать за своими племянницами, по сути, спасая их жизни. Многие взрослые и дети болели дистрофией. Это коснулось и Софьи, которая до 3-летнего возраста не могла самостоятельно ходить. В те дни, когда сестры собирались вместе, средняя сестра Люба, чтобы помочь младшей сестричке прижимала ее к своему лицу, давала сосать свою нижнюю губу, и Софочка успокаивалась.

В то ужасное время у блокадников, особенно зимой, было две первостепенных проблемы, было два желания – еда и тепло. От голода и холода страдали и взрослые, и дети. В голове сверлила одна мысль – что-нибудь поесть. Искали разные возможности поесть и согреться. Иногда добрые соседи отдавали картофельную кожуру (очистки), в еду использовали столярный клей, разваривали сыромятные ремни и готовили студень. Чтобы как-то улучшить рацион питания люди пытались продать какие-нибудь ценные вещи или обменять одни продукты на другие, более полезные. Однажды Мария пошла к Ситному рынку, где всегда шла торговля. Она обменяла баночку рисовой крупы на 2 банки сгущенного молока. Ей очень хотелось, чтобы девочки пили сладкий чай с молоком. Когда она принесла банки домой и открыла первую банку, то внутри ее лежал серый песок и камешки. Тоже оказалось и во второй банке. К голоду примешалось страшное переживание – ОБИДА И ОТЧАЯНИЕ.

Чтобы натопить печь, согреть дом, приготовить еду нужны были дрова. И вот, однажды, Марии повезло: при разборке старого дома ей выделили большое бревно. Надрываясь, так как некому было помочь, она приволокла это бревно во двор, быстро сходила за старшей дочерью Риммой, попросила у дворника пилу, и они начали пилить. Ни особой сноровки, ни сил, ни у матери, ни у дочери не было, но мысль о том, что будут свои дрова, и можно согреться, пить горячий чай, подгоняла их и заставляла трудиться через силу. Дрова были запасены, но через некоторое время у Марии отнялась рука, наверное, это был инсульт, и ее положили в больницу. На некоторое время сестры перебрались к тете Хане. 

Бывали светлые дни, когда с фронта приезжал на побывку кто-нибудь из родственников, привозил 1-2 буханки хлеба, пару банок тушенки и еще чего-нибудь съестного. Это помогало переносить голод и холод.

Пережив первую, самую тяжелую блокадную зиму 1941-1942 гг., многие ленинградцы стали устраивать огороды в черте города, на территориях парков и скверов. Мария и Хана тоже раскопали несколько грядок, посадили овощи и картошку, чтобы было какое-то подспорье в еде. Старшие сестры Софьи по мере своих сил помогали маме и тете. 

В начале весны 1943 года была получена справка («похоронка» – как ее называли в народе), в котором сообщалось, что Маймин Моисей Нафтольевич погиб – умер от ран в районе поселка имени Морозова на Ладоге.

В то время Мария сильно болела и ей сразу не сообщили об этом. Знали только тетя Хана и старшая дочь Римма. Судьба жестоко обошлась и с Марией, и с тремя ее дочерьми, потерявшими отца. И если Римма и Люба видели и помнили своего папу, то младшая Софья так и осталась на всю жизнь без отца, которого не могла запомнить. 

По сохранившейся фотографии можно увидеть, что она очень похожа на погибшего на войне отца.

Всю блокаду, всю войну и Мария с Риммой и Любой, и Хана с Софочкой прожили в Ленинграде. Они остались живы. Девочки выросли, у каждой сложилась своя взрослая жизнь, свои семьи, своя работа. Выросли дети. Растут внуки. У Любы уже растет правнук. Мама Мария умерла в 1990 году в возрасте 80 лет. Тетя Хана, оставшись на всю жизнь второй мамой для Софьи, помогала растить ее детей, заботилась о них как о своих родных внуках, умерла в возрасте 88 лет в 1991 году.

Тяжелые воспоминания о войне и времени блокады, благодарная память о погибшем на фронте отце, об этих женщинах останется в наших сердцах навсегда, и мы передаем своим детям и внукам нашу память и трагическую и в то же время светлую историю о жизни и подвиге их прадедушки и прабабушек.

Завершая эту памятную историю, я должен сказать, что помимо той трагической ситуации, которая связана непосредственно с письмом из блокады, поразительным является то, что моя бабушка Маня, будучи совершенно далеким от политики человеком, выразила глубоко патриотические чувства: 

«Очень злой враг он нам покою не дает, мы все ленинградцы уверены, что он у нас голову потеряет наш враг но пока приходится от него терпеть очень интересно жить до победного конца я уверена что скоро это будет победа за нами надо как-нибудь держаться».

И эти ее слова, сказанные в марте 1942 года, и сегодня звучат актуально и как посланиезавещание потомкам.